Dark side of the moon

Окно тихо поскрипывает, когда Дима открывает его нараспашку. Сзади кто-то ворчит, мол, Дубин, документы сейчас все улетят, закрой, но Дима не обращает внимания. Перед ним – настежь открытое окно и ощущение свободы.  Ладони пачкает побелка, когда Дима залезает на подоконник, расталкивая ботинками поникшие горшки герани. Встаёт во весь рост.  Двор-колодец затхлый и тихий. Машины внизу, лавочки с бабушками. А Диме, может быть, хотелось бы, чтобы волосы красиво растрепал ветер, чтобы прошёлся по лицу, смывая этот чёртов день и всю его, Димину, никчёмную жизнь.  Да вот только ветра нет. И желания жить нет тоже.  Дима выдыхает коротко. И с улыбкой делает шаг вперёд.  Тело громко чавкает о бетон, как мешок с тестом, хрустит разбитая голова. Кажется, кто-то кричит – бабушка, кормящая голубей, или… — Это Дима! Дима! — Дима? Дииимк, что с тобой? Ты тут вообще? Дима моргает – и вот он уже не размазан по земле под окнами, а снова в душном опенспейсе полицейского участка. На столе сидит Цветков – машет руками перед его лицом, зовёт его – видимо, давно уже, потому что на лице его огромными буквами написано нетерпение.  Дима промаргивается и улыбается натянуто.  Да, он всё ещё здесь. А жаль.  — Прости, Кость, задумался. Голубь... смешной, — Дима вместе с Цветковым какое-то время наблюдает за тем, как пухлый деловитый голубь вышагивает по внешней стороне окна. Шагает, важничает, перышки чешет. Чтобы затем тупо шагнуть вниз.  Костя вздрагивает почему-то и ругается на пернатых крыс.  А Дима завидует. Дима тоже так хочет. Но Диме нельзя – у него в напарниках вчерашний выпускник, десяток нераскрытых дел, да и... Август. Август будет грустить.  — Что ты там говорил? — переспрашивает он у Цветкова, устало поправляя очки.  Пора возвращаться в реальность.  Белая пелена застилает глаза, в голове гудит старой трансформаторной будкой. Дима вжимается спиной в кафель, жмурится до звёздочек перед глазами. Сегодняшнее дело выбило его из колеи, перекрутило через мясорубку. Диму почти тошнит – от своей неспособности что-то сделать, от того, что ребёнок до сих пор находится в семье, где над ним откровенно издеваются, а опеке плевать, от того, что он видит в глазах девочки тот же потухший страх, что горел в его, Диминых, глазах.  Злость, отчаяние, боль рвутся наружу, и Дима бьёт со всей силы кулаком по плитке. А потом ещё раз, ещё раз, и ещё.  Костяшки обжигает тупой болью, с хрустом смещаются кости, лопается кожа. Дима открывает глаза – на кафеле кровь.  “Так нельзя. Кто-то увидит” – с каким-то ледяным спокойствием говорит внутренний голос. Он ведь не дома, он в полицейском участке – заперся в туалете, сбежал, как трус.  И Дима кивает сам себе – нельзя, увидят.  Следующий удар приходится по бедру.  Дима с садистким удовольствием, с силой бьёт себя по ногам, стискивает зубы до скрипа – так, чтобы с них не сорвался ни один всхлип.  По щекам бегут горячие дорожки, а в очках всё расплывается, но промахнуться сложно – вот он, вот руки, вот ноги, ничего сложного, простая, понятная траектория.  Даже привычная в какой-то степени.  Ноги гудят, как после долгой ходьбы, но Диме плевать – он бьёт, и бьёт, и бьёт, нанося удар за ударом. Оставляя зеленоватые потёки синяков – как поплывший рисунок акварелью.  И кажется, что с каждым новым ударом ком в груди… нет, не становится легче. Просто его становится немного проще нести.  — Dimochka, mi amor, что у тебя на запястье? — спрашивает вдруг Август, откладывая вилку.  Металл звонко цокает о фарфор. Дима вздрагивает невольно и улыбается тут же – механически, словно кукла. Смотрит сам на своё запястье – словно не понимает, о чём говорит Август.  Конечно же, он понимает.  — Это?... — Дима подёргивает рукав пижамы вниз, словно пытаясь скрыть следы на коже, так неосторожно выглянувшие, когда он задрал руку, но Август не даёт – перехватывает его ладонь мягко, осторожно задирает ткань вверх. — Да комары этим летом лютые просто… Закусали меня, — со смехом жалуется Дима, морщась невольно, когда Август аккуратно, едва касаясь, проводит по разодранной коже подушечкой пальца. — Я и расчесал во сне, наверное. Прости.  Не говорить же, что по дороге домой, пытаясь отвлечься от назойливых мыслей, Дима ногтями царапал запястья – с такой силой, что до сих пор под ногтями остались чешуйки кожи. Что он шёл по улице, расчесывая руки, и улыбался. Потому что так легче было. Хоть ненадолго.  — За что тебе извиняться? — тут же смотрит на него удивлённо Август, и Дима прикусывает язык.  Не за что, конечно.  Господи, есть за что.  Вина сжирает изнутри – он врёт человеку, который о нём заботится. Который целует его запястье и встаёт, чтобы принести эластичный бинт (“Чтобы больше не расчёсывал, а то занесёшь инфекцию, Дима. Не спорь.”) В следующий раз, не дожидаясь вопросов, Дима превентивно врет уже сам. — Веришь? — со смехом произносит он, падая рядом с Августом на диван. — Сегодня кошку с дерева доставал. А она мне все руки расцарапала, — и, приподняв рукав рубашки, Дима демонстрирует мельком царапины.  Внутри сжимается колкая пружина. Не поверит же. Поймает на лжи. Разочаруется, уйдёт.  “Кому ты такой нужен? Сломанный, разрушенный… сам себя калечащий?”.  Август только ахает, увидев порезы на руках. Коротко касается коммуникатора в ухе, приказывает принести аптечку. Димину руку аккуратно за запястье берёт, рассматривая со всех сторон.  И Диме страшно.  — Тебе прямо повезло, — произносит вдруг Август с нечитаемой интонацией.  — Ты о чём? — улыбается Дима вдруг дрогнувшими губами. Страх расползается по грудной клетке липкой паутиной, сжимает – не выбраться.  — Кошка прямо… как это по-русски, almost like using a ruler. Так аккуратно тебя поцарапала, — замечает Август негромко. Смотрит на Диму внимательно, чуть нахмурившись.  Порезы как на подбор ровные и аккуратные. И горизонтальные. Исчерчивают всё предплечье, делая Димину руку похожей на ветку берёзы.  Сломать бы – наверное, также хрустела бы.  — Повезло, — отвечает Дима коротко, отводя взгляд. Может, какой-то наивной, глупой, эгоистичной до ужаса частью себя Дима даже ждет, что Август поймает его на лжи. Что заметит, что длинные полосы на руках больше похожи на следы от канцелярского ножа. А ведь Дима даже не помнит, как нож оказался у него в руках, в голове было слишком шумно от тысячи мыслей и их просто… просто нужно было заглушить, ладно? Кажется… кажется, нож валялся у Танечки на стойке, когда Дима выходил из департамента. Нужно было немного – одним движением смахнуть его в карман, а дальше – завернуть за угол, в тупик за управлением, закатать рукав. И механически резануть. Раз, другой, третий. И в голове, кажется, стало потише. Но Август не спрашивает, не задаёт лишних (может, совсем не лишних) вопросов. Только смотрит пристально, внимательно. Касается так нежно, что Диме кричать хочется, он ведь этого н е  з а с л у ж и л.  Но Дима молчит.  Ночью уснуть не получается совершенно.  Август рядом уже спит. Дима прислушивается к его ровному дыханию, к тихому гудению позвоночника, а на глаза почему-то набегают слёзы.  Когда подушка у висков уже мокрая насквозь, Дима всё же встаёт тихо. Игнорируя тапочки, шлёпает босыми ногами по ледяной плитке, намеренно обходя ковры.  Щелкает светом в ванной, жмурится – ярко, бьёт по глазам.  В зеркале отражается… кажется, что не он, пусть и очень похожий. С дрожащими губами, с красными, опухшими глазами. Пустой.  Дима смотреть на себя не может – опускает взгляд, включая воду.  