бытовуха

одно и то же. изо дня в день.

– пидор драный, тебе так, нахуй, сложно носки свои убирать в стиралку? я уже заебался их из-под дивана шваброй выгребать! – кир, активно жестикулируя, врывается в комнату прямо во время стрима, заставляя серёжу оффнуть микрофон и вебку заодно: мало ли что. вообще, подобные ситуации стали происходить довольно часто. то кто-то, как сейчас, забудет закинуть грязные вещи в стирку и оставит валяться по квартире, то чистые вещи не достанет из неё же, заставляя их там тухнуть, то развесит не так... то на тарелках разводы, то суп, блять, на который серёжа кучу времени и сил убил, отмахиваясь параллельно от стебных шуточек кира, по вкусу «какой-то не такой», то ещё какая-то хуйня незначительная разрастается в самую настоящую ссору. – да иди ты нахуй отсюда, я же просил во время стрима мне мозг не ебать. – зелёные глаза сверкают неодобрительно в свете люстры, но под тёмной, почти черной шевелюрой этого не видно. – научишься просьбы выполнять банальные и не буду, как ты сказал, «мозги ебать». а сейчас, пожалуйста, подними очко и закинь носки в стиралку. – тон максимально издевательский. неприятно даже становится где-то в глубине души, а из мозга вторит, что, мол, привыкнуть пора. – достримлю полчаса для интеграции и закину. – сейчас закинь. – да зачем? что с носками этими ебучими случится? у курседова большие шаги, и расстояние между ними он сокращает почти мгновенно. татуированные пальцы крепко сжимают ручки геймерского кресла, а почти чёрный глаз смотрит с такой злобой, что даже спросить хочется: ты меня точно любишь, а не ненавидишь? – щас сам стирать их будешь, блядота. ручками. отчего-то фраза эта злит некогда спокойного акуму настолько, что ладони во мгновение оказываются на чужих плечах и резко отталкивают, заставляя кира заметно отстраниться. в его взгляде промелькивает раздражение ещё более яркое, видно, сегодня без драки они не разберутся с этими ебучими носками. акума едва успевает избежать несильного, но удара, развернувшись на кресле, тут же с него вскакивает и практически через весь стол прыгает на кира, почти сбивая его с ног. ударяет куда-то в бок, сам ловит ответку в грудь, хрипит, закрывается руками и отступает куда-то в сторону дивана, но мув с отбиванием любых атак ногами был раскрыт курседовым ещё пиздецки давно, поэтому он не позволяет, крепко удерживая за предплечье. ну и пиздец! что тогда? стол, кресло, кровать... кровать, стол, окно... окно, блять, точно, подоконник! притворяясь, что отступает, серёжа доводит кира до него, запрыгивает, ловит очередную ответку в живот и уже собирается сам ногой ударить, но чужая ладонь на теле вдруг начала ощущаться как-то странно. злость испаряется, словно и не было её, лишь оставляет достаточно крупный осадок, тяготящий душу и замедляющий физически. кир его смятение словно ощущает, сам мнется, отстраняется сильнее, не мешает слезть с подоконника. кажется, думает сейчас над очередной неловкой шуткой, чтобы замять откровенно ублюдскую ситуацию, ведь принять как неправоту собственную яркую реакцию он явно не собирался и не собирается. а акума пользуется, как последняя тварь, подходит ближе, вплотную почти, подхватывает под грудью и за секунду меняет их местами. курсед высокий, ему прыгать не нужно, чтобы сесть покорно и чуть заинтересованно туда, куда ткнули, а потом и глянуть вниз с таким величием, словно он всё ещё главный в этой ситуации. – заткнись нахуй. – едва стоит губам курседа приоткрыться – они сразу же смыкаются вновь с молниеносной быстротой. кир любит притворяться главным, любит думать, что у него всё под контролем, но обожает, когда его прижимают к почти ледяному стеклу окна и целуют. за окном метель, поздний вечер, никто не увидит их, даже если очень захочет, но серёжа уверен, что прижал бы точно так же и при других условиях. главное лишь, чтобы не было рядом конченных, снимающих всё подряд фанаток. – а стрим твой, а?.. – акума уже ниже, целует татуированную шею, языком ведёт по кадыку и давит чуть, вызывая нетерпеливый