Чревоугодие

      У Цзяоцю болели уши, голова и смертельно хотелось спать. Он старался как можно меньше размахивать хвостом, но тот хозяина не слушался, то и дело покачиваясь из стороны в сторону. Чем дольше он находился рядом с Хулэем, тем сильнее действовал люпотоксин, заставляя тело непроизвольно вздрагивать, а сердце заходиться в бешеном ритме. Сквозь кожу в него проникали страх и покорность — унизительное чувство.       Ему следовало тянуть время для остальных. Дать возможность Фэйсяо разработать хороший план по заточению или уничтожению Хулэя без возможности на перерождение, тут уж как получится. Поэтому он улыбался, охотно отвечал на все вопросы и сам пытался разговорить своих похитителей. Говорил медленно, растягивая гласные, иногда задумчиво замолкал, мысленно отсчитывая до десяти, каждую минуту бездействия волков благословением.       Лисьи черты срабатывали на борисинцев как красный флаг для быка. Его дергали за мех, тянули за кисточки ушей развлечения ради — проверяли, как долго он будет терпеть подобное отношение, называли низшим существом, лисьим рабом и теми ругательствами, которые его слух отказывался воспринимать. Будь он в других обстоятельствах, обязательно показал клыки и когти, пусть боец из него никакой, только вот одно присутствие Волчьего вожака ясно давало понять, что лишнее движение превратит его пропахший псинами хвост в щётку для чужих клыков.       И всё же Цзяоцю удивлялся выдержке Хулэя. Он предполагал, что оголодавший от долгого заточения борисинец бросится на него и сожрет сразу же, как увидит, перекусит мощными челюстями поперек живота, или вовсе заглотит не жуя. И если «лисий раб» все правильно понял, оставили его в живых для нескольких конкретных целей: выведать информацию, закусить перед битвой с Фэйсяо и просто поглумиться, вспоминая прошлые года волчьего величия.              Волчий вожак обращал на него меньше внимания, чем остальные борисинцы, но и те не переходили черту, зная, чья он добыча. Слушать чужие разговоры. Смотреть на обращенных в лисью личину волков было неприятно, кончики пальцев покалывало и было необходимо занять себя чем-нибудь, желательно не привлекая слишком много внимания, в то же время было нельзя выдавать свое волнение, отвлекать, переключая внимание на себя — угомонить наконец-то растрепанный хвост, то и дело нервно дергающийся при звуке голоса Хулэя. Цзяоцю уже давно себя похоронил, ещё когда решил сдаться Волчьему вожаку, вот только инстинкты самосохранения вопили ему, что нужно бежать, спрятаться, закрыть нос кончиком хвоста и не издавать ни звука.        Они обосновались в пустом павильоне, выходящем на бывший жилым двор. О том, что случилось с хозяином, спрашивать не приходилось. Сам Хулэй, зайдя в помещение, принял свою истинную форму, но в несколько раз меньше настоящего размера, чтобы не проломить мордой потолок. И всё же он оставался самым крупным среди борисинцев. Светлый, почти белоснежный мех выделял его среди прочих. Тем не льстила лисья личина, и теперь по пустому дому расхаживали, опрокидывая мебель массивными тушами волки. Голодные и злые.       Хулэй от своих верных солдат узнал про то, что он, Цзяоцю, преуспел в кулинарии. Тот даже не сразу понял, причём здесь его лечение, если борисинцы подверженые повышенной регенерации. Ответ не заставил себя долго ждать. — Я должен приготовить…? — Цзяоцю, нахмурившись, уставился перед собой, не желая опускать взгляд вниз.       Растерзанное тело представителя  лисьего народа мало напоминало то, что было хозяином дома. Слипшаяся от крови шерсть на хвосте едва касалась его ботинок. Пахло просто ужасно. Смертью. Судя по отделенной от тела голове, несчастный даже не успел крикнуть, чтобы позвать на помощь. Борисинцы, стоящие поодаль, капали вязкой слюной на пол, но никто не рисковал подходить ближе, опасаясь, что Вожак разозлится. — Ты приготовишь своему хозяину ужин, — проговорил Мок Ток, не скрывая насмешки в голосе.       