Не отпущу.

Соня восклицает недоуменно перед зеркалом после всей плеяды колких слов своих - сразу после речи об острове, на который Ксения Борисовна ещё не украли: - А, что я несу? - И улыбается нервно. Хочется это зеркало идиотское со своим лицом глупым в отражении - разбить вдребезги сейчас. Чтобы осколки по всему кабинету нахер разнеслись, чтобы пораниться о них, ладони нежные порезать и тут же кровь с них губами собрать. Потому что Соня и без ответа знает, что несёт она - чушь несусветную, потому что она сама, по существу своему, и есть, как бы, чушь. Потому что слова свои правдой, вместо реальных стёкол, режут горло, и не до смерти, а так, чтоб помучалась на славу. Потому что внутри что-то отчаянно сдавливает и пробивает резкой болью, как от невралгии, от одного только упоминания Нечаевой этой чёртовой, которая - Да ладно уже, что воровала, кто не без греха!? - одну её оставить хотела. Бросить хотела. - А хороший вопрос, Скворцова. - И сердце совершает кульбин в грудной клетке. Она замирает, продолжая тупо глядеть в зеркало за тем, как кресло, красивое, дорогое в её новом кабинете, медленно поворачивается и оттуда выныривает Нечаева, в привычном чёрном костюме, собственной персоной. От безумия знакомых обертонов, низких, чуть жалящих, от которых одним только холодом русским, январским, жгучим веет, тело тут же наливается свинцом, а в голове лишь пульсирует болезненно: дурадурадура. Убежать хочется, затянуться сигаретой - обычной, не идиотской электронной, которую она, как идею, стащила, опять-таки, у Нечаевой - чтобы горло саднил острый дымок; потом хочется позорно расплакаться в туалете у Инги на плече под понимающе-непонимающие взгляды. Да вот, увы, ноги слушаться отказываются и сбежать сейчас не представляется возможным. Остаётся только смотреть за действиями Ксении. Женщина подходит к ней медленно, как кошка, сзади встает, кладет руки на плечи и взирает вместе с ней в зеркало. А Соня себя уж действительно зверьком каким-то беспощным ощущает, будто сейчас Нечаева, подобно злобному и беспощадному хищнику, посмотрит, на неё, посмотрит, ожиданием помучает и вцепится острыми зубами в тонкую её шейку. - Значит, улыбаешься, когда я тебя зайчонком называю? Так, Сонь? - И голову к уху поворачивает, кивок нервный в ответ получая. Делать нечего - вот и приходится согласиться. - Значит, похвалы моей ждёшь, как праздника? Да, малышка? - Елейно с предыханием. Снова кивок. - Ксения Борисовна..., - Пытается отойти, отпрянуть, да только руки Ксюшины держат крепко. - А я-то, наивная, думала, что Скворцова научиться чему-то хочет. - И смеётся, одним дыханием щекоча тонкую кожу. Не нападает все еще, отчего-то, а Соня ждать устаёт, бдительность теряя. - Хочу. - Робко, тихо. - Ну что ты, малышка. Сонечка у нас работает одобрения моего ради. Как оказалось. - И усмехается снова - уже не приятно до дрожи, а обжигая молочную кожу. - Ксения Борисовна, я хочу работать. - Получается быстро, сжато, нервно и на судорожном выдохе. Соня слова пытается вспомнить, да получается не то, чтобы хорошо. - Зайчонок, - Нечаева смакует на языке обращение и внимательно следит за реакцией девушки, которая тут же легко вздрагивает и напрягается моментально. - Ну, тшш, тшшш... что ты, совсем уж разошлась. - Ксюша легко зарывается носом в светлые пряди Сони. Шепчет. - Ты уж определись, чего ты хочешь. Работать или же мою доброту познавать. - И снова смеётся. Ужас. - Работать. - Снова так же тихо, быстро. Нечаева её мучает, не вгрызается в глотку, а она уже и вырываться не думает, покорно стоит и расправы ожидает. Только думает: поскорее бы ушла, поскорее бы руки от неё убрала свои горячие, желанные до одури. Противоречит себе и мысленно усмехается чуть горько. Потому что хочется, чтобы ожогами её прикосновения на теле остались, чтобы хоть что-то на ней от Ксюши осталось. - Действительно? И совсем зайчонком звать не надо, м? Зай-чо-нок? - Протягивает по слогам, осторожно, наслаждаясь. Соня медлит, но понимает здраво: хватит. - Не надо. - Голос внезапно сух и чуть груб, и внутри от такого вдруг обрывается что-то, рушится, потому что, на деле, Соне - ой, как надо, чтобы и зайчонком, и похвалили, и по головке погладить; потому что работа - это работа, а Ксения Борисовна и её нежность - отдельно. Но говорить не решается. - Малышка, но какая же самоотверженная. - И Соня вмиг теряется. - Ксения Борисовна..., - Пытается в который раз сказать хоть что-то адекватное и полноценное. Выходит только имя-отчество, а дальше как-то никак.  - Что ж. Воля твоя. - Нечаева снова легко усмехается - сколько смешков её мир несчастный услышал - и отпускает плечи Сонины, отстраняясь. А про себя только думает: правильный выбор, молодец, девочка, как всегда умница. - Простите, я..., - Хочется попросить, чтобы руки свои вернула на плечи её. Хорошо лежали, приятно. Хочется вообще много чего сказать и про украденное обмолвиться, что не осуждает. Практически. По-крайней мере, не Нечаеву так точно. - Ну, работай тогда, Софья Андреевна. - Извинения слушать не хочется. - А на остров новый, как только украду, тебя с собой позову - И подмигивает хитро, - договорились, зайчонок? Уходит, ответа не дожидаясь и чуть посмеиваясь. Оставляет после себя только дыру чёрную внутри у Сонечки и какую-то мажущую, липкую боль по всему телу, особенно по тем его частям, где руки Нечаевские покоились пару мгновений назад. Оставляет после себя сумасшествие в чистом виде в лице понимания, что с Нечаевой она, в общем-то была бы и не против отправиться на необитаемый остров. На Луну. Да и в целом - куда угодно, лишь бы с ней. Сумасшествие, в общем-то, только оно осталось. И с тех пор все необратимо меняется. То ли мир со всеми своими законами, устоявшимися веками, схлопывается, то ли система сбой даёт, то ли матрица трескается по швам, некогда надёжным, верным и аккуратным. Скорее всего, все вместе и ещё в этот чудесный список можно добавить какой-нибудь ретроградный Меркурий, ПМС, вспышки на солнце и, вероятно, новые репортажи по Дискавери. Причин много, а суть выходит одна: Нечаеву плющить начинает не по-детски и отношение её к Сонечке неумолимо, быстро меняется, теплеет, нежнеет. Оттаивает и, в первую очередь, для Ксюши самой это выходит крайне неожиданно. Ксюша теперь её все чаще Зайчонком или по имени - нежно, почти мурчит - кличит, искоса наблюдая потом за реакцией девушки: тонко, несмело улыбнуться себе одной и быстро поскакать очередное задание выполнять. Точно, заяц. И умиляется Нечаева мыслям своим, осекая себя, глупую, сразу, на месте преступления, удивляется вначале не на шутку: а чего это я? вот пусть скворцова глупостями своими занимается, лыбится вовсю от одного ласкового зайчонка, сколько хочет. я-то тут причём? Потом думает, что это, все-таки, она на солнышке перегрелась. Действительно, она ведь совершенно не причём, а то, что в животе полудохлые бабочки просыпаются и крылышками робко машут - это бред сивой кобылы, выдумка сопливая. Это вообще, скорее всего, сырники чуть скисшие попались. Потом Нечаева начинает терпеливо и неторопливо, чтобы Сонечка точно поняла, объяснять за её ошибки, делится советами с высота своего опыта. Говорит она в такие моменты не грубо, мягко совсем, бархатно, даже по спине гладит, как бы невзначай совсем касается - не при делах Ксюша, хоть сама с радостью ловит лёгкую дрожь под ладонью и незаметно улыбается. Проводит рукой вдоль лопаток вниз, поднимается изучающе вверх по позвоночнику. Скворцову, бедолагу, от таких касаний только в дрожь кидает, мозг атрофируется моментально и о том, чтобы понимать, чего от неё хотят вообще - речи уже не идёт. Нечаева думает теперь, что когда девочка эта с россыпью веснушек и аккуратным золотистым пучком на голове появляется в зоне видимости её, Ксюшу, плавит совсем. Ну, делать нечего - придётся плавиться. И по итогу она совсем сдерживать свою придурь нежную отказывается, начинает ещё и чаще хвалить Сонечку за хорошую работу. Ласково так, по-доброму. Разок даже целует в лоб. В шутку, конечно. Только вот бабочки Ксюше живот полосуют совсем не шуточно. Видимо, помимо сырников испортился и салат недавно заказанный. А, уж как апогей Нечаевского биполярного расстройства, неуравновешенности, остальной армии травм и, как бонус, безупречный гарант Сониного нервного срыва - Ксюша как-то дерганно, украдкой и воровато оглядываясь, рвано всучает ей, чуть грубовато пихая в грудь, новый ежедневник, который под заказ покупала, чтобы и в шикарной кожаной обложке темно-малинового цвета, и с тиснением "моему зайчонку". Соня потом после такого вручения и самого факт подарка думает, сразу ли ей от счастья помирать или подождать, вдруг, Нечаева ещё что вычудит? Решается все же ждать. Трепетно прижимает к груди блокнот, осторожно проходясь подушечками пальцев по вытесненным буковкам. Радуется так трогательно, невыносимо для неё совсем. А Ксения Борисовна и не прочь чудить, она же в голубых глазах Сонечкиных - чудо какое-то, не человек вовсе. Она восхищается ею, а знать её - не знает. Ксюше нравится лицезреть незрелую, робкую реакцию на каждое свое действие, и совсем она забывает, что ей и самой быть такой с Соней - по-новому мягкой, нежной, осторожной, что ли - нравится. Вот только - думает Ксюша чуть опечаленно и даже горько - Скворцова, если увидит, наконец, не образ идеальной, сильной, умной и всезнающей Ксении Борисовны в чёрном пиджаке неизменнос, футболке белой и бровадой остроумия в каждой фразе, а реальность, еле залатанную из всех её психологических расстройств списком до Владивостока, то сбежит - будет ветер в ушах свистеть, да пятки зайчьи блестать. И мысль эта отчасти успокаивает - поиграется Соня и бросит, рукой махнет, случай ведь пропащий. А ей, Ксюше и мучаться с чувствами своими больше не надо будет при таком раскладе. Щемит в груди от таких мыслей, но она-то реалист, все понимает. И она бы и дальше так думала, утешая себя и сердце свое неугомонное, если бы Соня однажды, по привычке вместе с Ксюшей задержавшаяся допоздна, не притащилась бы в