Вода обжигающе горячая, но Дима её не настраивает. Только умывается коротко, трёт с силой глаза, словно пытаясь предательские слёзы из глаз выдавить – чтобы ни одной не осталась, чтобы все пересохли, закончились.  Может, тогда и он, Дима, закончится тоже.  Вода обжигающе горячая, но так и надо – Дима держит руки под струёй, пока они краснеют. Отдёргивает с шипением, не выдержав, трясёт запястьями. И вновь упорно суёт под воду.  Кажется, что этого недостаточно. Кажется, что он всё это заслужил.  Он обманул Августа.  Снова.  Он, Дима, Августа не заслуживает. Не заслуживает, в общем-то, ничего хорошего в своей жизни. Потому Фёдор Иванович мёртв. Потому Игорь в психушке. Потому Юля уехала – не общается ни с Игорем, ни с ним, и канал больше не ведёт, забросила.  Диму трясёт ощутимо, когда он вытирает дрожащие руки – полотенце, даже мягкое, больно царапает обваренную в кипятке кожу.  Недостаточно больно, хах? И Дима вспоминает про нож.  Нож, у Танечки украденный, всё ещё лежащий в кармане пальто.  Пока Дима бредёт по коридорам, он всё ещё даёт время себе передумать.  Останавливается иногда, глядя в окна. Лунный свет красиво серебрит питерские крыши.  Дима говорит себе: “Наверное, что-то написать надо. Август расстроится, если найдёт меня… так”.  Как будто записка что-то решит, хах?  Дима говорит себе: “Если мне попадётся хоть кто-то из прислуги – я просто вернусь в спальню”. Никто не попадается – ни по пути к просторной гардеробной, ни по пути обратно в ванную. И Дима, сжимая в покрасневшей, припухшей руке канцелярский нож, осторожно опускается в холодную ванну.  Потом, подумав немного, вылезает, снимает с себя пижаму, оставаясь в одних трусах. Складывает её аккуратно, один шов к другому. Убирает на полку.  Забирается в ванную снова – так ещё холоднее. По коже разбегаются мурашки.  Дима говорит себе рассудительно: “Так, наверное, кровь отмывать проще будет. Да и одежду не испорчу – вдруг ещё кому пригодится”.  Он просто… лишних хлопот никому принести не хочет. Итак труп выносить – удовольствие меньше среднего.  Дима знает, проходили.  Лезвие слегка подрагивает в пальцах, когда Дима подносит его к запястью.  Вскрыть вены – дело пары секунд. Дима знает, что нужно сделать – думал об этом сотни, тысячи раз.  Представлял себе наяву, вот как сейчас.  Как острым лезвием проведёт от запястий до самого локтя. Как обожжёт кожу болью. Как он оставит две – нет, лучше три – неровные полосы на каждой руке, а кожа будет лопаться, словно корочка на свином окороке, и кровь будет течь, капать в ванну и на самого Диму. Как он, Дима, улыбнётся дрожащими губами и наконец-то закроет глаза.  В реальности всё почему-то немного сложнее. В реальности лезвие дрожит в пальцах. Прижимается к коже плоско, надавливает, оставляя касанием бисеринки крови.  В реальности Дима думает об Августе. О том, что Август такого не заслужил. О том, что Август его любит, что он ему нужен.  Что он, Дима, Августа, конечно, не заслуживает, но… но терять его эгоистично не хочется.  По щекам бегут горячие дорожки.  Дима выдыхает сквозь зубы и рваным жестом опускает лезвие ниже.  Прямо на расцвеченное синяками бедро.   Он режет бёдра с каким-то остервенением, словно сам себя лезвием бьёт. Глубокие порезы опускаются на кожу короткими росчерками, рвут её, опаляя вспышками боли. Один удар, второй, третий.  Четвертый-пятый-шестой-седьмой.  Дима не целится, бьёт, куда придётся. Сбоку, на внутренней стороне бедра, прямо у паха – везде расцветают кровавые следы.  Только когда перед глазами белеет от боли, Дима, наконец, вздрагивает, словно очнувшись.  Нож выпадает из покрасневших пальцев.  Всё, всё в крови – ванна, ноги, Димины руки, и… Всё пропахло металлом, болью, отчаянием.  Виной.  