Главное правило – не влюбляться

Сейчас Пальцы Реджины нежно касались тела Эммы, играя на ней, как на живом пианино. Каждое прикосновение отзывалось сладким звоном и музыкой сердца, что било в груди, как метроном, задавая ритм. Эмма терялась в захватывающих ощущениях, ей хотелось еще и еще чувствовать уверенные руки Реджины, вкушать ее сочные поцелуи. Эмма дрожала, во внутреннем нетерпении то раздвигая колени шире, то обхватывая ими Реджину, взяв в кольцо ее талию. Так хорошо. Так тепло. Так несдержанно. Реджина поцеловала Эмму глубоко, жадно. Мазнула губами по шее, расцеловала чуть выступающие ключицы, облизала ямочку между ними и мягко проложила дорожку нежных крошечных поцелуев к груди Эммы. Обвела кончиком языка розовую ареолу, захватив ртом аккуратный сосок, слегка впиваясь в него зубами. Эмма часто задышала, запуская руки в черные волосы Реджины. Светлые волосы Эммы разметались по шелковой подушке. Опустившись к животу Эммы, Реджина забросила ее ноги себе за спину и припала ртом к паху. Но стоило ей лишь слегка раздвинуть пальцами влажные складки и коснуться кончиком языка клитора, Эмма вздрогнула всем телом и прерывисто простонала, впиваясь ногтями в затылок Реджины. — Ты уже кончила? — разочарованно спросила Реджина, прижимая трясущуюся Эмму к себе. — Я только вошла во вкус. — Прости, — смущенно вздохнула Эмма, ласкаясь к Реджине. — Мне было так хорошо, я не смогла сдержаться. Реджина покровительски похлопала Эмму по ягодицам. — Ладно. Отдохни немного, и мы продолжим. Эмма перевернулась на живот и прикрыла глаза, часто дыша. Ранее Эмма сидела в баре после тяжелого дня и пыталась сообразить, что делать со своей никчемной жизнью. Она грустила, разглядывая обстановку сквозь янтарный виски, что плескался на дне граненого стакана. На маленькой круглой сцене выступала женщина в узком черном платье с искусно оборванным подолом. Постукивая пальцами по стойке микрофона, она пела тягучий, оплетающий разум блюз и покачивалась в такт, гипнотизируя мягким, обволакивающим голосом и отточенными жестами. Под лучами софитов ослепительно сверкали стразы на ее платье. Что-то в ней было невыносимо притягательное, дикое, демоническое, пьянящее, хоть и китчевое немного, но от нее невозможно было отвести взгляд. Эмма замерла с приоткрытым ртом, с любопытством разглядывая певицу. Эмма почти не слышала слов и не совсем понимала смысл, но прекрасная песня баюкала душу. По лицу Эммы струились слезы, она не замечала, что плакала, отдаваясь порыву меланхолии, заполняющей все ее существо. Вместе с тем Эмма вдруг остро ощутила свое одиночество, и такая тоска объяла ее, сжала горло плаксивым спазмом, что стало больно дышать. В груди зарождалась буря, что-то горячее и нежное билось в сердце, и казалось — вот-вот прольется наружу обжигающей лавой. Эмма чувствовала, как с каждым звуком ее печаль разбивается на осколки, невесомые и прозрачные. Приходили спонтанные мысли, странные образы: Эмма представляла себя в объятьях этой женщины, думала, какова ее кожа на ощупь, на вкус. Как она пахнет. Все это походило на странную лихорадку. Наверное, Эмма выпила слишком много, позволила себе слишком много, но не могла остановить поток сбивчивых фантазий, в которых она и певица существовали только вдвоем в мире, где царит лишь любовь, одна лишь любовь и ничего больше. Будто певица понимает ее, как Эмма сама никогда не понимала себя. В песне Эмма находила ответы на самые трудные вопросы, песня как будто обнажала кровоточащие раны и исцеляла их волшебной музыкой. Когда последние аккорды затихли, Эмма уронила голову на стол, вслушиваясь в гул внутри. Долго сидела так, пока кто-то не коснулся ее