кабинет её прям ровно минута в минуту к срыву. Как знала, зайчонок. Ксюшу колотить начало не по-детски, зуб на зуб не попадает, на лоб спадают небрежно чёрные, как смоль прядки волос, у корней уже мокрые, глаза безумно бегают вокруг и говорит она что-то крайне бредовое - таблетки, сука, принять забыла, случайно третий день без них вывезла и накрыло адово, что ж за напасть-то такая. А Сонечка падает к ней на пол драматично, зачем-то в глаза ей заглядывает, зрачки проверяет - для чего и с какой целью это делается Соня не знает, но видела в фильмах про врачей, что так положено. Потом понимает, наконец, что дело не то, чтобы жареным пахнет, оно уже сгорает все стремительно к чёртовой матери, бабушке и всем остальным родственничкам. Судорожно распахивает шкафчики тумб и выкидывает попутно содержимое, рыща нервными руками, зашедшимися в треморе, в поисках лекарств - знает ведь про проблемы Ксюшины, про таблетки знает. Находит единственный блистер таблеток. На самом, сука, видном месте находит. "Блядский фенибут" - его название застревает на её языке сейчас, потому что из-за трясущихся безбожно рук коробочка не открывается, потому что таблетка из блистера все никак не выковыривается, потому что воды нет рядом - только кофе стоит, потому что ситуация из-под контроля выходит, потому что Нечаева - дура, идиотка великовозрастная - не выпила заранее лекарство, заработалась, не спала, не ела. Идиотка одним словом! Но виноват все-таки оказывается многострадальный фенибут. Однозначно он, гадина. Наконец, взглядом хватается за чертов смузи. Думать, как Нечаева будет запивать лекарство смузи - не думается уже. Она только надавливает между сжатых челюстей, чтобы разжать тиски их, кладет на корень языка таблетку и подносит к губам искусанным, багровым, кружку. По инерции Ксюша делает глоток, несчастная таблетка лениво тащится вниз по глотке, чуть царапая стеночки гортани. Соня сразу обнимает её, так преданно, верно, а та и не сопротивляется совсем. Как кукла тряпичная в её руках покоится, покорная, не щетинется дикем зверем, клыки свои не показывает. Только дышит беспокойно и рвано, утыкаясь Соне куда-то в ключицы, хватается за Сонечкину рубашонку. Скворцова её по спине наглаживает и шепчет что-то ужасно сопливое, сама от себя даже не ожидая бредней таких: не уходить просит - куда ей уходить она не знает - и остаться, потому что любит, потому что министерство перспективного планирования без неё развалится, евгений александрович без неё сдуется, потому что она, сонечка загнется без неё нахрен, сдохнет следом за ней - так любит её отчаянно, ну пожалуйста, ксенечка борисовна. Осекается, наконец, на моменте со слезливыми просьбами не уходить, бьёт по рукам себя мысленно. Думала ведь, что переросла подобную драму, а оказывается - нет. Сердце колотится бешенно, ночь на дворе, в офисе никого не осталось, все здравомыслящие и адекватные люди давно по домам  разбрелись. И Соня думает вскользь, что если они здесь помрут обе в обнимку - Нечаева, видимо, от срыва своего, а Скворцова - от остановки сердца, то их в ближайшие часов шесть и не найдёт никто. Так и будут холодные трупики в обнимку сидеть. От мыслей таких Соня сразу отмахивается, когда ощущает, что дыхание Ксюши спокойнее становится, тише, глубже. - Удушишь, зайчонок. - Наконец говорит, пусть и осипло, ужасно низко. - Все уже, нормально все, пусти. - И только руками вяло отталкивать её принимается. - Время сколько? Соня с меланхолично дергающимся глазом опускает взгляд на часы наручные. - Час ночи. - Все, что и может сейчас сказать. - Понятно. - Просто и буднично кивает. - Спать давай. - Нечаева, как ни в чем не бывало, укладывается на диване в своем кабинете. Картина маслом: енот довёл зайца до ручки и довольный ложится спать. Прям новый сценарий для репортажа на Дискавери, хоть патентуй идею, чтоб не спиздили. Соня, которую как обухом по голове её больной ударили, назад пятится. Ксения Борисовна цокает и по свободному месту на диване рукой бьёт. - Куда? - И мягче добавляет: - Собралась уже куда-то... Ложись уже, зайчонок. Скворцова несчастненько себе самой кивает, поджимая губы и думая между делом о том, что все уже не только само сгорело, но и её отчаянно в пламя свое захватило. Впрочем, как оказывается, она и не против совсем. Подходит несмело, как на расстрел ноги ватные тащит, ложится рядом и всем телом напрягется, когда Нечаева на её хрупкие, напряжённые плечики по-свойски руку взваливает, затыкает ладонь под спину, сама поворачивается и тычит носом ледяным Соне снова в ключицу. Понравилось. Да настолько, что даже признаться сейчас в том самой себе не кажется чем-то сложным. Видать, дело не в сырниках было вовсе - ужас какой. Соня пахнет каким-то ненавязчивым цветочным ароматом, лёгким, почти девчачьим - даром, что душилась тяжеленными духами, на которые добрую часть зарплаты отбухала. Этот аромат, ненужно вязкий и грубый слегка, пробивается сквозь Сонину нежность, хочется смыть его с неё, но она только вяло отмахивается и втягивает