Диму трясёт. Он зажимает рот рукой так сильно, что запястье сводит. Он скулит, жмурится, почти кричит – но нельзя-нельзя-нельзя, он разбудит Августа, он… В голове вспыхивает только одна мысль.  “Как я объясню всё это Августу?”. Диме на себя плевать, давно уже плевать, но он... это ненормально. Он – ненормальный.  Если Август узнает – он бросит его. Дима останется совсем один. Наверное, так будет правильно. Наверное, это то, чего он заслужил.  Диме плохо и страшно, Диме больно, Дима трясётся и рыдает, сжавшись в ванной, и он так чертовски хочет сбежать…  Что он сбегает.  Кровь с себя и с ванны он смывает равнодушно, почти механически, то и дело от боли морщась. Заматывает бёдра туалетной бумагой – та сразу мокнет от крови, краснеет, но Диме плевать – главное добраться до дома и не оставить следов.  И повезло, что ещё не так поздно. Повезло, что мосты не развели. Повезло, что Август не проснулся.  Он, Дима, прямо грёбаный везунчик.  Бёдра пульсируют болью, вспыхивают огнём при каждом движении. Дима заклеивает их самыми широкими пластырями из всех, что у него есть.  Двигаться неудобно и больно, но Дима заслужил.  Он всё это заслужил.  Когда Август утром звонит ему, Дима малодушно не отвечает. Август, наверное, спросит, почему он уехал так рано, захочет узнать, завтракал ли Дима, обязательно будет расспрашивать заботливо, всё ли у него в порядке.  У Димы не всё в порядке. Дима сам не в порядке.  (Диме нужна помощь, но кого это волнует? Его вот нет. Дела сами себя не раскроют).  Августу отправляется короткая SMSка “Прости, работа” и какой-то стикер с собачкой – просто чтобы внимания не привлекать.  Бедро опаляет болью – Дима и не заметил, что ногтями в кожу впился с силой. Он отпускает ногу, с трудом разжимая пальцы.  Дима, на самом деле, испуган до тошноты – он давно не резался... так сильно. Со школы, наверное. Когда навалилось всё сразу – и ЕГЭ, и подработка, и Веркин ухажёр настойчивый, и мама заболела…  И всё же Дима чувствует себя слабым. Слабым и никчёмным. А потому вновь, раз за разом, сжимает с силой бедро – утром, днём, пока идёт по коридору, вечером, засыпая один в своей маленькой квартирке на Ваське.  Боль пульсирует огнём, заставляет дышать чуточку легче. Потому что так надо. Потому что заслужил.  Дима ныряет в работу с головой, не осознавая даже, что работа делает ему только хуже. Не замечая, что он намеренно отказывается от еды, пока полностью не допишет отчет – не заслужил ведь поесть, пока дело не будет сделано полностью.  Что он стоит в курилке рядом с коллегами – в пальцах сигарета, а горло дерёт кашель. Дима знает, что у него от сигарет будет болеть горло и крутить живот, что курить ему нельзя – пробовал, не получилось. Но он только затягивается сильнее, наполняет едким дымом лёгкие, чувствуя, как сводит горло спазмом.  Дима разрушает себя основательно, по частям. Дима расчёсывает руки до кровавых полос. Дима оттягивает волосы, склонившись над делом, так, что голова под вечер гудит не только от мыслей, но и от тупой боли. Дима, сам того не замечая, грызёт ногти – а затем и кожу у ногтей – до кровавых ошмётков. Бьёт себя по рукам, когда мажет потёками крови важные документы. И вновь неосознанно подносит пальцы к губам.  Танечкин нож уже прочно обосновался в кармане, перекочевав из пальто в форменный пиджак – и Дима, запираясь в туалете, методично оставляет полосы на руках.  Одну за одной.  Надеясь, что если он срежет с себя всё – боль, обязательства, чувства вины, он просто… просто в один день исчезнет, испарится. Не будет больше Димы Дубина, майора полиции Санкт-Петербурга, улыбчивого снаружи, измолотого в труху внутри.  И всем так будет лучше.  