двадцать четвертое декабря

      Наверное, в бочке меда должна быть ложка дегтя, иначе это не жизнь — так успокаивает себя Джисон, когда его ставят перед самым интересным и неприятным фактом в его жизни.       Джисона ждет брак по расчету. Вот такая вот история.       Когда отец говорит, что Джисону уже подобрали жениха, его торкает флешбеком, как ему подбирали университет — примерно с той же интонацией Джисону рассказывали о плюсах обучения в Оксфорде. Ну и что, что он хотел учиться в штатах? Оксфорд пизже.       И дороже.       В общем, Джисона выдают замуж. Потому что отец три года вел переговоры об объединении компаний, и самый лучший способ заключить этот финансовый союз — это заключить его на небесах. Или как там правильно говорят?       Короче, выйти замуж за наследника этой компании.       Суть в том, что Джисон — омега, а их мир устроен таким образом, что альфа-феромоны оказываются доминирующими не только в физической, но и в юридической составляющей, по крайней мере в той области, которая включает в себя политику и крупный бизнес. Потому что все дипломаты — альфы, бизнесмены — альфы.       Даже большая часть судей и прокуроров — альфы.       Омеги мало где пробиваются. Это, скорее, приятное исключение из правил, чем статистика.       В общем, свадьба у Джисона двадцать четвертого декабря. В канун Рождества.       Очень, блять, романтично.       Если бы он еще знал, за кого выходит — было бы совсем восхитительно.       Но на самом деле он сам огораживает себя от этой информации, потому что, когда ему предлагают встретиться со своим будущим супругом (все, что Джисон о нем знает: что он альфа, бизнесмен и не старый — это был ультиматум Джисона), он сам отказывается, потому что ему настолько не нравится мысль о том, что его, по факту, просто продают в руки какого-то мужика, и это так мерзко, что лучше отложить все это в долгий ящик и столкнуться с этой проблемой когда-нибудь попозже.       Когда-нибудь, когда Джисон будет к ней морально готов.       Спойлер — никогда.       В общем и целом, у Джисона впереди свадьба, и он неделю гоняет эту мысль у себя в голове, обкручивает со всех сторон и пытается найти в ней плюсы, потому что жить в неизвестности страшно, и он лежит в кровати ночью, смотрит в стену, обнимая подушку, и думает о том, что хотя бы его семье станет проще, потому что после свадьбы о нем прекратят распускать слухи, которые любит извергать из себя высшее общество.       О, оно очень любит это делать. Даром что «высшее».       Судя по слухам, Джисон и страшный, и слабый, и больной. Кто-то говорил, что он родить не может, поэтому его никто замуж и не берет, а Хенджин рассказывал, что на одном светском вечере, куда Джисон не пошел, потому что не любитель, о нем скользко выспрашивали, типа, а жив ли он вообще. Нет, Джисон понимает, откуда такие слухи берутся — он мало участвует в жизни высших кругов, почти не появляется ни на каких мероприятиях и не отсвечивает даже в социальных сетях, потому что жить под тем давлением, которое сопровождает тебя на всем жизненном пути, когда твой отец — акула бизнеса, а мать — популярная актриса — сложно. И Джисон пытался от него огородиться.       Хотя бы как-то.       Еще в тринадцать лет, когда репродуктивная система начала проявлять себя и всем стало понятно, что Джисон омега, папины надежды на наследника рухнули в одночасье, потому что передать компанию в полное управление своему сыну он не сможет — ну не справится омега с такой ношей, не потянет. Не потому, что он слабый, или не потому, что он недостоин, а просто из-за одного дурацкого факта.       Все остальные будут считать, что он недостоин. И всегда будут пытаться это доказать.       Хотел ли отец Джисона такой для него участи? Едва ли. Хотел ли Джисон бросать вызов этому миру и доказывать обществу то, что он все может, ценой собственного спокойствия? Нахуй пошли.       Поэтому еще тогда стало понятно, что компания если и перейдет Джисону, то с нюансом.       Ему нужен будет альфа. Причем не просто альфа, а сильный альфа. Такой, который и в бизнесе будет как рыба в воде, и морально сможет отбиваться от стервятников, которые захотят поклевать рану «у огромной компании наследник омега».       Джисон думал, что он с этим смирился. А оказывается — нихуя.       Потому что он зол и обижен.       Он зол и обижен, его все бесит, и каждый день для него проходит так, что он все равно возвращается к мыслям, как он уже, блять, терпеть не может своего будущего мужа, потому что у Джисона жизнь классная, и пусть он омега в семье крутых людей, его все равно любят, потому что он их сын, и, блять, у него есть и бабки, и развлечения, и свои цели в жизни, потому что Оксфорд Оксфордом, но раз не альфа, то буду писать музыку, потому что мне вайбует, пап, я все равно не смогу вести бизнес, какая разница, что я буду делать.       А будущий муж, возможно, не даст ему спокойно писать музыку. Возможно, он будет мудаком, будет вот прям тем самым сильным альфой, который «я так сказал», «тебе нельзя» и «потому что я так решил». Возможно, жизнь Джисона превратится в то, чего он на самом деле боялся больше всего на свете, когда понял, что ему придется выйти замуж.       