едва ощутимые нотки тюльпанов и чего-то ещё свежего. А ещё, помимо того, что пахнет вкусно, не раздражает, как минимум, по одному лишь этому фактору, Соня - тёплая, мягкая, податливая, нежная, волосы у нее золотые и смешно, трогательно совсем нос щекочут, пахнут шампунем, и обнимать её, стоит довольно заметить, как одно сплошное удовольствие. Ксюша вскользь думает, что засыпала бы с ней всегда так: на этом ужасно тесном диванчике, с все ещё тяжёлым от срыва сердцем и остаточной тахикардией. Главное - чтобы её вот так, по-свойски, обнимать одной рукой. Может, специально в следующий раз таблетки вовремя не выпить? - Скворцова, ты чем душишься? - Мурчит практически, хрипло, низко, а Соня шипит про себя: лучшая тема для разговоров, пять баллов за оригинальность, ксения борисовна! адекватнее, конечно, не найти, духи - это ведь так важно. лучше бы вообще помолчала, - под конец монолога плюется девушка. Потому что чувства Сонины её изнутри разрывают так, что, кажется, ещё одно слово, сказанное тихо, с предыханием, так приятно жалящим собственную кожу, и она взорвётся, а сердце её Ксения Борисовна склеит и как трофей повесит, вместо новой картины. "Бред." - Констатирует Соня своим размышлениям. - "Видимо, передаётся воздушно-капельным." - Фредерик Маль, Портрет Леди. - Наконец, вслух отвечает четко и по вопросу. - К черту. Не подходят тебе. - Обрывает жёстко и безапелляционно. - Я тебе другие подарю. - И ещё крепче рукой себе прижимает, поднимает взгляд тёмный. - Ксения Борисовна... - Зайчонок, тебе блокнот понравился? - Уже сонно, но так трогательно заинтересованно спрашивает и смотрит все, смотрит глазами своими большими, чёрными. - Да, спасибо. Нечаева довольно растягивается в улыбке, как кот, стащивший со стола все хозяйское угощение и не получивший от этого по шапке. Приподнимается на локте,  оглядываясь удивленно за плечо Сонино. - Это я так? - Бардак ужасный, будто здесь стадо слонов пробежало. Раскиданные папки, бумаги, ручки разбросанные по всему полу застилают добрую часть кабинета. Чуть печально констатирует чуть погодя: - Совсем с катушек слетела. - Нет-нет, Ксения Борисовна. - Выпаливает, как из автомата и тут же тянет Нечаеву обратно к себе - пусть лежит и обнимает, нечего руки убирать, приятно даже. - Это я. - И краснеет тут же. В темноте, конечно, не видно - по-крайней мере, Соня очень надеется на то, что не видно - но щеки обдает жаром. - Вы не причём. Я таблетки искала. - Зайчонок! - Усмехается слегка в ещё большем удивлении, совсем беззлобно, губами по шее проводит - не целует, а только касается. - А ты, однако, буйная у нас, - Чуть медлит и добавляет совсем томно и бархатно, - У меня. Хороша порода, Сонь. А Соня дрожит уже вся, мелкой рябью по телу заряды тока пробегают от касаний рук Нечаевских, от её голоса, от её аромата. Внутри коребит все этими бабочками сумасшедшими,  органы с места на место прыгают и успокаиваться, вроде как, не собираются. Трясёт. - Ну что ты? Зайчонок, что? - Ксюша перестаёт провоцировать и только нежно носом тычит. - Железная, как будто вся. - Мажет легким поцелуем куда-то в челюсть и снова носом проводит. - Спи давай. А то и я уже спать хочу. - И жмурится, зевок очередной сдерживая. Скворцова кивает сама себе старается расслабить тело, судорожно перебирая в мозгу дыхательные гимнастики, и через время, уняв хотя бы бешеное сердцебиение, шепчет в макушку темноволосую несмело: - Доброй ночи, Ксения Борисовна. Реакции никакой нет, только тихо сопят в шею. Спина вздымается мерно, спокойно, и хочется, так сильно и отчаянно, взглянуть со стороны сейчас на неё - такую, наверное, умиротворенную во сне, такую нежную; хочется пересчитать лёгкую, едва заметную - Соня проницательная, глаза голубые видят отлично - несмелую россыпь веснушек на чуть смуглой коже добротным слоем тональника замазанной; хочется рассмотреть паутинку морщинок в уголках глаз; хочется бережно и трогательно поцеловать в нос. Довольствуется в итоге сладким запахом Нечаевских волос. Они у неё по ощущениям мягкие, шелковистые совсем - даром казалось раньше, что она, как дикая кошка с грубой шерстью, чуть на солнце выгоревшей. Мечтания такие Соню в сон ласково затягивают, сознание чуть замутняется, растворяется в чуть терпкой, мускусной вязе аромата и уже сквозь полудрему вязкую она слышит, как тихий голос хрипло, через сон, ей все же отвечает: - Спокойной ночи, зайчонок мой. Спи, Сонь. - Ее имя слетает с губ как-то совсем легко и нежно, и ещё крепче её обнимают сильные руки, делая хватку совсем уж железной. Соня не против. *** После того случая поговорить и обсудить по-человечески совершенно не удается: то у Сони дел невпроворот, то у Нечаевой. Впрочем, у последней их всегда было много, а тут, как назло, прибавилось: площадь вызывает - успевай только вздохнуть, "вечер в хату, смерть патриархату", айтишники, пескабаза, кладбище, которое норовит стать вторым домом ей и Тихомирову. И тот, собака взглядов идеалистических, совсем с цепей срывается - бегает добродушным лабрадором и кого не попадя облизывает, на всех кидается и радуется, а Ксюше его оттягивать за поводок и ругать недобренько приходится. Вопросы решаются, а с Соней вопрос - открытым остаётся.  