Он и сам порядком оголодал, убивая хозяина, дома успел лишь слизать с когтей кровь, ощущая прилив сил только от одного запаха и вида свежего мяса. — В этом доме нет специй, — сглотнув, процедил Цзяюцю.       Ему приходилось раз за разом повторить себе, что его долг выиграть время, и ради этого он готов пойти на всё. Даже на такое преступление, за которое его, если выживет, обязательно осудят. Даже если это приведет к победе, а его к изгнанию. И Цзяоцю сам бы линчевал себя на месте. Он множество раз разделывал туши животных и никогда не брезговал вида крови и внутренностей, но это же… лис. — Плевать, готовь без специй.       Мок Ток терял терпение. Лисий раб вызывал в нём волну раздражения, и он искренне не понимал, почему сейчас на полу лежат не два растерзанных тела. Хулэй вел свою игру и не позволял посторонним перечить ему. Подавлял одним своим видом. Бесспорный альфа. — Приправы раскрывают вкус мяса, — тихо проговорил Цзяоцю, сохраняя спокойствие. — Если вам нужно обычное мясо, просто ешьте его сырым, нет нужды расходовать мои кулинарные способности понапрасну. — тянуть время. — Однако, должен отметить, что правильно приготовленное блюдо, становится лекарством, напитывая силами того, кто его вкусит. — Пусть сходит за своим соленым песком, — подал голос Хулэй, что до этого крутил в пальцах фотографию в деревянной рамке. — Лисята всегда возвращаются к своим хозяевам.       Стекло под его когтями разбилось, подавая молчаливый сигнал к действию.       Ломать — не строить.

***

      Цзяоцю хотел сбежать, думал об этом с того самого момента, как увидел перед собой массивную волчью пасть с рядами острых клыков, но не мог предать доверие Фэйсяо и Моцзэ. Он выиграл своим товарищам время и планировал это делать вплоть до того момента, пока Соколиная Мощь не уничтожит древнее зло. Цзяоцю нельзя было показывать и тени страха, за которым так рьяно охотятся борисинцы. Ради этого он пойдет на любое преступление.       Цзяоцю держал перед глазами образ друзей, лелеял его, нежно поглаживая. Наполнялся силой и уверенностью, когда думал о том, что вернется к ним. После произошедшего Фэйсяо обязательно захочет отметить победу, напьется, забывая закусывать, и заснет прямо за столом, а Моцзэ решит с ним тихо обсудить, что их лисице стоит поменьше налегать на спиртное, ведь выпивать она совсем не умеет, а сдерживаться при виде пряной медовухи не может. А Цзяоцю будет думать, из чего ему завтра приготовить похмельное снадобье. И для Мозцэ тоже, ведь тот точно так же не умеет пить и будет мучиться от головной боли с утра.       А сейчас нужно было думать, как приготовить блюдо для того, кому в качестве специй он добавил бы убойную дозу всех ядов, которые Цзяоцю у себя хранит, но, чёрт бы его побрал, с собой только один флакончик, который он использует, если других вариантов уже не будет.       Раньше Цзяоцю не брезговал готовить блюда из борисинцев, теперь судьба решила сыграть с ним злую шутку, заставив превратить в кулинарный шедевр представителя своей расы.       Цзяоцю пустым взглядом смотрел на ассортимент приправ, чувствуя затылком, что за ним следят. Уши то и дело поворачивались, улавливая шорохи и чужое дыхание за спиной.        Паприка и прованские травы отлично раскрываются в запеченом мясе, подчеркивают его вкус и смягчают текстуру, придавая легкий пикантный привкус. Лисье мясо должно быть жестким на вкус, поэтому не помешает имбирь и анис, стоит только не переборщить со специями, чтобы волчий вожак всё ещё чувствовал вкус дичи. Порывы добавить в пищу яд сидели на подкорке сознания и Цзяоцю обязательно это сделает, как только представится возможность. Не стоит ссориться с поваром, который подает тебе еду.       