плеча. Эмма обернулась — перед ней во плоти стояла певица. От нее исходил головокружительный запах черного перца и мускатного ореха. — С тобой все в порядке? — участливо спросила она. — Ты выглядишь встревоженной. — Все нормально, — вздохнула Эмма. — Я просто устала. Устала. Голова отяжелела, как переполненная дождевой водой свинцовая туча, готовая вот-вот разлиться ливнями слез. Голова тянулась вниз-вниз. Эмма падала, растворяясь в голосе певицы. — Я никогда тебя здесь не видела, а ведь я знаю каждого жителя этого городка, — вкрадчиво сказала певица. — Как тебя зовут? — Мэри, — зачем-то соврала Эмма, прячась в фальшивое имя, как в скорлупу. — Я здесь проездом. Эмма не стала уточнять, что ехала сюда, не разбирая дороги, доверившись петляющему шоссе в никуда, которое привело ее в этот странный одноэтажный городок Сторибрук, как будто застывший во времени. — Мэри, значит… — певица прищурилась, пристально посмотрев на Эмму, точно проверяя правдивость ее слов. — Сама судьба привела тебя ко мне. Узкая бретелька черного платья скользнула вниз, обнажая белое плечо певицы. Эмма невольно сглотнула. Певица это заметила, она неожиданно приблизилась к Эмме и торопливо зашептала, обжигая дыханием шею. — Ты слишком напряжена. Я могу помочь тебе расслабиться… Пальцы певицы коснулись поясницы Эммы под задравшейся рубашкой. — Я не думаю, что…— вздрогнув, пробормотала Эмма, чувствуя, как слова во рту становятся вязкими и липкими. — Эмма, не нужно лгать и бороться со мной, — вздохнула певица. — Что бы с тобой ни случилось — я помогу тебе. — Как ты узнала мое настоящее имя? — тревожно спросила Эмма. — Я все о тебе знаю, — ответила певица. — Стоит мне дотронуться до человека, так я сразу вижу его прошлое, настоящее и даже будущее. — Зачем тогда спрашивала? — Я хотела проверить, насколько ты честна со мной, насколько ты доверяешь мне. — Я вижу тебя в первый и, вероятно, последний раз в жизни! — возмутилась Эмма. — Почему я должна доверять тебе? — Потому что, если ты послушаешь свое сердце, оно подскажет тебе — я не желаю тебе зла. Я вижу твою невыразимую боль, которая терзает и мучает тебя. Тебя часто подводили и обижали, но теперь все это позади, и я могу помочь тебе справиться с этой глубинной обидой. Я могу подарить тебе радость откровения и исцеления. Певица коснулась губами шеи Эммы, оставив след помады на воротнике рубашки. Эмма охнула, потерявшись в пространстве. Мурашки побежали вдоль позвоночника. — Если решишься — звони, — сказала певица и протянула оторопевшей Эмме черную визитку с золотыми буквами: «Реджина Миллс». — Звони в любое время. Даже ночью. Особенно — ночью, — хитро прищурилась Реджина. — Но есть одно правило. — Какое еще правило? — спросила Эмма. — Ты не должна влюбляться в меня, это важно, — назидательно сказала Реджина. — Любовь уничтожит все, она ломает самые сильные характеры и она забирает больше, чем все войны и болезни. Эмма не успела ничего возразить — Реджина растворилась в дымном воздухе прокуренного бара. *** Свет неоновой вывески «Долго и счастливо» пробивался сквозь тусклое окно дешевого мотеля, путался в светлых волосах Эммы, не давал ей уснуть, бередил душу, проникая в разум разноцветными нитями мыслей, от которых было не по себе. Эмма открыла глаза, поднялась с кровати и распахнула окно, вглядываясь в бледный лик луны, который напоминал лицо Реджины, осиянное слепящим светом софитов. Реджина пела: «Иди ко мне. Будь рядом со мной». Что-то было в ней мистическое. Эмма слышала ее зов. Как же она хотела последовать ему! Напряженное тело болело и ныло, требуя ласки, касаний, поцелуев. Требуя Реджину. Эмма резко отошла от окна и рухнула обратно