Сплошное веселье и нервный тик бонусом. Соня только и успевает, что украдкой, в знак приветствия, кивать Ксении Борисовне, получая в ответ сосредоточенный совсем не на ней взгляд и лёгкий ответный кивок. На душе у Сони и кошки бегают, смеха ради оставляя когтями рваные раны, и кострами чувства горят, и болью щемит. Поговорить хочется, побольше и подольше, чем парой фраз незначительных обмолвиться в начале дня, вновь обнять хочется, чтоб прижимали к себе за тонкие плечи, ощутить на спине хватку крепких рук хочется. Или, ну хотя бы, зайчонка бы получить в ответ на одну из идеально - как всегда - выполненных работ. Но все как-то не выходит. Мучает это Соню беспощадно, совсем запустилась так страдать - сидит в своём кабинете, за ворохом бумаг только макушку золотистую и видно. Да и Нечаевой нелегко с таким количеством дел: ни по спинке погладить, ни носом в шею уткнуться, ни посетовать жалостливо на чей-нибудь - найдётся, на чей именно - косяк и идиотизм. И, кажется Ксюше, что они ролями с Соней поменялись в какой-то чудесный момент: теперь Скворцова имеет над ней непомерную власть, а ей, Ксюше, только поддаваться и остаётся. Зайчонок ей строго таблетки под нос суёт и смотрит своими глазищами голубыми пристально, с ноткой - с целым симфоническим оркестром - осуждения. Взгляд Ксюше приходится-таки поднять, осмотреть скептично малышку свою, но все же - правда, приличия ради хоть с едва заметной толикой раздражения - принять лекарство вовремя, как и велено. Досадно, особенно учитывая, что в обратном случае была бы вероятность схлопотать новый срыв и вновь с Соней лечь спать на одном диванчике. Мысли эти она гнать пытается, понимая, что чушь, даже для неё - чушь, чересчур. Ксюша злится чуть уловимо: контроль потеряла. Упустила из рук эту хрупкую штуковину, контроль этот чертов, мать его. Теперь в сердце рьяно бесятся чувства, теперь Скворцова командует и, подобно мамуле заботливой, пичкает по расписанию таблеточками, теперь тоскуется где-то внутри по ней. Ужас, довела-таки до ручки, до точки необратимости состояние по-идиотски влюблённого енота и сидит, смотрит украдкой из кабинета своего, как Соня бежит ей за чаем очередным, потому что кофе - вредно. Но после злости приходит - ещё большая катастрофа - какая-то нежность к таким действиям зайчонка своего. Понимает Нечаева где-то в глубине, в недрах своей душонки: заботится, а значит - не все равно. И улыбается довольно. Совсем спятив, потеряв крышак окончательно и бесповоротно, она не сдерживается, выполняя обещание: оставляет в новом кабинете Скворцовой небольшой подарок на столе. Соня - как же! - его замечает сразу же, как только Нечаева, воровато оглядываясь из кабинета выныривает. Хватку Ксения Борисовна не теряет, это просто Скворцова слишком глазастая, особенно, когда дело Нечаевой касается. Смотрит сначала долго, в руках вертит, трепетно разглядывая вначале саму по себе коробочку, что выполнена в её, Сониной, любимой цветовой гамме: нежно-бежевая основа, практически крем-брюле, чуть темнее - уже больше к трюфельному - аккуратная ленточка. Потом осторожно тянет за ленту, открывает, а руки дрожат от волнения. Хочется ударить злостно по ним, потому что в последний раз такая робость была в классе, пожалуй, девятом, когда понравившийся мальчик ей цветочек дарил. Да вот только - Соня понимает - мальчики и цветочки - это не сравнится с Нечаевской несмелой заботой, с её знаками внимания, с тем, как она чутко все подмечает. То ли оттого, что мальчики - не совсем Сонин типаж, то ли оттого, что Ксения Борисовна такая - ну, вообще! ну, такая! - одна на белом свете. Так что, тремор себе прощает. Внутри таится ещё запакованный в оригинальной коробке с заводской плёночкой парфюм и записка, подписанная вручную. "Моему зайчонку". Радости предала нет, и было бы ещё счастливее, наверное, если бы Скворцова знала и видела, как Нечаева самолично принюхивалась едва ли не к каждому тестеру в ЦУМе и прикидывала, подойдёт ли Сонечке её этот аромат; как выедала систематично мозг несчастной сотруднице, расспрашивая о букете парфюма, о второстепенных нотках и о каких-то тюльпанах. Под конец рабочей недели у всех в Министерстве голова уже стоит кругом, прыгает и вовсе работать отказывается, потому что на пескобазу чуть, если бы не Нечаева, отправились бы все сразу, всей дружной компанией. Так что уходят все раньше, устали. Только Софья Андреевна в своем обыкновении сидит допоздна и корпит - в две руки буквально - и над речью, и над новым заданием Евгения Александровича, и за оставшейся проблемой с айтишником чертовым. Для третьего придурка нужна ещё одна рука, но таковой у Сони не имеется, так что приходится справляться, как есть. За окном гроза бушует и Соне кажется, что предел её сегодня - это ночевать в своем кабинете, потому что выходить в такую погоду