Он добавит порцию яда в свое мясо, только Хулэй предпочитает есть пищу, наполненную страхом, а от него им пахнет недостаточно сильно, чтобы считать блюдо приемлемым. Уж Цзяоцю постарается стать его последней трапезой. Позволит ужасу завладеть собой. Он готов принести себя в жертву.       Стоило отбросить мораль и подумать о том, как приготовить из мертвого лиса сразу несколько блюд. Цзяоцю всегда был серьезен, когда дело касалось приготовления пищи.        Мясо с кровью, приправленное острым перцем.        Печень считается любимым блюдом после тофу у лисьего народа, нужно постараться не оскорбить Волчьего вожака, лишь слегка потушив её вместе с луком.        Язык стоит отварить, добавив немного сливочного масла, нарезать тонкими ломтиками, пусть это чудовище и заглотит всю порцию разом, не оценив тонкого и нежного вкуса. Костный мозг обычно подают с ломтиком поджаренного хлеба, сохраняя его натуральный вкус и украшая лишь веточкой зелени.        Для псины сгодятся и потроха, мерзости обычно не различали, что в пасть совали, было необходимо даже из них приготовить хрустящую на клыках поджарку.        Мягкие и нежные по своей структуре мозги обладали ярко выраженным ароматом, при этом были весьма мягкими по структуре и их было всего труднее приготовить хорошо — следовало очистить их от кровяных сгустков и залить холодной водой с уксусом, а затем довести до кипения и варить не более десяти минут. Можно было обжарить их в кляре или подавать в виде намазки на хлеб.        На десерт оставались глаза. По обычаям их отваривают и очищают, но если добавить немного растопленного сахара, то они приобретают довольно необычный вкус, приятно хрустят на зубах, вытекая мягким содержимым прямо на язык.       Приготовление лиса займет много времени, именно то, что и нужно Цзяоцю. Волчий лорд по достоинству оценит его навыки, если не окажется такой же глупой псиной, как и его последователи. Однако что-то подсказывало Цзяоцю, что Хулэй был существом не лишенным чести, иначе вряд ли у него получалось бы удерживать трон, находясь более семисот лет в заточении. Какая-то часть его даже испытывала уважение к чудовищу.       Цзяоцю ловко орудовал ножом, нарезая зелень в мелкую крошку, размеренно превращал специи в пыль в нефритовом жернове — редкая находка для мирного лисьего жителя. Оставалось надеяться, что он не готовит тартар из одного из высокопоставленных чиновников. Ох и несладко ему придется. — Повар обязан пробовать то, что он готовит, — рокочущий голос Хулэя раздался прямо над пушистым ухом.       Цзяоцю напрягся всем телом, нервно дернулись от испуга уши, но руки продолжали методично перемешивать специи. Слова Волчьего вожака звучали слишком близко, чтобы сердце забилось чаще, а кровь прилила к несоображающему мозгу. Черт бы побрал этот люпотоксин. — Я не ошибаюсь в подборе приправ, — собравшись с мыслями, ответил он как можно увереннее. — Насколько я знаю, борисинцы почти не чувствуют вкуса. Мне придется добавить чуть больше специй, чтобы даже волки смогли оценить их по достоинству.        «Я же для тебя все это делаю», — обиженно подумал Цзяоцю, оскорбленный тем, что его старания даже не пытаются оценить как должно, а ведь он переступил через себя и готовит такого же как он лиса, не воротит нос и не спорит. Благодарность волкам неведома. — Не заговаривай мне зубы, никчемный лис, —  когтистая лапа мазнула по основанию хвоста и крепко сжала на середине. — Пробуй.        Шерсть на хвосте встала дыбом. Цзяоцю удержался от того, чтобы испуганно вскрикнуть — это могло только раззадорить борисинца. Он медленно кивнул, чувствуя как по лбу катится капелька пота. Нет, ему как эксперту было интересно, но точно не в таких обстоятельствах. Если подумать, собратьев Хулэя он пробовал, только те были на вкус как заплесневелый сыр, сырая земля и грязная вода из лужи. Ничего привлекательного для гастрономического искусства.       