в кровать, перевернула подушку прохладной стороной вверх, нырнула в нее лицом. Нет. Эмма ворочалась с боку на бок, но стоило прикрыть глаза, она снова видела улыбку Реджины, слышала ее голос: «Иди ко мне. Будь рядом со мной». Эмма упрямо гнала эти мысли, эти слова, это было слишком неправильно, хотя что в жизни Эммы — было правильным? — Почему ты сопротивляешься, Эмма? — услышала Эмма шепот лунного света. Пустота говорила с ней голосом Реджины. — Сдайся. Сдайся. Сдайся. Отдайся тому чувству, что бурлит у тебя в крови. Тебе не дано одолеть эту силу, так ты только погубишь себя. — Нет, — хрипло шептала Эмма. — Так не должно быть. Но руки невольно скользили вниз по животу, не слушаясь доводов рассудка. Она чувствовала, как внутри зарождается нечто жаркое и нестерпимое, чему она не в силах противостоять. Это желание было как будто чем-то живым, одушевленным, оно обладало волей и разумом. И оно было сильнее и больше Эммы. Его невозможно было контролировать и уж тем более обуздать. Оно прорывалось из глубин первобытного, дикого естества. Все существо Эммы тянулось к Реджине, как змея тянется на звук флейты заклинателя. Эмма и была змеей: ее подвижные, гибкие пальцы проникали в нее, она раздирала себя изнутри, чтобы хоть немного усмирить страсть, но это не помогало, лишь сильнее распаляло жажду. Эмма выгнулась и глухо простонала, срываясь на крик. Неоновая вывеска «Долго и счастливо» сверкнула перегоревшей лампочкой и с хлопком погасла. Эмма дернулась на кровати, схватила телефон и сбивчиво набрала номер Реджины, напряженно вслушиваясь в гудки. — Да? —раздался в трубке терпкий, расслабленный голос Реджины. Эмму обдало удушающей волной влажного жара. Она не могла ничего сказать. Она молчала, задержав дыхание. — Я слушаю, — сказала Реджина слегка нетерпеливо, но все еще размеренно и томно. Эмма сбросила звонок, боясь выдать стук своего бешено колотящегося сердца. Шумно выдохнула. В дверь постучали. Эмма нервно вздрогнула и обернулась на звук проворачиваемого в замке ключа. Дверь открылась. На пороге стояла Реджина в роскошном шелковом ультрамариновом длинном платье с разрезами вдоль бедер. — Не бойся, Эмма, это всего лишь я, — улыбнулась Реджина, увидев замешательство на лице Эммы. — Как ты нашла меня? — растерянно спросила Эмма, все еще сжимая во влажной ладони нагревшийся телефон. — Я же сказала — я вижу тебя насквозь и знаю о тебе все, — Реджина сверкнула глазами, подойдя к кровати Эммы вплотную. — Зачем ты изводишь меня? — спросила Эмма настороженно, отводя рассеянный взгляд в сторону. — Ты ведь сама хотела, чтобы я пришла, ты звала меня, я услышала твой зов. Реджина, отбросив в стороны полы платья, села рядом с Эммой, дотрагиваясь ладонью до ее сгорбленной спины. От этого прикосновения сознание Эммы поплыло, становясь прозрачным и влажным, как молочный предрассветный туман над озером. Эмме хотелось стать меньше ростом, раствориться. Слишком далеко все зашло. Словно шипастый скорпион свернулся в груди Эммы и ядовитым жалом желания пронзал ее беснующееся сердце. Перед глазами плясали огни. Румянцем зарделись щеки. Душа расщеплялась и плакала звоном маленьких небесных колокольчиков где-то далеко-далеко, но тут близко-близко была Реджина, ее красивые руки, ее теплое дыхание, ее темные глаза. — Ведьма, ты ведьма, что ты со мной делаешь? — хрипло прошептала Эмма, склонив голову к груди. — Если хочешь, зови меня ведьмой, — насмешливо сказала Реджина, погладив Эмму по волосам. Она осмотрелась, придирчиво разглядывая по-армейски минималистично обставленную комнату. — Здесь не слишком уютно, — сказал Реджина, поежившись. — Давай-ка сменим обстановку. Реджина