на улицу - ни желания, ни зонта. В первую очередь, зонта, конечно, но желания, думается, все же больше. Скворцова, у которой села внезапно электронка, гневно ударяет кулаком о стол, задевая кипу бумаг, которая разлетается под столом. Приходится нырнуть, собирая несчастные документы. Разорвать бы их к чертям собачьим! Просто потому, что может. Просто потому, что устала. - Твою мать, обычные сигареты хотя бы не могут разрядиться! - Злостно пыхтит, но продолжает поднимать документацию. - Но нет же, надо было как у Нечаевой купить, чтобы только цвет отличался! Ну что за пародист деланный, а, Сонь? А если Ксюшенька вдруг с крыши прыгнуть решат? Тоже сиганешь, а? Дурья твоя башка! А вот ведь возьму и сигану! - Монолог с тараканами продолжатся, но про голову упоминает зазря, и зря дурьей называет - следует внезапный удар о столешницу и сдавленное "ойблять". - А Нечаева бы, наверное, сейчас в макушку поцеловала. - Ворчит и уже в жалобный скулеж переходит. - Когда уже, блять, на остров меня заберёт? Встаёт, голову тут же на руки роняя и хнычит от усталости и бессилия: - Ну что я опять несу? Что я несу? - "Наверное, сошла с ума!" - радостно подкидывает мозг, а Соня лишь отмахивается. - И снова хороший вопрос, Скворцова. - Чужой, но такой уже знакомый, такой уже любимый бархат голоса расползается по ней мурашками вмиг. На этот раз он уже нежнее, мягче. - Поцеловать? - Соня поднимается от рук и видит, как Ксения Борисовна собственной персоной стоит у двери и улыбается ей уголками губ. Скворцова смотрит в ответ пристально, но разглядеть злой иронии, сарказма или издевки высмотреть, почему-то, не удаётся. - Ксения Борисовна, - Она только печально потирает макушку, а Нечаева сама подходит, обхватывая светлую - Соня надеется, что во всех планах - голову и нежно целует куда-то в волосы. - Давно уже. - Сама с собой ухмыляется, но смотрит совсем беззлобно, даже мягко, разве что руки с каким-то особым остервенением нервно жмут пищалку-антистресс. Соня удивленно разглядывает какого-то милого зверька, которому Нечаева с удовлетворённым и благоговейным выражением лица уже норовит свернуть шею по второй дуге. - Психотерапевт посоветовал. - Женщина слегка пожимает плечами и суёт розового енота Соне в руки. - Чтобы не срываться на людей и не спускать всех собак на них - играться с такими вот штуками. - И как, помогает? - Скворцова заинтересованно щупает игрушку, тянет за лапу, представляя, как откручивает руку этому чертовому придурку из айти-компании; слышит в уме, как он орёт от пронзившей предплечье боли, как молит её о пощаде, и Сонечке моментально легчает. - Как видишь. - Нечаева ухмыляется, а Скворцова протягивает вещь обратно, но ей только рукой машут. - Себе оставь. Соня улыбается. Опять придурковато и глупенько. Рассматривает новый подарок. Оказывается, если несчастному животному надавить на туловище, то глаза его из орбит едва не вынурнут. Под такое подходит внезапно всплывший в голове образ Дударя - пусть она давно уже махнула на него рукой и отправила в свободное плавание, бесить он не перестаёт. Интересно, если, получается, вдавить большими пальцами куда-то, скорее всего, в селезнку, то глаза ещё пуще вылетают. Миленько. Нечаева же вначале ухмыляется и старается скрыть вспорхнувшее врутри умиление, лицезрея, как взгляд Сони чуть вспыхивает недобрым огнём в игре со страдальцем-енотом. А потом терпение заканчивается. Она неловко с ноги на ногу переминается, теребит длинные рукава пиджака за неимением альтернативы, только что подаренной Сонечке. По итогу отрывает ту от нового занятия: - Зайчонок, ты домой чего не едешь? - Старается говорить ровно, в своей манере равнодушно. Выходит ли? - Так работы ещё много, Ксения Борисовна. Хотя на сегодня, в общем, все закончила, теперь только ждать ответа от уебка из айти. Но на улице все равно дождь хлещет, поэтому я останусь здесь. - Внимание притуплено, ответ автоматически выдаёт мозг, особо советов и разрешений не спрашивая. Когда доходит, что сказала - чуть краснеет. - В плане, пока дождь не закончится, конечно. - Скворцова. - Пытается начать Ксюша, которой шанс сам в руки упал. - Я же не буду здесь ночевать, вы не подумайте, я через часик домой уже поеду.. - Сонь. - Твёрже, чуть громче. Дивный монолог блондинки обрывается, на лице застывает недоумение, а в глазах едва бегущая строка не вспыхивает ало-красным: попалась-спалилась. - Если хочешь, я могу подвезти. Соня молчит и хватает воздух ртом. - Или можем у меня выпить немного. - Скороговоркой совсем. Соня смотрит пристально, хмурит брови и уже собирается сказать, что нельзя с таблетками алкоголь мешать. Нечаева ловит эту мысль. - Можно чуть-чуть. Скворцова совсем теряется, растерянно глазами хлопая. Кажется, об этом мечтают в детстве - о принце на белом коне? Разве что, в сказках не уточняется совсем, что принцем оказывается женщина средних лет с кучей травм и расстройств, но ласково зовущая Зайчонком и оттого катирующаяся лучше всякого там принца; а белый конь - не волшебный скакун с