Что он будет не Хан Джисоном, а приложением к альфе.       И это отвратительно.       Нет, Джисон знает, что батя его не бросит и в обиду не даст. Да, бывало и такое, что отец — как и любой уважающий себя альфа — был порой пиздецки упрям, и что вот это типичное «потому что я так решил» изредка в нем проскальзывало, но каждый раз, когда это происходило, и они ссорились, папа приходил к нему, садился со вздохом, сцеплял руки и говорил «сына, давай-ка поговорим». И папа его слушал, папа его слышал, папа — в конце концов — принимал его за человека со своей волей и правом голоса, видел в нем желания, страхи и сомнения, и Джисон всегда считал себя везунчиком, потому что у него классная жизнь, его семья живет в хорошем достатке, и его любят, ценят и оберегают, хоть иногда и дают пизды (в основном — заслуженно).       Но брак по расчету подкашивает ноги.       Да, наверное, это нужно в первую очередь для его же безопасности, потому что Джисон компанию не потянет, да и желания вести бизнес в нем нет, а не будет управленца — все рухнет, или сам Джисон в будущем останется с носом, если управление поручат не тому человеку. Да, для Джисона это «лучшая партия», и он это признает, но страх неизвестности отравляет даже те немногочисленные плюсы, которые он для себя находит, потому что он не знает, что за человек окажется рядом с ним, и если у них не срастутся отношения даже в рамках уважительных партнеров, то Джисон будет связан по рукам и ногам.       У него не будет нормальной семьи, которую создают потому, что любят, и не будет даже возможности ее создать, потому что он будет замужем.       Перспектива мрачная и уебищная, если честно.       Хенджин говорил, что лучше встретиться с женихом заранее, потому что — если там совсем пиздец — еще есть время бухнуться перед отцом на колени и расплакаться, ну, или в окно выйти, тут уж какой вариант сердцу ближе. Но Джисону всегда говорили, что он упрямый (хоть и не альфа), и он решил, что не хочет видеться раньше назначенного срока со своим «избранником», потому что, блять, ему всю жизнь придется на него пырить, можно хоть перед смертью надышаться или нет?       Джисон не знает, во что превратится его жизнь после свадьбы. Может он хоть оставшиеся несколько месяцев пожить сам с собой и для себя?       Делать только то, что он хочет, а не что надо и что обязывает статус. Ходить в чем хочет. Говорить что хочет. Хавать, что хочет.       Вот хочет он бигтейсти в четыре утра — вот и пойдет за сраным бигтейсти в четыре утра. Кто ему запретит?       Никто, блять, верно?       Наверное, у Джисона какое-то очень сложное выражение лица, когда он забирает свой заказ, потому что девушка странно на него косится, но Джисон в этот момент чувствует себя бунтарем и воином, потому что время — половина пятого, в маке почти никого нет, он в домашних потянутых спортивках, лохматый, в футболке с мультяшными динозаврами и в круглых очках, несет свой завоеванный назло всем тяготам земным бигтейсти, и он сталь, металл, кремень и…       И он въебывается подносом, блять, в человека.       В очень красивого, хорошо одетого, смотрящего на него как на долбоеба человека.       — Простите, пожалуйста, — Джисон прочищает горло и хочет обойти, но срывается на писк, когда видит то, что лучше бы не видел — по белой футболке незнакомца расплывается светло-коричневое пятно, которое можно идентифицировать как «ебать-Джисон-молодец-ты-пролил-на-незнакомого-человека-колу».       Господи, Джисон проиграл сраному бигтейсти.       Он не знает, что делать, потому что сбежать не позволяет воспитание и ступор, а другого варианта его мозг придумать не может, потому что это белая футболка и кола, кола и белая футболка, и этот парень смотрит на него раздраженно и хмуро, и он такой, блять, такой страшный, холодный и…       Такой, сука, красивый.       Джисон бы залип, да только второй инфаркт нагрянул по расписанию, когда он понял, в чем гвоздь трагедии.       Он разлил не свою колу. Он разлил чужую колу.       Ебаный сарай.       — Простите, Бога ради, я виноват, я, — Джисон отставляет поднос на ближайший стол и не знает, куда деть дрожащие руки, потому что ему ничего не ответили и, видимо, от него ждут каких-то действий, — я исправлю… минутку… я найду салфетки и…       — Да похер на футболку, — парень вздыхает, оттягивает ткань с прилипающим к коже пятном и смотрит на коричневую мокрую кляксу. Джисон мысленно выдыхает — убивать его не собираются.       А потом снова вздыхает:       — А вот кола…       — Я куплю новую! — выпаливает Джисон и бежит к автомату, потому что стоять перед незнакомцем еще хотя бы секунду он бы просто не смог, потому что ему стыдно и, наверное, он красный весь до кончиков ушей, и он тыкает тормозящий экран, который плохо реагирует на касания, и оплачивает колу, двенадцать наггетсов, пирожок с вишней и даже стакан по акции, лишь бы почувствовать хоть каплю искупления за свой косяк, потому что облить человека его же колой — это выбросить и колу, и футболку, и собственное достоинство.       