всхлип. знает ведь, что курседу ждать не нравится, что он хочет всё и сразу, что подчиняться гордость ему не позволяет, но он все равно ждёт, терпит желание акумы поиграться и подчиняется, лишь сжимая с особой силой край подоконника. – ты как всегда быстро кончишь. – серёжа всегда отвечает в моменты, когда ведёт, голосом таким сосредоточнным, словно занимается делом, требующим ювелирной точности. нельзя сказать, что не въёбывает сравнение костлявого тела с каким-нибудь украшением, нуждающимся, определённо, в особом подходе. по коже бегут мурашки от прикосновений настолько нежных, что ощущается больше как щекотка, но в контексте приобретает совершенно другой смысл. кир как уж на сковородке мечется по подоконнику с непривычки, вынуждает серёжу сжимать бледную кожу почти до боли, а потом и смеётся хрипло, тихонько нашептывая маты вперемешку с извинениями. – вставай. – с чего это? но встаёт. и пальцы чужие уже блуждают по спине, ведут вниз, оглаживают ощутимые позвонки, и резко ныряют под резинку штанов. вновь непривычно, странно, когда бельё нещадно тянут вниз, неловко даже как-то, но удара такого по собственной гордости кир не выдержит, пускай и проебывался в этом плане из-за акумы уже бог знает сколько раз. – только внутрь не кончай, я заебался вымывать. акума насмешливо выгибает бровь. – а я и не планировал тебя ебать сегодня. – да? – ага. – эм... блять. кир едва успевает неловко отвести взгляд, как тут же рвано вздыхает. смотреть вниз – верный путь к абсолютному проигрышу, поэтому взгляд вновь переведён и теперь направлен только туда. ну и на серёжу, который изредка тянет его за волосы на затылке, выводя тем самым из транса, и целует. мягко так, размеренно, совсем невпопад с тем, что рукой вытворяет снизу. дрочит быстро, обхватывая ощутимо пальцами, задерживается под головкой, чуть сжимает, словно ждёт, что кир не выдержит именно сейчас. терпеть и правда дело сложное, особенно под пристальным взглядом зелёных, чуть мутных от возбуждения глаз. курседов знает, что серёже тоже пиздец как хочется, руки не ограничены ничем, так почему бы не проявить инициативу? взгляд акумы теперь больше удивленный, чем возбужденный или сосредоточенный, а что ещё важнее – теперь тихие вдохи издаёт не один кир, и они сливаются в унисон. музыка донатов перебивает, в чате, кир видит, пишут хуйню лютейшую про семейные разборки, но сейчас плевать. как и акуме, видимо, плевать на то, что потом придётся в очень расслабленном состоянии стримить казик полчаса. пальцы ускоряются, хлюпанье чаще, вздохи громче, поцелуи короче из-за недостатка кислорода, а пилить друг друга взглядами уже оба не в силах. что уж там, даже на удержание собственного тела в равновесии после оргазма уходят титанические усилия. акума, конечно, поспокойнее переносит, уже тянется к столу за салфетками и вытирает их обоих, пока у курседова в голове снежинки как за окном летают, а пальцы всё не отпускают край подоконника. минуты две отходов – и опустошение нападает такой ебанутой волной, что вмиг становится мерзко. серёжа вручает киру грязные салфетки, бубнит, мол, стрим закончу и уберусь, усаживается на своё кресло и в ожидании пилит партнера взглядом. а партнера ли? когда в последний раз они говорили друг другу те же слова любви? как давно расслабленная совместная жизнь оказалась обременена рутиной настолько, что стало друг от друга тошно? образ жизни, привычки, вкусы – всё это было закинуто безумцем в бочку, перемешано – и родился на свет отвратительный микс. возможно, стоило разъехаться раньше, чтобы избежать ссор и ощущения пустоты, как теперь, сохранить какую-никакую любовь и выражать её адекватно в переписке или во время встреч раз в неделю, но сейчас похуй. сейчас – быстрым шагом из комнаты в сторону ванной, к открытой стиралке, в барабане которой совсем скоро и оказывается причина сегодняшней ссоры. это максимум, который может предложить сейчас кир, чтобы не ссориться хотя бы в этот вечер. это всё, что может сделать кир, чтобы отсрочить безумно скорое расставание.