пышной золотистой шевелюрой, а чёрная дорогая ауди. Остаётся только кивнуть несмело и в ответ получить торжествующую улыбку, которую отчаянно скрыть пытаются тут же. - Тогда собирайся, зайчонок. - Нечаева щелкает пальцами - невесть кому и невесть зачем. - Я за вещами. И быстро удаляется, думая, что тональник стоит купить более стойкий и плотный, чтобы красные щеки постыдно скрывать не приходилось. Сам факт того, что ее, Ксюшу, что-то заставляет зардеть - странен и ненормален. По факту, лучше бы к врачу обратиться. Правда, теперь Нечаева только глаза закатывает раздражённо и отмахивается - спихнуть влюблённость странную, себе не свойственную совсем, на салаты и сырники у неё не получилось, а уж по-юношески краснеющие щеки свалить на какую-нибудь аллергию - и подавно не выйдет. Потом, уже в машине, Ксюша думает, что она ужасно влипла с этой Соней Скворцовой, что чувства яркие, раскрашивают её жизнь, ранее блеклую, оказывается. Трезво расценивает, что бежать уже поздно. Да и не хочется совсем. *** Вино из кружек - бокалы не атмосферно потому что - распивается хорошо. Вначале говорят о чем-то неважном, значения в себе не несущем. А потом, не выдержав под напором градусов вина, Нечаева вскользь интересуется о Дударе и получает только пьяное и недовольное Сонино: - Да ну нахер этого Дударя. - Соня изящными пальчиками смахивает пепел. Ксюша думает: действительно, ну нахер! И радуется, конечно. - Не скучаю. - Что же так? Трахались вы долго ведь, а ты и не скучаешь? - Нечаева уже не в настроении подбирать слова, лишь недобро сужает глаза и цепляется за бегающий взгляд девушки напротив. - Что ж за любовь это такая, а, Сонь? - Ругает про себя свою любознательность, которая растекается в ней раскаленным железом и жалящей ревностью. Скворцова глазками бегают и практически слышно, как в голове у неё сейчас механизмы мудреные работа. - Софья Андреевна, темнишь. - Просто, чтобы был. - Скворцова. - Чуть жёстче, чуть настойчивее, чуть ниже. - Темнишь. - И всего этого "чуть" - несоизмеримо много оказывается для одной только, к тому же выпившей, Сонечки. - Ну чтобы насолить там..., - Мозг, конечно, уже одурманен слегка терпким вином, но ещё не отключился полностью. - Человеку одному. Вы его не знаете. - И тут же отмахивается, быстро глаза отводя. - Чтобы видел нас и думал: а надо было мне Соню забирать, забрала ведь один раз и ещё раз забрать нужно было. Чтобы жалел он. - План - гениальный. - Ксюша скалится, но ответом вполне удовлетворена. И только Скворцова здесь, видимо, не замечает своей осечки, только ей одной тут кажется, что ей поверили. Даже силиконовый енот-антистресс косится недоверчиво на фразе "вы его не знаете" и совсем ошалевше глаза таращит на "забрала ведь один раз и ещё раз забрать нужно было." Совсем Соня не палится - нет, конечно. И - Нечаева думает - раз пошла в атаку - иди до конца - как её учили с детства. Так и решено поступать. - А что же прекратила, зайчонок? - А зачем продолжать? Тошнило уже от него. И реакции нужной не было. - Ксюша усмехается про себя: как же, реакции не было. Уволить Дударя с позором вместо того же Илюши - и это самая невинная реакция, которая в ней самой адским пламенем вспыхивала. - Сама не думала, что так все и закончится? - Слова чеканит, смотрит все ещё неотрывно, отпивает вино. - Нет. - Плохо, зайчонок. Лучшего мнения о тебе была. - Усмехается уже не про себя. - Простите, что разочаровала. - Выходит раздражённее, чем планировалось. - Правильная какая..., - Машет рукой Ксюша и допивает остатки вина из своей кружки. - Не щерься, не идёт тебе. Все-таки, - думает Нечаева в голове, - Идея - дрянь была Соню звать, потому что не выходит из этого ничего путного. Продолжает рассуждать: Просто так в постель её тащить - а какой смысл? Впервые ей хочется, чтобы с чувством все было, как надо, а не пьяный секс разрядки ради ноги подкашивал и заставлял поскорее душ принять. Раздражается ещё больше от таких мыслей, понимает, что даже Соню в этом обвинить не посмеет - сама, все сама. Нечаева знает, куда Соню бить, но та, почему-то, держится все еще. Не хочет совсем рассыпаться под взглядом двух чёрных дыр, которые так и норовят всю душу из неё вытащить. И Ксюшу это злит непомерно, она же не может ей сама о чувствах своих рассказать, ну как-то совсем уж не по-нечаевски будет. Ей нужно, чтобы Соня сама разговор начала, а начать - она уверена - необходимо уже, потому что внутри - она чувствует явственно - все рвётся с каждой минутой. У обеих причем. - Спасибо за парфюм, кстати. - Неловко нарушает тишину Скворцова и вновь отводит глаза. Разглядывает антураж квартиры, считает ворстинки на ковре, рассматривает внимательно корешки книг, расставленных аккуратно в стеллаже. Делает все, чтобы взгляд потемневший не словил её глаз. - Рада, что ты оценила. Нечаева все же чуть двигается к девушке, кладет голову той на плечо, внезапно напрягающееся. К черту все. Хочется быть рядом - а на остальное плевать как-то уже. Она ведь не в любви ей признается, а лишь на