Джисон перетаптывается у зоны выдачи, молится, чтобы заказ поскорее отдали, и думает, что свой бигтейсти он, пожалуй, сточит по дороге домой.       — Ты взял стакан? — парень вскидывает брови, когда Джисон неловко ставит поднос на столик, куда тот присел, и поднимает на него глаза. — Это мне?       — Да. За испорченную одежду. Еще раз извини. Надеюсь, — ох, как часто Джисон вздыхает, — это хоть немного поднимет тебе настроение.       — Погоди, ты собрался уходить?       Джисон поворачивается, отойдя всего на шаг, и замирает. Парень смотрит на него в упор и разводит руки.       — А остальное?       Джисон смотрит на поднос с наггетсами. Жмет плечами.       — Это тоже тебе. В качестве компенсации.       — Я столько не съем, у меня еще чикенбургер и сырные медальоны.       Джисон смотрит на незнакомца, незнакомец смотрит на него. И в итоге — Джисон ест купленные не для себя наггетсы.       Парня зовут Минхо, он чуть старше Джисона, и Джисон позже еще раз спрашивает — хен, может, я лучше куплю тебе новую футболку? — на что Минхо отмахивается и смеется, говоря, что она все равно старая и…       — Ты купил мне стакан из мака! Это круче футболки.       В общем, они сидят до шести утра, Джисон еще несколько раз извиняется и смеется, потому что ситуация абсурдно-клишированная, а потом он давится от смеха застрявшим в горле наггетсом, и Минхо протягивает ему свою колу, и в общем и целом Джисон возвращается домой только на рассвете, потому что как-то так получилось, что он просидел в маке до самого утра, когда работяги уже вылезли из своих домов и пришли на макзавтрак, и перед тем, как разойтись, Минхо попросил его какао-толк, чтобы скинуть фотки, которые он сделал, когда Джисон смешно давился и краснел от кашля.       Позор, но какой веселый и — на удивление — приятный.       Потом Минхо ему скидывает фотку того мака, в котором они сидели, с припиской «навевает воспоминания», потому что он проходил мимо, и Джисон хихикает смущенно, отвечая, что лучше бы он что-то другое вспомнил, чем то, как он испортил ему ночью футболку, и слово за слово, сообщение за сообщением и…       И Джисон очухивается в том моменте, когда они сидят у него дома, потому что Минхо купил мак и предложил ему вместе похавать, и они целуются, сидя на диване перед телеком с каким-то шоу про айдолов, про которое они оба уже забыли, и рука Минхо у него на бедре, а нога Джисона у него на коленях, а пальцы сжимают волосы, и это все неправильно, потому что у Джисона, блять, свадьба двадцать четвертого декабря, и узнай кто, что он вот так засасывает какого-то парня будучи практически замужним по расчету…       Да какого, блять, хуя?       Минхо ему нравится, они весело болтали, шутили друг над другом, скидывали друг другу смешные фотки, и Минхо веселый и классный, от него вкусно пахнет — каким-то приятным древесным ароматом, от которого у Джисона сосет под ложечкой, потому что он альфа — и он целует Джисона, сидя у него дома в носках с принтом кроликов, и блядский Боже!       Ну может же Джисон позволить себе эту эйфорию, пока у него еще есть на нее право?!       Он скоро выходит замуж, что там будет — хуй его знает, а он влюблен, совершенно глупо и ребячески, потому что они знакомы меньше месяца и все, что их связывает — это непринужденная болтовня и глупая история в макдональдсе, но если Джисон сейчас от этого откажется — когда еще он сможет вот так сглупить?       Когда у него еще будет возможность испытать то, что он испытывает рядом с Минхо?       Он не хочет думать о будущем, не хочет думать о том, что его дальнейшая жизнь — это мрак и тайна, потому что сейчас у него все просто и понятно: ему нравится Минхо, нравится с ним целоваться, нравится чувствовать его запах и прикосновения, и Минхо это тоже, кажется, нравится, потому что он тянет Джисона ближе, сам движется плотнее, и Джисону так похуй, какие последствия это будет иметь, потому что честное слово.       У него только одна жизнь. Одна-единственная. Она принадлежит ему, и он будет брать от нее все, что захочет.       И если он хочет Минхо — он возьмет его. Потому что — кто ему запретит?       Минхо не против — он помогает Джисону усесться к нему на бедра, позволяет окрутить ему свою шею и углубить поцелуй так, что это уже граничит с пошлостью, но судя по тому, что Джисон чувствует собственной промежностью — не то чтобы он имел контраргументы, потому что правду, как и стояк, не скроешь, а Джисону больше и не надо.       Точнее надо, но другое.       Джисону надо ближе, теснее и больше, и он ерзает, чтобы получить это больше, и улыбается в поцелуй, когда слышит тихий стон, потому что проехался бедрами именно так, как нужно. Он сам уже мокрый и заведенный, и он чувствует, как в воздухе витают феромоны — и альфы, и его собственные, и скрывать их — самое глупое решение, которые он мог бы принять, потому что Минхо выцеловывает ему шею и сжимает ягодицы так приятно, что скрывать вообще ничего не хочется.       Он взрослый мальчик, он омега и он течет от возбуждения — что в этом плохого?       