щелкнула пальцами, и все вокруг заволокло лиловым дымом, все пришло в яркое, красочное движение. Формы появлялись и тут же исчезали, сменяясь новыми образами, иллюзиями, игрой воображения, за которой скрывалась первобытная магия. Эмма зажмурилась в этой круговерти ярких кислотных цветов. Открыв глаза, она обнаружила себя, совершенно обнаженную, на широкой шелковой постели, стоящей посреди просторной комнаты, заполненной легким запахом лавандовых благовоний. С потолка лился мягкий, приглушенный свет, отраженный во множестве зеркал, и в каждом из них Эмма видела себя: зажатую, потерянную и совершенно неуместную в этой бьющей по глазам золотой роскоши. Рядом сидела Реджина. Ее прямая осанка и гордый вид внушали уверенность, что она знает, чего хочет и как этого добиться. Эмма смущенно прикрылась руками, будто это могло ее спасти от жадного, хищного взгляда темных глаз Реджины, глядевшей на нее из всех зеркал. — Не стесняйся, — улыбнулась Реджина, коснувшись ее плеча. — Тебе это не нужно. Ты очень красивая. Эмма отодвинулась и сжалась плотнее, подтянув колени к подбородку, прячась в клетке своего тела. Может быть, она спит, может быть, все это снится ей? Эмма ущипнула себя за запястье, но ничего не изменилось. Реджина все так же сидела рядом, игриво разглядывая фигуру Эммы. Реджина приподняла раскрасневшееся, покрытое легкой испариной лицо Эммы за подбородок и поцеловала в губы. Невесомо, быстро и в то же время властно. Поцелуй таял на горячих губах Эммы, как маленькая льдинка. Было сладко. Было больно. Было холодно. Было жарко. Было душно. Хотелось сберечь ускользающее мгновение красоты и лихорадочного восторга, что растекался во рту и заполнял все тело. –Ты должна отпустить себя, — уверенно сказала Реджина. Она погладила Эмму по подрагивающим плечам, чуть отталкивая их назад, заставляя Эмму распрямиться. Эмма подалась навстречу Реджине, раскрывая линию ключиц. Реджина притянула Эмму и поцеловала ее снова, на этот раз более протяжно и долго, более ощутимо, языком проникая в глубину рта Эммы. Реджине нравилось наблюдать за едва сдерживаемой реакцией Эммы. Желание Эммы разделить себя с Реджиной, отдать ей всю себя становилось все жарче, густо увлажняло тесно сжатые бедра, но тем сильнее ее стискивал в холодных щупальцах страх потерять что-то ценное, что-то важное, что-то такое, чего невозможно вернуть и восстановить. Потерять свою самость. Целостность. Свою истину. — Не бойся, — отвечала Реджина на невысказанные сомнения Эммы. — С тобой все будет хорошо.Тебе предстоит пережить трансформацию, ты метафорически умрешь, но, воскреснув, ты приобретешь куда больше, чем потеряешь сейчас. Ты обретешь свет. Но для этого тебе нужно проникнуть в глубокую пещеру своей внутренней тьмы. Только объединив свет и тьму, ты сможешь стать собой, а пока — ты отвергаешь одно и цепляешься за другое, будто в этом и состоит твоя неизменность. Но ты — вода. Ты течешь и постоянно меняешься, тебе стоит принять свою переменчивую природу и тогда ты найдешь настоящую себя. — Я не понимаю, — вздохнула Эмма, хмурясь от напряжения. — И не нужно понимать, — Реджина, погладив Эмму по щеке. — Твой ум сопротивляется, потому что боится утратить контроль. Разреши себе просто быть и слушай сердце. Оно подскажет тебе твой путь. Реджина мягко сжала грудь Эммы. Сердце Эммы гулко ударилось в ладонь Реджины. Все смешалось. Кромешная тьма накрыла сознание Эммы. Густая, живая, плотная темнота объяла ее хрупкое, белое тело, сдавила и поволокла куда-то, где вдалеке виднелся отголосок света. Тонкая, едва заметная нить света опутала Эмму и повела вперед. Чем дальше Эмма шла — тем нить становилась прочнее и