Дурачьё

Разве мог кто-то в здравом уме пойти на жертвы ради...любви? Азирафель всегда упорно твердил, что любовь – чувство обязательно бескорыстное, необходимо ласковое и несомненно должное стать взаимным, как в старых добрых сказках. Кроули же настаивал на том, что брехня это всё собачья и ангелок давно не отрывался от своих книжек. Как минимум – не обращал свой взор на тёмные ночные переулки Лондона, фонящие проявлением «любви» во всей её истинной красе. По крайней мере, практически во всех историях, прочитанных ангелом, герои находили своё счастье, свой Рай на грешной и вроде как вовсе не годной для подобных изысков земле. Люди вообще существа странные. А выдуманные, созданные ими же – тем более. Это замечание было высказано уже демоном и, хоть и неохотно, но поддержано собеседником. Да, странные. Но каждый относился к этой черте по-разному. Азирафель, как ангел, живущий среди людей, не мог бы позволить себе обходить стороной, не замечать их чувств, порой настолько жарких, искромётных и не желающих даже хоть попытаться начать тлеть, что и глаза его загорались, как у ребёнка, впервые увидевшего салюты. Он был любопытен, до ужаса романтичен и наблюдателен, настолько, чтобы считать себя разбирающимся во многих тонкостях человеческих сердец существом. По мнению Кроули он был больше старомодным, чем знающим о чём толкует. Нередко их лбы сталкивались во время ожесточённых, уж поверьте, споров, в конце каждого из которых Азирафель неизменно приходил к выводу, что демоны, вероятно, просто неспособны на ту любовь, что кроется в людских душах. Не подумайте, что он вдруг решил выгородить себя на чужом, более тёмном во всех отношениях, фоне, нет-нет. Те же самые качества ангел спокойно приписывал и себе, объясняя, что что-то настолько живое и яркое может иметь лишь существо, подобное человеку. Ангел любил Бога, читать, французскую кухню, блины на завтрак, хорошую музыку и вкусное, обязательно дорогое, вино, но, вероятно, никогда не смог бы, по его же словам, полюбить в самом, что ни на есть, возвышенном смысле этого слова. Что звучит совершенно презабавно, учитывая его положение. Кроули же всякий раз не оставалось ничего, как продолжать стоять на своём, убеждать, что движет людьми лишь простая, но вечная (в отличие от так называемой любви) похоть, а все красивые жесты – лишь попытки поскорее оказаться в постели не одному, а с глупой и наивной жертвой, очень уж похожей на его дорогого друга своим мировоззрением. Про себя же демон невольно умилялся, чего себе никогда не признает, излишне эмоционально вскинутым светлым бровям, морщинкам меж них, надутым розовым губам и иногда очень уж по-смешному хлопающим пушистым ресницам, служащими передышкой, секундами на «подумать», чтобы после вновь начать яростно-прелестно защищать свою позицию. Всякий раз всё начиналось с того, что демон высмеивал гиперболизацию, на его экспертный взгляд, испытываемых героями книг чувств по отношению друг ко другу. Ведь, Сатана, чёрт его дери, разве может кто-то настолько долго любоваться кем-то другим, быть настолько одержим его чертами? Разве может уступать практически во всём, наступать себе на горло раз за разом и всегда-всегда неутолимо оказываться рядом, совсем не страшась каждой из опасностей и всякой из обязанностей, им же, глупым главным героем, на себя возложенных? И ради чего? Ради чужой улыбки, как старательно писал автор наискучнейшей книжонки, ставшей объектом их небольшого спора? Ради блеска в глазах, ради благодарности, просто ради того, чтобы этот кто-то находился рядом, он был готов идти на что угодно? Чего бредовее было бы сложно найти, а уж тем боле – прочувствовать на своей шкуре. – Кроули, ты ведь совершенно не понимаешь того, о чём говоришь! – кажется, ещё чуть-чуть, и его ангельское великолепие не выдержит, нахохлится, как одна небезызвестная райская птица, и затаит, возможно, глупую, но, тем не менее, самую настоящую обиду – Вам, демонам, никогда до конца не понять, как и нам, ангелам. Но любовь, в самом её нежном смысле, есть. И не исчезнет, пока есть и люди. Снова та же пластинка. По своему звучанию она невообразимым образом превосходит все возможные, имеющиеся в книжном магазине, с этим сложно было бы спорить, но всё-таки... – Ладно, твоя взяла, ангел. Быть может, и есть в этой любви что-то такое... Мм, возвышенное, о коем ты голосишь, – в голосе – ни единого намёка на веру в чужие слова, в глазах, скрытых чернявым стеклом, кажется, пляшет сам Сатана, не сумев доверить столь важное дело недалёким бесятам. Чужое недовольное лицо тут же разгладилось, приобрело многим более весёлые черты и всё-таки перестало мучить бедные брови, вернув их из «домика» в привычное положение. Глаза же – счастливо засияли, словно сейчас обсуждался вопрос непременно вселенских масштабов и ценностей, заняв лидирующие позиции в решении которого Азирафель, наконец, мог позволить себе победно, необыкновенно чарующе ухмыльнуться, заставляя что-то внутри чужого естества в считанные секунды вспыхнуть, аки вечное пламя, беснующееся в адских чертогах. Вдруг стали прекрасно видны и ямочки на припухлых щеках, и всё те же морщинки, но уже рядом с чудесными, чёрт дери и их, по-настоящему небесно-голубыми глазами. Вдруг стало прекрасно видно, кто же... – Быть может, и существуют такие дураки, идущие на всё ради какой-то там улыбки. ...тот самый дурак из романтических книжек.