Минхо не против — Джисон чувствует это собственной задницей.       Задницей чувствовать Минхо вообще приятно — он убеждается в этом, когда Минхо сам толкается в него, пусть им и мешают штаны на обоих. Джисон дрожит, когда он чувствует тепло крепкого члена прямо там, где ему так хочется его почувствовать, и закатывает глаза, ерзая на нем, утопая в ощущениях и запахах.       Минхо пахнет просто потрясающе. Джисон готов течь только от того, как приятно от него пахнет — ненавязчиво, но окутывающе, а в совокупности с тем, как он трется о него, мажет губами по подбородку и сжимает его зад в ладонях — ощущения двенадцать из десяти.       — Хен, хен, давай, — Джисон всхлипывает, запрокидывая голову, и виляет бедрами, чтобы найти нужный угол. — Давай же, ну, пожалуйста, хен…       — Не тут, — Минхо выдыхает и хрипит, но в противовес толкается снова, и Джисон готов плакать от того, как его дразнят, потому что он чувствует, как скованная одеждой головка члена вжимается ему между ягодиц, но все еще — сука, сука, сука — не внутри него.       А так хочется.       Джисон ведет его в спальню и чуть не падает на пороге — Минхо тянет его на себя, и Джисон не теряет возможности накинуться на него со всем энтузиазмом, заваливая на кровать. Минхо дергает его одежду, со второй попытки стягивает чужие штаны и копошится с собственными, и Джисон думает, что это ужасно — как едет его крыша просто от того, что ему хочется этого альфу внутри себя, но он будет думать и ругать себя за все глупости позже, когда сможет думать хоть о чем-то кроме того, какой он пустой и мокрый.       Когда Минхо в него входит, Джисона пробивает рябью по каждой мышце тела, и его выгибает на простынках до закатанных глаз.       Это дикость, потому что Джисон никогда так не трахался, да и не то чтобы он много в своей жизни занимался сексом, но Минхо толкается в него четким плавным ритмом, жарко дышит ему в шею, и Джисону больше ничего в этой жизни не надо, потому что ему не просто хорошо, ему идеально, его трахает парень, на которого он пролил колу месяц назад ночью в макдональдсе, и если это его месть за испорченную футболку — господи, Джисон готов хоть каждый день ему свой зад подставлять.       От этой мысли скручивает внутренности, когда Джисон это представляет — если бы Минхо мог трахать его каждый день, каждый раз, когда им захочется.       Это перемыкает.       Джисон толкается, и Минхо валится на спину, растерянно моргая, пока его бедра седлают и направляют член вовнутрь, и Джисон стонет ему прямо в губы, когда он насаживается и качает бедрами, потому что угол получается другой, а ритм, который он задает сам, которым он ведет это удовольствие — это кошмарно хорошо. Минхо принимает смену позиций и помогает короткими встречными толчками, и Джисон трется об него весь, грудью, задницей, руками, помешанный совершенно глупой мыслью — оставить на Минхо как можно больше своего запаха.       Забрать на себя как можно больше чужого.       На секунду ему кажется это сумасшествием — Боже, у него даже не течка, а он ведет себя, как голодное животное, но потом он понимает, что он и есть голодное животное, потому что то, как он прыгает на Минхо, как стонет и вскрикивает, когда член оказывается особенно глубоко и резко — это и есть голод. И этот голод не просто хочет траха, этому голоду мало кончить и успокоиться — все гораздо хуже.       Джисон выходит замуж, и это его последний месяц свободы, когда он может взять все, что ему нужно.       От этой мысли становится и плохо, и хорошо, потому что ему все еще страшно от неизвестности будущего, но вместе с тем — у него есть настоящее, и оно такое сладкое, горячее и приятное, такое невероятно восхитительное, его так хорошо ебут, Минхо такой красивый под ним и так крепко сжимает его в руках, так глубоко входит и так до мурашек целует его в челюсть, что…       Что Джисон кончает, как только Минхо касается его члена.       Он сжимается, оргазм наполняет его от макушки до пят, проходит через все тело, и ему кажется, что тем, как он сжимается, он может сломать Минхо член, и Минхо шипит, но не выходит, только нежно двигает рукой, собирая с дергающегося члена сперму, медленно, чтобы довести, но не навредить.       Когда Джисон дергает бедрами, подсознательно уходя от прикосновений, Минхо убирает руку — бросает ее на кровать, перепачканную и дрожащую.             Джисону нужно несколько секунд, чтобы вернуть свой разум в тело и понять, что процесс не окончен. И чтобы устроиться между чужих ног и отсосать со всей своей благодарностью и признательностью, на которую он только способен.       Минхо стонет и спускает ему в рот, и для Джисона это лучшая похвала за старания.       Еще лучшая похвала — когда Минхо тянет его на себя, роняет себе на грудь и обнимает с дрожащим «Господи», и Джисон вымученно хихикает, просовывая ладони Минхо под спину, чтобы прижаться и передохнуть, пока его не настигло осознание, какое дерьмо они нахуевертили.       Потому что даже лежа с обнимающим его Минхо, когда он целует его в висок и гладит по спине Джисон все еще помнит.       Он выходит замуж двадцать четвертого декабря.