Всем ли?... Или только ему? На то, чтобы отловить его, у Августа уходит полторы недели. Дима избегает его мастерски – уходит из дома рано, возвращается поздно, иногда даже ночует в департаменте, скрючившись за столом (спина потом болит весь день, но это ничто по сравнению с пустотой внутри), на звонки не отвечает, отделываясь короткими сообщениями и игнорируя чужие вопросы.  Дима просто надеется, что всё каким-то образом решится само собой.  Что в один из дней он проснётся с чистой головой, что больше не будет, проходя мимо канала, думать о том, чтобы набить рюкзак камнями и шагнуть с моста. Что нож, проржавевший от крови уже, кажется, насквозь, вновь вернётся Танечке (Танечка себе давно купила новый, но плевать).  Что тяжесть, сковавшая грудь так, что вдохнуть не получается, уйдёт насовсем, и Дима снова сможет улыбаться искренне, не растягивая уголки губ в механическом жесте.  Август встречает его у чёрного хода – видимо, узнал, что Дима сбегает через него.  И, кажется, пугается откровенно, когда Диму видит.  Дима бы, наверное, и сам себя испугался, если бы увидел.  У Димы не лицо – серая, неживая восковая маска. Дима похож на ходячего мертвеца – вот только он, к сожалению, жив. На улице давным-давно темно – поздняя ночь, уже, наверное, больше трёх часов. Дима засиделся специально, чтобы Август его не поймал.  А он вот... поймал. Наверное, всё это время, с шести часов тут стоял (не мог ведь зайти, после террактов Волкова в полицейском участке всё строго – только по пропускам). Колкие иголочки вины впиваются в сердце. Не отвечает, волноваться заставляет, вынуждает ждать его здесь, у помойки. Тут бы Диму и оставить, на самом деле. Вместе с остальным мусором.  Август смотрит на него болезненно нежно.  А Диме от этого только ещё больней.  — Дима, прошу, поговори со мной, — наконец выдыхает Август, шагая к Диме порывисто. Дима подавляет желание отшатнуться, натягивает рукава бадлонки почти до самых пальцев нервным жестом – так, чтобы не было видно ни кусочка кожи (там от кожи-то, впрочем, одно название, лишь рваные полосы шрамов и боль). — Я что-то сделал не так? С тобой что-то происходит? — продолжает Август тихо. В голосе его отчётливо слышится боль и беспокойство.  Дима впивается ногтями в запястье с силой. Ему стыдно, ему неловко – Август переживает о нём, никчёмном. Себя винит.  — Ты не... нет, нет, это не ты виноват, — тут же мотает головой Дима, закусывая внутреннюю сторону щеки до боли, до металлического привкуса на языке. — Это я. Это всё я. Прости.  — Ты не можешь быть виноват, Meine Liebe. От уверенной нежности в голосе Августа Диме хочется кричать. Он не знает, о чём говорит, не знает, что Дима натворил, не знает…  — А если и так – я тебя прощаю, — продолжает Август всё так же уверенно. — Пожалуйста, прошу, не извиняйся. Просто… просто расскажи мне всё. Ты меня избегаешь, ты себя доводишь, я не…  Он прерывается, смотрит на Диму обеспокоенно.  И Дима понимает, что плачет.  По щекам текут слёзы – он привычно не замечает их, смотрит в одну точку.  И молчит.  И Августу становится страшно – от того, какой у Димы пустой взгляд.  И от того, как Дима вдруг у л ы б а е т с я. — Я думаю о том, чтобы шагнуть с моста каждый грёбаный день, — наконец выдыхает Дима негромко, по-прежнему не глядя на Августа. — Я думаю о том, как хочу сдохнуть. Каждый грёбаный день. Даже не так – смерть это усилие. Я просто… я хочу прекратить существовать, понимаешь? Исчезнуть, раствориться, чтобы все обо мне забыли. Я слабый, Август. Я такой слабый. Я себе больно делаю, я делаю больно тебе, я режу себя каждый грёбаный день, и это всё…  Дима выдыхает судорожно – горло схватывает спазмом, он слова не может выговорить. Перед глазами мутно от слёз, он не видит ничего, но всё смотрит куда-то вперёд огромными раскрытыми до предела глазами и воздух ртом хватает.  Диму трясёт, а он этого не замечает – на улице холодно? да вроде нет.  