Песнь времени

      

***

      Мы встретились в осеннюю пору в аллее рядом с твоим домом, под сенью пожелтевших кленов. Зашли в ларек и взяли сливочное пиво, а после завели толки. Пока брели вдоль влажного с дождя шоссе, болтали о погоде, о семье, делились новостями и спорили о всякой ерунде. И вот, на пешеходном переходе, ко мне обратился оказавшийся рядом прохожий:       — Подскажите, а который час?       Без задней мысли я полез искать часы по закромам, как до меня донесся твой упрек:       — С чего бы это время могло упрятаться в карман?       Пожав плечами, я кивнул, ведь в том сидела правда. Застыть в чужих глазах удастся лишь тому, кто вечен. Всем остальным прикрыть бег стрелок на часах — увы, но абсолютно нечем.       Мне помнится, ты голос времени пытался мне словами описать. Тогда я был моложе и не смог подобную беседу поддержать. С тех пор я многое обдумал, а потому теперь решительно вцепился в хвост манящей темы, совсем забыв ответить человеку на вопрос. Я попросил тебя напомнить мне о том, на что звучание часов похоже. Ты глянул изумленно, помолчал, а после, улыбнувшись, слегка коснулся моего плеча. Мы перешли через дорогу, и шедший позади прохожий оставил нас, лишь напоследок тихо буркнув “чудаки”.       — Представь, что время — гимн, — ответил ты, и я затих. — Настолько сильный, что сумел увлечь геометричную природу морфировать бесчисленные ритмы в надежде однажды его повторить. Его главный мотив убегает корнями во тьму океанского дна. Будоража живые умы, он рокочет, будто отзвук биений земного ядра. От горба до горба, его мысль проста: “Будь смирен и покорно учись. А дерзнешь отступить от заветов моих, я лишу тебя права на жизнь”. Сотни прочих, ему подражая, от темнейших глубин и до снежных вершин гармоничным звучанием дышат. От простых к непростым — и каждый мотив в единой симфонии слышен.       Пиная листья, я ввернул:       — Как можно рассудком, живущим секунды, объять музыку, что течет миллиардами лет? По мне, так время гораздо проще представить как длинный, стремительный видеоряд.       Ты умолк и с интересом обратился в слух, и я, гонимый своим видением, продолжил:       — Ты помнишь, как мы начинали? Я смотрел на тебя сквозь экран. Я серьезно просил озвучить мне время, и ты безбожно мне лгал. Ты решал, куда двигаться дальше, сообщая мне лишь опосля, я же видел тебя нереальным, видел только лишь след от тебя. Ты всегда был не тем, что секундою раньше, каждый миг заставляя жалеть, что отставшему мне за твоими часами было никак не поспеть.       Я злился, ты — старел буквально на моих глазах, преподнося мне в дар на ворохе бумаг лишь тусклый отпечаток прошлого себя. Ты будто бы смеялся, демонстрируя мне, каким мог бы быть я, проживай мы в одной широте. Но ответь, почему же тогда, обернувшись назад, я отчетливо вижу тебя? Если ты был таким же, то когда же мы разошлись, снимаясь в одной киноленте? Неужели тогда, когда наши предки изобрели эту самую киноленту, постулировав мнимую видимость гладкости для несовершенной модельки Вселенной? Звучит жестоко, но ведь согласись — как ни множь свои кадры на двадцать четыре, вновь найдутся промежутки меж ними, которые увидишь не ты, а другие.       Когда мы были порознь, меня терзали страхи: лукавой стохастичности не удавалось мне внушить, что главный временной предел в тебя с рождения не вшит. Со дня, когда, блуждая в океане дум, я вдруг, нечаянно, коснулся этих мутных непрожитых берегов, я захотел изжечь и сузить время между нами, чтобы спросить о самом важном напрямую:       — О чем оно, по твоему, поет?       Мы добрались к окраине, застыв под хмурой тучей напротив мокрых кованых ворот.       — Вот, что бывает с теми, — шепчешь ты, — Кто его песнь прослушал целиком.       Чуть позже, средь шелеста листвы, у ряда промокших могил, мы топчемся под зонтиком и сходимся на том, что спящие всегда в ночи грезят о будущем, стараясь лучше подготовиться и уберечь себя. В ночных картинах зачастую их рвут кошмары прошлого, но иногда им грезится тот сказочный, манящий, теплый свет, что прочь изгонит страхи, лишь зажжется. И эти сны я тоже понимаю — вот только мне жутко, ведь уснувший под самую страшную колыбельную в мире уже никогда не проснётся.       Вслед за тобой с тоской обдумываю то, что, покуда жизнь все еще на пути к полноте, мы обречены на пересборку моделей мира из блоков, вновь и вновь погрязая в войне. Мечась между смыслами белого, мы слепо рубим надвое бесконечное серое, чтобы лишь половину Мира признать достойной веры и продолжения. Нам чудится, будто былое хранит под гранитом идеи Его бытия — и ради них лишь одних мы готовы погибнуть, увековечив под новыми плитами образ, являвшийся Миру во снах.       Пока мы гуляем, я прихожу все ближе к пониманию: если одна из чаш на наших глазах упадет под тяжестью лжи, мне будет больно от мысли, что я не успел поделиться тем, что заметил, пока однажды смотрел на часы. Я обнаружил простую деталь: тем, кто сошелся по сути, никакие войны уже не нужны. Тем же, чьи взгляды о разном, чьи песни все ищут и хлещут врага, не хватает лишь веры в Последовательность, содержащую в себе все и вся. И клянусь, пока мой песок не иссякнет, я продолжу твердить, во что верить не перестану — что идея у Мира все же одна.       Знаешь, обычно я часто гляжу на часы, но сейчас, под твоим хитрым взором, все никак не могу их найти. Тем временем, бродя среди серо-желтой осени, мы рассуждаем по очереди, отрезая от общего циферблата по маленькой площади, а затем размечаем треугольниками свои сектора, пока наши исследовательские приборы не заглохнут в сухих инопланетных грунтах. Дальше ждём, когда родное светило обратит на них пламенный взор, напитав батареи наших девайсов, разрешив нам продолжить свой спор.              За доброй беседой я не заметил, как наше время скользнуло, вслед солнцу, в закат. Мой поезд уж скоро, и я, напоследок, выношу свой финальный вердикт:       — Мне видится, Мир грезит о Вечности, и к ней его суть тяготит. Но лишь он сумеет ей уподобиться, как время свой бег навсегда прекратит.       — Симфонию времени исполнит и мертвый, — киваешь. — Но звучит она лишь для живых.              Взглянув на тебя, я вдруг понимаю, что образы Мира, что нас разделяют — лишь вкусы, о коих не принято спорить. Мы будто владеем разными языками, но главное, что говорим об одном.       На станции мы обещаем друг друг другу, что будем творить, пока длится наш час. А когда он пройдёт, эскиз нашей жизни — во льдах, в волокнах бумаги, в сетях оптоволокна — станет уроком для тех, кто — несомненно — придёт после нас. ….       Ах, да. На моих часах 15:45, 12 января. Зачем эти цифры нужны, я не знаю, но сохраню их здесь для тебя.