***

      Он выходит замуж двадцать четвертого декабря, и Джисон, кажется, теперь ненавидит Рождество за факт его существования, потому что оно теперь не просто контрольная точка, которая делит его жизнь на «до» и «после».       Это точка, которая заберет у него Минхо.       Джисон хотел поговорить с ним еще тогда, когда они потрахались у него дома. Думал, что отложит этот разговор на утро, потому что это будет совсем по-ублюдски, если он признается в том, что выходит замуж, лежа с Минхо в одной кровати после секса. Но утром он проснулся позже Минхо, а тот уже приготовил омлет и разбудил Джисона к завтраку, и Джисон ел этот омлет и понимал, что этот момент окажется не менее ублюдским, чем ночью.       Потом он хотел написать Минхо, но не знал, как начать. Хенджин говорил, что начинать там нечего — просто пишешь «я выхожу замуж, спасибо за все, пока», но Джисон не хотел быть такой сволочью, а еще он просто не хотел писать такое Минхо, потому что Минхо писал всякие милые штуки и вот — снова здорова, он прыгает на Минхо.       На этот раз — у него дома.        Минхо шлепает его по заднице, Джисон стонет, ведя бедрами по кругу, а потом взвизгивает и хнычет, когда вместе с хлопком в него резко толкаются, набирая темп. В этот раз Джисон понимает, что он не единственное голодное животное в этой комнате, потому что от Минхо пахнет одуряюще, и он едва ли не порыкивает и скалится, когда вдалбливается в него, удерживая бедра Джисона на месте, а потом насаживает его на себя так, будто хочет продырявить насквозь, и Джисон только рад этому, потому что его тело выгибается и дрожит в эйфории, и все, что он может, это просить еще, и еще, и еще, севшим сиплым голосом, хен, пожалуйста, Минхо, блять, прошу тебя, еще…       И это повторялось снова, снова и снова.       Каждый день. Каждый божий день Джисон — как ему и хотелось тогда, дома — он подставлял Минхо свой зад с дрожащим предвкушением, что его выдерет парень, от которого он писается кипятком.       Если бы это было просто желание — было бы куда проще, потому что физическое влечение, Джисон уверен, побороть можно, но проблема ведь не в сексе.       Проблема в том, как они обнимаются — до и после него. И как Минхо трется о него носом, прикрывает глаза и урчит, когда не хочет вставать в душ.       Вот в чем вся проблема.       Проблема объемов «ебаный рот» и «жуткий пиздец», потому что Минхо приезжает к нему с цветами и милыми штуками типа шоколадок, а Джисон ложится в кровать, оттраханный и разморенный, с единственной мыслью, как ему хочется прижаться к его спине и обнять покрепче, потому что Минхо долго не может согреться и у него вечно холодные ноги, которые Джисон греет о свои собственные.       Вот в чем вся трагедия.       Трагедия просто в том, что они влюблены. А через пару месяцев Джисон выходит замуж.       И это отвратительно.

***

      Когда Минхо пишет ему и спрашивает, занят ли он, в Джисоне все сжимается в предвкушении, потому что обычно такие сообщения заканчивались у кого-то в кровати ленивыми поцелуями после отличного траха, но Минхо говорит, что он заедет за ним через полчаса и они кое-куда прокатятся.       Обычно так пишут маньяки и серийные убийцы, но Джисон знает Минхо три месяца, и он видел, как он носит своих котов на руках, и помнит, как он хрюкал над дурацкими шоу на выживание, и он скорее руку себе отпилит, чем усомнится в том, что Минхо хороший человек.       Поэтому он собирается, необъяснимо нервничает и спускается к машине.       Минхо ждет его внизу, и Джисон сразу замечает в нем какие-то изменения, потому что Минхо выглядит отстраненным и потерянным, и он ведет машину молча, на автомате отвечает на вопросы, на автомате смеется над шутками и уклончиво отвечает, куда они едут.       Джисон нервничает, смотря в окно на проносящиеся мимо оголившиеся осенние деревья и зажженные фонари, и думает, что это что-то значит. И это что-то плохое.       Они едут приличное время для того, чтобы Джисон понял — они выезжают за город, потому что машин вокруг становится все меньше, а дома с зажженными окнами встречаются все реже, и в итоге они останавливаются в какой-то глуши, где самое время подумать о том, что парень, в которого ты влюблен, грохнет тебя дубинкой по голове, но Минхо достает из сумки плед, накидывает его на плечи Джисона, когда он осматривается вокруг и понимает, что вокруг поле и деревья в отдалении, и достает с заднего сидения пакет из макдональдса.       Так вот чем всю дорогу пахло в салоне.       Минхо садится на капот, расставляет угощения — там два чизбургера, два пакета картошки, наггетсы, луковые колечки и два стакана колы, и Джисон присаживается с другой стороны от сервировки неуверенно, кутаясь в плед и чувствуя, как поздний ноябрьский воздух холодит ему щеки, а в груди замирает тревога, потому что Минхо улыбается, молчит и выглядит так, будто им надо поговорить.       По правде сказать, Джисон тоже всегда думал, что им надо поговорить. Но все это тревожит.       Они едят и смотрят на поле. Погода для ноября удивительно приятная, холодная, но не кусачая, и даже ветер ночью унялся, прекратив нагонять тучи на небо, так что Джисон даже видит звезды. Вокруг тихо и никого нет, они вдвоем на импровизированном кэмпинге, и он бы даже назвал это свиданием, если бы не атмосфера того, что что-то произойдет.       Что-то такое, к чему Джисон не был готов.       