ярче. Свет разгорался в руках Эммы, проникал в ее сердце, наполняя силой и первозданной любовью. Эмма сдалась. Отдалась Реджине, почувствовав себя ее продолжением. Они слились воедино, будто обретая давно утраченное единство двух связанных когда-то душ. Личные границы рухнули, Эмма перестала ощущать себя отдельной личностью, она осознала связь со всем миром, с каждым человеком на земле, который был, есть или который только будет. И это было такое всеобъемлющее чувство, что Эмма полностью растворилась в нем, позволив ему заполнить себя, как раскаленный сосуд живой водой. Реджина подхватила ее и прижала к себе, нежно лаская и беспрестанно целуя, вызывая в душе Эммы новые и новые теплые волны смятения и наслаждения. Впрочем, не было больше никакой Эммы. Было некое божество, совершенное и прекрасное, подвижное и гибкое, как пластилин в умелых руках Реджины. Эмма летела с головокружительной высоты в бездну, у нее захватывало дух. Она держалась за плечи Реджины, как будто в ней находила единственную опору, надежду на спасение от этого безумного падения. Она будто умерла, погрузилась в маленькую смерть с головой, взорвавшись каждой клеточкой тела и, собравшись заново, вынырнула из этого нестерпимого блаженства совершенно обновленной. Живой. Сейчас — А что случится, если я нарушу правило? — спросила Эмма, приподнимаясь на локте и осторожно заглядывая в глаза Реджины. — Все разрушится… Вот уже несколько недель Эмма жила с Реджиной и не хотела покидать ее сладких объятий. Все походило на дивный сон, и Эмма надеялась, что никогда не проснется. Она чувствовала себя бабочкой, что живет один день, не зная потребности ни в чем, кроме красоты. Красота Реджины заполняла все сознание Эммы, растекалась по венам тягучим медом. Эмма была готова всю жизнь любоваться Реджиной, целовать ее тонкие запястья, позволять ей ласкать и трогать себя в самых сокровенных местах. Эмма привязывалась к Реджине все больше и больше, хотя и пыталась себя убедить, что все эти практики — секс и не более того. И неважно, что после этих встреч у Эммы случалась настоящая ломка. Она тянулась к Реджине, хотела взять у нее все тепло и весь свет, что у нее были. Она хотела напиться этой страстью, насладиться ею сполна, чтобы больше не хотеть ее так и не мучаться. Но каждый раз, покидая постель Реджины, Эмма чувствовала такую голодную тоску, что хотелось выть волком, который по неосторожности угодил в капкан и в отчаянии был готов отгрызть себе лапу. Эмма теряла и без того весьма условный контроль. Ей хотелось обладать Реджиной полностью, но Реджина не позволяла, Реджина никогда никому не принадлежала, так что Эмма билась в глухую стену и боялась сказать самые главные слова, которые были под запретом. Слова обжигали язык, пузырились и плавились во рту, и в конце концов, Эмма не выдержала и выпустила их наружу: — Я люблю тебя! — выпалила она в миг максимального наслаждения, когда экстатическая дрожь прокатилась по ее трепещущему телу, и тут же осеклась, испугавшись, что Реджина будет недовольна. Но та только ухмыльнулась. — Я знаю, — тихо сказала она, нежно целуя Эмму в лоб. — Я боялась, что ты никогда не признаешься. — Но ведь ты говорила, что есть правило — не влюбляться, что любовь уничтожит все, — с недоумением пробормотала Эмма. — У любви нет правил, — улыбнулась Реджина. — И она уничтожила все. Твою прошлую оболочку, твою сомнения и страхи. Теперь твоя трансформация завершена . Твоя задача — расслабиться и принять дар, что был уготован тебе, с благодарностью. — О! Я благодарна! — ответила Эмма, ласкаясь и жмурясь под яркими лучами рассветного солнца, что озарило комнату, когда Реджина распахнула шторы.