плечо ложится. Думать о том, что это едва ли не синонимы для неё, такой, оказывается, тактильной, сука - не хочется. Все тело Сони реагирует моментально: наливается свинцом от такой близости чужого тела. А Ксюша только и рада ощущать подобные невербальные знаки: - Тебе идёт. Аромат. - И зарывается носом в выемку между косточкой ключицы и шеей. Кажется, что Соня вылеплена специально под неё - так идеально, выступ к выемке. И от такого открытия бросает в ужасную романтику. - Ксения Борисовна. - Скворцовой неудобно - ей приятно до одури, ей хочется сидеть так до вечности, но не под действием алкоголя, не из-за вина бы такие жесты бы ей получать. - Мне, наверное, нужно идти. - А сама не двигается, ждёт, когда Нечаева с неё голову свою поднимет. - Дождь закончился уже. - Зайчонок, а это правда то, чего ты бы хотела? - Нечаева все же приподнимается и смотрит глубоко, под самое сердце заглядывая. Взгляд она не отводит - наученная, и только продолжает выжигать на трепещущей мышце у Сони слева в грудине какую-то ужасающую своей тьмой чёрную дыру. - Если так - я не держу. Можешь идти. - И отстраняется совсем, садится чуть дальше. Получается, как в школе, когда урок заканчивался и учитель примерно такой фразой выдворял своих подопечных. А что на самом деле? Соня знает, Соня так отчаянно понимает, что уходить - это последнее, чего бы, возможно, хотелось. В списке желаний сейчас, что угодно, но не уходить. Ей хочется тепла, хочется тёплых рук на талии, чтобы, пусть даже от вина, обнимали и носом продолжали щекотать чувствительную кожу на шее. И она ломается, сутулит плечики и зовёт тоненько: - Не надо. - Глаза, в которых сейчас надежда плещется, смотрят, наконец, неотрывно итак искренне, так доверчиво, а лицо само тянется к чужому. - Я с вами хочу. С тобой. - Не надо, что, Скворцова? - Низко. - Уходить не надо. - Жалобно тянет и смотрит изподлобья опечаленно. - А что надо? - Вернись. - И почти капризно косится на плечо свое. Нечаева удовлетворенно хмыкает, податливо двигается ближе, она сейчас мягкой совсем оказывается, разнеженной такой Соней, неуверенной и боящейся невесть чего. Осторожно, аккуратно и невесомо совсем, будто боится сломать, целует чужое лицо, очерчивает линию скул, щеки, исследует губы - медленно, одними только касаниями изучая их поверхность, каждую шероховатость. И чувствует, как внезапно плечи девушки охватывает лёгкая поступь дрожи; ощущает, как под собственными губами становится чуть влажно, солоновато. - Малышка. - Она бережно обнимает лицо Сонино и вбирает крупные горошины слез губами. - Ну чего же ты плачешь, зайчонок? - Потому что уходить не хотела. - Шепотом, ужасно надломленно, потому что правда, потому что сама же сейчас чуть не ушла, потому что Ксюша целовать перестала. Потому что дура. - Не уходи. - Легко и быстро отзываются и снова слезы поцелуями невесомыми с щёк стирают. - Потому что от зайчонка вашего, как дура все еще улыбаюсь. - И смущается ужасно. - У тебя улыбка красивая, Сонь. - Хрипит. - Улыбайся. - Потому что с Дударем встречалась. - Опечаленно, чуть стыдливо. - Не стоит больше. - Потому что хотела, чтобы ты ревновать стала. Чтобы ты внимание обратила. - И осекается, понимая, что на этом моменте себе и выдала. - Вот и встречалась. - Зайчонок. - Нечаева на ухо шепчет, опаляет дыханием кожу. - А вот здесь ты попала. Но встречаться - только со мной. И Соня сама уже к губам заветным тянется, руками цепляется за лицо и целует слишком робко и в то же время отчаянно, слишком неумело, слишком пьяно, смазанно. Как будто только учится, нецелованная, как будто и не было никакого Никиты у неё. И Ксюше такой расклад вещей вполне нравится, устраивает от и до. Во-первых, Дударь бесит не зря уже по которой причине. А во-вторых, неумение - это ведь дело поправимое и, более того, ей и самой научить Соню хочется. Раскатистый гром извещает о продолжении природной феерии, а Нечаева дышит тяжело, к себе обеими руками прижимая тонкое девичье тело. - Ты же понимаешь, что я тебя теперь не отпущу, Сонь? - Разрывает поцелуй и шепчет прямо в губы. Смотрит уже серьёзно, прямо. Выжидающе. Должна сделать выбор сейчас зайчонок. Уйдёт - силой держать не будут, останется - руками цепкими ухватятся. Но Соня понимает, что никакого выбора для неё тут её стоит, поэтому робко, но нескрываемо счастливо улыбается ей в ответ. Легко так, наивно, но Нечаева уже знает, что именно таится за этой простотой и невинностью; знает, потому что доказала ей уже Соня, да и видит она насквозь: там - стержень, надёжный, из сплава высокопрочного сделанный. Глаза блестят от слез. Все, что Ксюше сейчас остаётся - притянуть к себе Соню, уложить осторожно на изгибе своего плеча, обхватить сильными руками и вдыхать её аромат - уже без лишних ноток тяжелой терпкости, ненужной девушке сладости. Тот аромат, который Соне подходит от и до, потому что она - мягкая, нежная, но стойкая. Соня крепче вжимается и щекой ведёт по нежной коже: - Не отпускай. - И совсем хрипло, на выдохе, - Пожалуйста. - Никогда.