Минхо начинает говорить.       Макает наггетс в сырный соус, смотрит куда угодно, но не на Джисона, и вспоминает, как они познакомились. Говорит, что он даже не думал о том, что в жизни может так сложиться — что ты влюбляешься в человека, который проливает тебе колу на белую футболку, и у Джисона сжимается горло и чизбургер встает поперек, мешая дышать, потому что они ни разу это не обсуждали и даже не заикались о чувствах. Да, Джисон понимал, что у них все взаимно, но пока оно не было озвучено, для него это не казалось такой проблемой, потому что больше походило на интрижку или курортный роман, сладкий, приятный и конечный, а сейчас, когда Минхо запихивает в себя наггетсы один за другим, как будто пытается заткнуть собственный рот, и жуя говорит о том, что то, что он чувствует к Джисону — он хотел бы чувствовать такое как можно дольше, Джисону кажется, что вся его жизнь — это одна длинная и несмешная шутка, потому что Минхо вздыхает дрожаще, как будто с силами собирается, и говорит:       — Я выхожу замуж, Джисон.       Джисон моргает и смотрит ему в затылок, потому что Минхо отвернулся — настолько ему тяжело это говорить — и наполовину съеденный чизбургер уже минут пять просто лежит у него в руке, и Джисона подташнивает от вкуса еды и того, что происходит, и ему смешно и обидно одновременно, потому что, блять, это он должен был такое сказать, это он выходит по расчету не по своей воле и это он должен был оказаться мудаком, который не сказал тому, кого любит, о том, что вместе им не быть.       Джисон должен был начать этот разговор, а не Минхо.       И это абсолютно нечестно.       Минхо вертит в руках стакан с колой и поясняет, что это не по любви. Он, если честно, даже не интересовался, с кем у него будет брак, потому что этот брак нужен не ему, а его родителям и месту, в котором он работает, и когда ему предлагали выйти замуж по расчету, Минхо согласился, потому что это была хорошая партия, а Минхо умный человек, и за него ответил аналитический компьютер в его башке после того, как он сложил в голове некоторые цифры. За Минхо ответил костюм и офисное здание, за него ответили подписи в документах, договора и обязательства — самому Минхо было все равно, что с ним будет, потому что ему правда не интересно.       Он не был влюблен. Он был влюблен в работу, если такое можно назвать любовью.       В общем, Минхо выходит замуж, а потом в его жизни появился Джисон и…       — И я хотел бы тебе сказать, что расторгну брак, но… — Минхо смотрит ему в глаза, улыбается, и Джисону крутит живот от всего этого. — Но это будет неправда, потому что нам не шестнадцать, верно?       Джисон понимает, о чем Минхо говорит, понимает и поддерживает его в решении, потому что это правда — им не шестнадцать, они взрослые люди, а судя по тому, что Минхо рассказал — в его жизни все достаточно крупно и серьезно, и если у него, как у взрослого делового человека, стоит выбор между продуманным сценарием, взвешенным решением и мимолетными чувствами, которые привели его к тому, что он ест наггетсы загородом с каким-то парнем — Джисон все понимает.       Но менее обидно от этого не становится.       Хотя Джисон, если честно, обижаться не имеет права, да? Потому что они спокойно могли бы поменяться ролями, и тогда бы Джисон ел наггетсы и рассказывал, что его родители — это богатые успешные люди, а он омега в семье бизнесмена огромной корпорации, и знаешь, хен, мне нужен муж, который сможет взять яйца и управление в свои руки, чтобы это все не прогорело, потому что я, блять, не справлюсь, а просрать миллионы моих родителей в мои планы не входит и…       И я выхожу замуж за человека, которого даже не знаю, как зовут.       Смешно получается.       Джисон смеется, смотря себе под ноги, и Минхо смотрит на него в молчании, насторожившись реакции, и Джисон всхлипывает, откладывая неинтересный ему чизбургер на капот, чтобы посильнее завернуться в плед, потому что стало холодно. Минхо ничего не спрашивает, а Джисон не знает, что говорить, но, наверное, теперь его черед рассказывать?       — Я тоже выхожу замуж, хен, — он улыбается, глядя ему в глаза, и видит, как что-то в лице Минхо меняется. — Тоже по расчету. Прикольное совпадение?       — Что?       — У моего отца крупный, очень крупный бизнес и… — Джисон вздыхает, рассказывая то, что надо было рассказать еще давно и желательно в самом начале. — И это не мое. Поэтому мне подобрали жениха, какого-то супер крутого чела, с которым можно будет объединить компании и… и он… В общем, он альфа, который займется управлением этого объединения, и я…       По мере того, как Джисон говорит, глаза Минхо расширяются все больше и больше, у него даже рот приоткрывается, и следя за его мимикой, всматриваясь в то, как недопонимание сменяется ступором, а потом ахуем, Джисон понимает, какой же он, блять, дебил.       — Пожалуйста, — он сглатывает, когда начинает заикаться в словах, а у Минхо наггетс падает из рук куда-то в осеннюю пожухлую траву, — скажи, что у тебя свадьба…       — Двадцать четвертого декабря.       Они молчат. Пальцы Минхо продолжают сжимать фантомный наггетс в воздухе, а Джисон вцепляется в плед, смотрит Минхо в глаза и подтверждает свою догадку.       Его жизнь — это одна большая шутка.       — Так ведь не бывает, — он медленно мотает головой, пока Минхо отставляет стакан, вытирает салфетками жирные пальцы и встает напротив него, просовывая руки под складки пледа, чтобы обнять за талию. Джисон пытается понять, как дышать, но на автомате вцепляется в Минхо ногами, окручивая и прижимая ближе, будто его вот-вот отнимут, и повторяет потерянно: — так не бывает, хен, это же… это безумие и…       — Это везучее совпадение, Джисон, — Минхо дышит ему в шею и жмется ближе, и когда его губы касаются кожи над ключицей, Джисон очухивается — тянется руками, обнимая Минхо за плечи и пряча их вдвоем от ноябрьского воздуха под пледом, прикрывает глаза и чувствует собственное колотящееся сердце. — Это просто совпадение, у которого вероятности меньше одного процента, но… Боже, я не могу поверить, но я так рад…       Минхо всхлипывает и выдыхает ему в шею, и Джисон не знает, куда себя девать, потому что он сам не может в это въехать, но он спохватывается и гладит Минхо по голове, прижимая к себе вплотную, и дает Минхо выговориться: и о том, что он так боялся этого вечера, и как ему было плохо от мысли, что ему придется рассказать это Джисону, и что он чувствовал себя таким виноватым, потому что обманывал и…       — Но я ведь тоже, получается, обманывал, — Джисон посмеивается, закапываясь пальцами ему в волосы. — Я тоже тебе не говорил, что все уже решено, и все равно встречался с тобой и… Ты на меня злишься?       — За что? — Минхо хихикает плаксиво. — За то, что ты оказался таким же, как и я?       Джисон фыркает со смехом и закатывает слезящиеся глаза, смотря на звезды, потому что и правда — они друг друга стоят и они оба, выходит, не самые хорошие персонажи романтических историй. Но, может быть, им можно это простить, потому что они были потеряны, а в жизни вообще легко потеряться, особенно, когда твои чувства и твой разум говорят тебе о совершенно противоположных вещах?       Может, им не стоит заострять внимание на чем-то плохом, потому что это не имеет смысла?       У них свадьба двадцать четвертого декабря, которую они оба не ждали и ненавидели, и несколько месяцев они оба жили с мыслью, что им приходится поступать так, как им не хочется, потому что жизнь иногда такая, какая она есть — не гладкая, упрямая и несправедливая, но в итоге им крупно повезло, и это везение больше, чем все облигации и акции этих сраных компаний вместе взятых, потому что Джисон целует парня, на которого пролил колу ночью в засранном макдональдсе, в ямку под губой, когда он, смеясь и хихикая, надевает ему на палец луковое колечко из мака, и они обнимают друг друга в холодной ночи ноября, где-то загородом, под звездами и с упавшим с плеч грузом обмана и недоговоренности, греясь под пледом и отдавая друг другу тепло просто потому, что они влюблены.              И это больше не трагедия.

***

      Другая трагедия Джисона — это то, что Минхо не дает ему кончить, потому что после того, как они вернулись к нему домой, оба поняли, что у них больше нет ни одной причины ограничивать себя в привязанности.       Джисон сам посадил его на кровать, посмотрел в глаза и сказал, что хочет сделать это нормально, а не как у них было — в какой-то суматошной спешке и голоде, как будто пытаешься надышаться перед прыжком в воду.       Это ощущалось волшебно, и Джисону нравилось все, что происходит, потому что неспешно целоваться, трогать и ласкать друг друга так, как взбредет в голову, без зудящего страха, что скоро это закончится — это не просто секс, а выражение чувств, и когда он сосал Минхо, он думал о том, что это не просто отсос — так он уделяет Минхо все свое время, которого теперь у него в избытке.       Правда, в обратную сторону это тоже работает, поэтому Джисон мучается, виляя задом в попытке получить больше, чем мокрые поцелуи на своей промежности.       Минхо и хихикал, и шутливо шлепал, и Джисон рад, что ему хорошо и весело, но он все еще омега, у него течет задница, а Минхо все еще гадкий противный альфа, который никак не может ему засадить, вместо этого неспешно вылизывая его уже черт знает сколько времени.       Не то чтобы Джисону не нравится, просто… просто ему хорошо, и он немного капризничает.       — Минхо, ну хватит, пожалуйста, — он хнычет, когда язык снова проходится по его входу мокрой мягкой лаской, и дергает бедрами, чтобы почувствовать больше. Однако Минхо снова хихикает и чмокает его в мошонку, дрязня и проказничая, и Джисон думает, что раз с ним так плохо обходятся, то и он будет отвечать тем же, поэтому дрожит от ласки и всхлипывает на новом касании, натягивая чужие волосы. — Пожалуйста, ну, альфа…       Томящая ласка прекращается моментально, и Джисон с прикрытыми глазами чувствует копошение в кровати. Когда он открывает глаза, Минхо нависает над ним, показательно хмурый и с блестящими мокрыми губами.       — Ведешь себя ужасно, ты знаешь? — он хмурится, и Джисон хмурится в ответ, елозя на кровати и обнимая его ногами, притягивая к себе.       — Как и ты, — парирует Джисон, потому что не он первый это начал, и если Джисон так себя ведет — то это лишь вынужденное ответное нападение в качестве обороны.       Кажется, Минхо с ним не согласен, потому что Джисон ахает и инстинктивно сжимает в себе скользящие мокрые пальцы.       