Дима выдыхает громко, со свистом, через рот, и голос его дрожит азбукой Морзе. «Три точки — три тире — три точки». Помогите, пожалуйста, помогите.  — Дима, я… may I come closer? Please? Август, кажется, от волнения русский забывает совершенно, но Диме плевать, Дима, кажется, ничего сейчас вообще не слышит, кроме гула в ушах и собственных рваных всхлипов.  Он хочет? Не хочет? Дима ничего не знает. Не понимает.  Он просто устал – устал от тонны чувств, придавивших его, раздавивших в крошево, в жалкое месиво, устал от боли, от себя устал.  И Август… Август, наверное, должен был от него устать тоже.  От вот такого него – тревожного, забитого, ревущего ночью на пустой парковке, дрожащего, пустого изнутри. Вывернутого наизнанку.  Но Август здесь, рядом. Август, кажется, хочет… помочь? Можно ли Диме помочь вообще?  Дима только кивает рвано – не зная, Августу или своим мыслям. И Август тут же шагает ближе. Берёт аккуратно Димины руки в свои.  На улице темно, фонари – один разбитый, второй нервно мигает, в такт дрожащему биению Диминого сердца – освещают парковку откровенно хреново. Но этого хватает, чтобы Димины руки разглядеть. Видно и нитки рваных порезов, выглядывающие из-под рукавов, и ногти, обгрызанные до мяса. Август касается Диминых рук аккуратно и нежно. Обхватывает своими, словно пытаясь Диму защитить.  Не понимает, что ли, что защищать Диму надо от самого себя? — Спасибо, что поделился, mi tesoro, — наконец произносит Август хрипло. — Я не представляю, как это должно быть тяжело, но… Ты… ты очень сильный, любовь моя. Раз справлялся всё это время с этим один.  Дима не сильный – Дима слабак, жалкая тряпка. Сильные люди не вредят себе. Сильные люди, наверное, не думают о смерти.  — То, что ты не справляешься – это нормально, Дима, — продолжает Август, тщательно подбирая слова. Акцент в его подрагивающем голосе звучит ещё ярче, а нужные слова, как назло, вспоминаются с трудом.  Но Дима каждое слово ловит. Хоть и не верит – конечно не верит.  — Я не считаю тебя слабым. Ты один из самых сильных мужчин, что я знаю, my love, — продолжает Август негромко, медленно, и Дима цепляется за его голос, за его руки, как за свою единственную константу в этом мире. Как за маяк в бушующем море – в волнах, которые накрывают целиком с головой, не давая вдохнуть. – Я… Дима, я ни в коем случае не осуждаю тебя за этот поступок. Никто бы не осудил. Тебе сейчас очень тяжело, пусть я и не представляю, насколько сильно. Ты справляешься как можешь, мой дорогой, но иногда тяжело такое контролировать. Иногда… иногда и тебе нужна помощь.  Диму трясёт, когда он шагает ближе. Когда утыкается лицом в чужую грудь неловко, позволяя себе, наконец, просто разрыдаться.  Его плечи дрожат конвульсивно, а из горла вырываются даже не всхлипы, какой-то рваный вой и скулёж.  — Мне так жаль, — только и шепчет Август ему на ухо. — Я люблю тебя. Я с тобой. И мне очень, очень жаль.  Дима не знает, сколько проходит времени, когда он успокаивается хоть немного. Когда слёз уже не остаётся, а горло сжимается от сухих рыданий.  — Пойдем домой, Дима, — наконец выдыхает Август, вжимаясь отчаянно в Димину макушку губами. – Ты… ты позволишь тебе помочь? Случайная истерика выпотрошила полностью, оставив Диму абсолютно обессиленным. Пустым. Дима только кивает устало, приваливаясь к чужому боку, и позволяет Августу отвести его в машину.  Болят рассечённые руки и бёдра, болит покрытый синяками живот, болят обкусанные губы и пальцы, и что-то внутри, тоскливое, забитое, болит тоже.  Больно-больно-больно.  Но сил кричать уже нет.  Кажется... кажется, ему и правда нужна помощь. На следующий день Дима на работу не приходит. Только Отто приносит в офис бумагу об отпуске – там стоит короткая Димина подпись.