Одно дело приготовить лисье мясо, а другое съесть. Цзяоцю готов обрыгаться от одной только мысли об этом. Он сделает это ради своего генерала. Ради всех жителей Лофу Сяньжоу. А потом добьется того, чтобы от Хулэя ему отрезали кусок и дали приготовить из него суп. Жирный и нажористый, отвратительный на вкус, если в него не добавить перца и сахара в равных пропорциях. — Сомневаюсь, что такой никчемный раб, как я, имеет право отведать блюдо, приготовленное для хозяина. — Никчемный раб попробует мясо такой же никчемной лисы. В том, чтобы есть своих сородичей, нет ничего страшного, уж поверь мне.        Ощущая давление на хвосте, словно его в любую секунду могли сломать пополам, Цзяоцю взял в руки палочки и положил кусочек мяса в рот. Пытался успокоить свой страх, повторяя про себя: «Это — просто мясо». Но неприятное липкое чувство продолжало преследовать, чужой пытливый взгляд исследовал его лицо, заглядывал в рот, пытаясь удостовериться, что угощение съели и лиса сейчас не стошнит прямиком на остальные блюда. Для себя Цзяоцю подметил, что ничего необычного он не чувствует, лисье мясо было острым, скорее всего из-за рациона хозяина, но ничего, за что можно было бы зацепиться. Борисинцы беспорядочные в выборе блюд.       Цзяоцю не мог заставить себя проглотить частичку чужой плоти.       Может быть, это всего-лишь кошмар.       Хулэй обхватывает лапой его шею, надавливает на кадык заставляя рефлекторно сглотнуть. Обхватывает пальцами скулы, насильно открывая ему рот и любуется проделанной работой.  В лисьей пасти пусто, брови нахмурены, а глаза наполнены такой яростью, что ими хочется любоваться вечно. — Тебе понравилась лиса?        Цзяоцю держали так крепко, что любая попытка освободиться была исключена. Ему просто сломают челюсть, если сдавят сильнее. Лопнут голову, как шарик. — Она была… съедобной, — ответил Цзяоцю, стараясь придать голосу как можно меньше дрожи.        От близости Волчьего вожака, люпотоксин начинает отравлять его сердце страхом с удвоенной силой. Сейчас уже становится трудно держать лицо и сохранять спокойствие.       Фэйсяо. Моцзэ. Все жители Лофу. Он должен. — Ты никогда не думал, каков сам на вкус?       Хулэй продолжал развлекаться, скалить белые зубы, то и дело открывая пасть. Ткнулся носом в чужую шею и Цзяоцю подумал, что его сейчас убьют, но Волчий вожак лишь принюхивался, заставляя его тело непроизвольно дрожать. А когда размашисто лизнул от ключицы до подбородка, пачкая слюной одежду, Цзяоцю задохнулся от ощущения. Язык был теплым и мягким, как у всех псовых, и просто огромным. Будь Хулэй в своем настоящем размере, он за раз мог бы облизать его всего от ботинок до кончиков ушей.       «Омерзительно», — подумал Цзяоцю, при этом ощущая внутренне трепет. Не мог же он довериться этой твари. Это всё липотоксин — он туманит разум и путает мысли. Ему не нравится и он против. У него есть Фэйсяо и Мозцэ, он бы никогда ни с кем другим… — Ужин на столе, — проговорил Цзяоцю, не узнавая собственного голоса. — Съешьте, пока не остыло.       Хватка Хулэя ослабла. Тот был действительно голоден, так, что даже такое развлечение, как лисий раб, отходило на дальний план. Цзяоцю отошел в угол кухни, прислонившись спиной к стене, стараясь сделаться как можно меньше и незаметнее. И ждал.       Хулэй смотрел на блюда, стоящие перед собой, подняв тарелку, слизывал угощение, задумчиво держал в пасти и сглатывал — волки не умели жевать, только грызть. По его морде было непонятно, нравится ему то, что приготовил Цзяоцю или нет.       Если ему не придется по вкусу, Цзяоцю захочет драться. Он в своих способностях не сомневался, а вот в волчьих предпочтениях сильно. Те, по его мнению, должны были питаться мертвечиной и помоями, настолько сильно было отвращение. — Лиса была… съедобной, — повторил его слова Хулэй.