Минхо играется с ним еще какое-то время в качестве своеобразного наказания, и Джисон, если уж на то пошло, мог бы это прекратить, потому что он, может, и омега, но это не значит, что автоматом на все согласен, но сегодня ему не хочется ни спорить, ни ерепениться, поэтому Джисон выгибается в благодарности и дает разнежить губами себе место под подбородком, когда Минхо растягивает его, уже ужасно мокрого и раскрытого, готового принять альфу в любую секунду с огромным удовольствием.       Джисон дает Минхо поиграться, потому что он знает — он тоже хочет уделить ему все свое время, не торопясь и наслаждаясь просто тем, что они могут отдавать себя друг другу.       Минхо целует его в висок, прижимаясь бедрами и толкаясь пальцами, и Джисон чувствует себя разогретым и готовым, и когда подушечки снова давят на стенки, он сжимается и стонет, потому что прелюдия хороша, но пора бы ей заканчиваться, потому что удовольствие может быть и другим и…       И он снова зовет его «альфой», называя его своим, и просит быть с ним ближе, больше и нежнее.       Минхо смотрит на него так, будто Рождество уже сегодня, и ему подарили все, о чем он мечтал.       Минхо скользит в нем медленно, лениво и плавно, и Джисон гладит пальцами ему вдоль позвоночника, смотря в глаза и улыбаясь от радости и наслаждения. Наверное, это странно — болтать в то время, как в тебе движется чей-то член, и такой секс можно было бы назвать посредственным или даже плохим, но дело в том, что им обоим не хочется просто потрахаться.       Им хочется быть друг с другом, смотреть друг на друга, слышать друг друга — и это совсем не вписывается в правила хорошего перепихона.       — Ты такой красивый, что мне неловко, — Джисон хихикает, заправляя Минхо прядь волос за ухо, пока его стенки обнимают в себе плавно скользящее тепло. Минхо на это хмыкает вопросительно, прижимаясь к нему кончиком носа, и Джисон снова чертит линии ему по спине. — Я так опозорился перед тобой в первую встречу, а теперь мы здесь, и у нас все хорошо и…       — И?       — И как будто я спиздил у кого-то выигрышный лотерейный билет.       — Представь, что ты спиздил его у меня, — Минхо улыбается, мягко покачивая бедрами, и подставляется под поцелуй в уголок губ. — Я бы все равно его тебе и так отдал, потому что ты пролил на меня колу, а потом принес мне стакан из мака. А я всегда мечтал о стакане из мака.       Джисон смеется, запрокидывая голову, потому что «черт, Минхо, ты блядский миллионер, почему ты не мог купить себе стакан из мака?», и Минхо тихо хихикает в ответ и оправдывается, что не знает, потому что ему было не до этого, и он вообще в маке ест редко из-за работы и…       И у них правда все хорошо. Лучше, чем могло бы быть в какой-либо из вселенных.       Они кончают не торопясь, без истерик, и потом лениво приводят в порядок себя и постель, и когда Минхо расправляет чистую простынь, Джисон кидает на кровать подушки с дивана и их одежду комом, пожимая плечами и говоря, что у него, кажется, скоро течка, так что придется поспать в гнезде, и Минхо смешно барахтается в куче мягких подушек, чтобы устроиться поудобнее и ворча о том, что придется купить что-то удобнее, потому что диванные подушки для гнезда не подходят, но Джисон только довольно хихикает ему в шею, вжимается в тепло и ерзает ногами в мягком пространстве, окруженный комфортом, приятным древесным запахом и любовью.       Минхо щекочет пальцами ему шею и говорит о том, что Джисон пахнет чем-то теплым и домашним, как будто кот, поспавший летом на солнце.       Джисон говорит, что Минхо пахнет старым деревянным домом, куда приезжаешь отдохнуть на выходные после дурацкой недели.       И они засыпают вместе в первый раз совершенно спокойно, без горьких мыслей о том, что это — их последний глоток свободы перед туманным и страшным будущим.

***

      Джисон выходит замуж двадцать четвертого декабря, и он все еще ненавидит этот день, потому что это светское мероприятие, с которого у него нет опции слинять, на которое нагнали кучу пижонов и выскочек, на котором журналисты задают ему дурацкие вопросы и на котором его фоткают каждую свободную секунду, что даже ебало не скорежишь недовольно.       Но Минхо держит его за руку, отвечает на неудобные вопросы, держит осанку и улыбается приветливо-располагающе, и Джисону легче смотреть в глаза сотням незнакомцев, пришедшим дежурно поздравить его с бракосочетанием, и не думать о том, когда же этот день закончится.       Джисон пьет шампанское, общается со знакомыми своих родителей, ищет в толпе Хенджина и улыбается ему, когда тот вопросительно изгибает бровь, даже на расстоянии спрашивая, все ли в порядке, и дергает Минхо за рукав, когда тот отвлекается на сторонний разговор, а Джисон снова не знает, что ответить журналистам по поводу того, какие дальнейшие планы у «Хан Индастриз».       А когда ему становится совсем неприятно, он шепчет на ухо Минхо о том, что ему пиздецки хочется наггетсов, и Минхо ведет его за руку вдоль стенки, торопливо ведет его по лестнице, и они, оглядываясь как два нашкодивших подростка, запрыгивают в машину, выруливают на шоссе и включают музыку, пока едут в макавто за наггетсами и луковыми колечками.       И Джисон думает, что все-таки день его свадьбы не такой уж и паршивый, потому что они сидят в свадебных костюмах, красивые, уложенные и с обручальными кольцами, Минхо стирает ему с щеки соус большим пальцем, целует его и смеется, говоря о том, что от них воняет луком.       И что никаких претензий Джисон к Рождеству не имеет.       И что он ебейше везучий человек.