Плохие дни

      Цзяоцю пытается сделать вдох. Один единственный, и, казалось бы, делов то. Но он не может. Не может. Горло сдавило тисками, нет, лапами, он ощущает лапы Хуэля на своём горле, слышит на периферии его самодовольный смех, чувствует, как он сжимает его горло, не ломая его, играясь с ним, просто забавляясь, не ощущая ничего кроме болезненной забавы и жажды крови. Цзяоцю кажется, что открой он глаза - пред ним окажется этот зверь, его оскалившаяся морда, его самодовольство, уверенность, но лис вовремя вспоминает - он не увидит этого, он больше ничего не увидит, ни его, ни света, ничего. Абсолютная темнота, пустота. Он ничего не видит. Не видит собственных рук, не видит трав и блюд, приготовленных его рукой. Бесполезный, ни на что не способный. Отголосок былого себя. Этого он и боялся. Он целитель, он видел множество судеб, и прекрасно знает, что порой смерть является лучшим исходом. Он видел изувеченных, беспомощных, неприспособленных, не желающих жить людей. И пусть он отрицал это, пытался пробудить у них жажду жить, в глубине души он понимал, что, зачастую, это уже не жизнь. Не способные услышать, пойти, взять, встать, увидеть. Лишившиеся этого, получив взамен лишь чужие прискорбные лица и попытки убедить их жить. Но стоит ли оно того? Он не видит, он не может заниматься тем, что любит, есть то, что нравится, он даже не может более ходить так же резво! Весь поломанный, побитый, выкинутый в подворотне, словно надоевшая игрушка, впрочем, ей он и стал. Он желал смерти, желал умереть. Поэтому сидел молча, взирая невидящим взглядом куда-то вперёд, дожидаясь своего конца. Но его надеждам было не суждено сбыться. Он выжил, его спасли, вылечили, насколько, конечно, могли, но есть ли от этого толк? Целитель, не способный разобрать трав, не способный приготовить блюдо, не способный вкусить любимый вкус, не способный ни на что. Бесполезный, беспомощный.       Цзяоцю всхлипывает, слезы текут по щекам, он с силой рвёт волосы на голове. Ему хочется кричать, хочется умолять повелителя небесной дуги о славной смерти от его стрелы. Он хочет сгинуть, просто уйти на покой, оставив всё позади, при этом оставшись в чужой памяти не отголоском прежнего себя, а тем самым хитрым лисом Цзяоцю, великим целителем, с самыми прекрасными блюдами. Вместо этого он вынужден влачить жалкое существование, будучи абсолютно бесполезным. Он так не может. Не хочет. Он должен был умереть. Не всем суждено вернуться домой. Он сдержал свое обещание, он помог маленькой Фэйсяо, отныне его долг исполнен, теперь он может воссоединиться со своим генералом, улыбнуться ей, узреть ее мягкую улыбку, а после гордо заявить, что он сделал всё, как она велела. Что её лекарь держит свое слово. Но он здесь, не там. Он жив, он обречён, он бесполезен, он ничтожен. Он так не может, не хочет.       Цзяоцю медленно стучит руками по кровати. Он оборачивается, нащупывая подушки. Слезы текут по щекам, дышать удаётся с большим трудом, воздуха попросту не хватает. Он просовывает руку под подушку, ощупывая пространство. Наконец, он находит то, что искал. Он с силой сжимает клинок в своей ладони, ощущая, как из свежей раны начинает течь кровь, пачкая постельное и само оружие. Впрочем, не важно. Ему не придётся об этом беспокоиться. Он вытаскивает руку из под подушки, ощупывая клинок. Ручку найти легко, рука привычкой сжимает рукоять. Он целитель, но, по какой-то насмешке судьбы, оружие в его руках лежит как родное. Не важно, будь то нож или меч. Его всегда больше интересовало спасение жизни, нежели их отнимание, но, вероятно, раз в жизни пренебречь сим можно, тем более, что это последний. Он поднимает клинок, поднося его к своему горлу, и вот, когда сталь уже почти коснулась шеи, когда он вот-вот должен был воссоединиться со своим генералом, избавиться от мирского, от страданий, выпавших на его долю, кто-то с силой сжимает кисти его рук. Цзяоцю выздыхает, на сей раз глубоко, он шарахается, пытаясь отстраниться, и неизвестный позволяет это, но с одним условием. Клинка в его руке больше нет. Лис ошарашенно взирает в темноту, но ничего не видя. Раздаётся звон. Клинок улетел куда-то далеко, вероятно, на пол. Он чувствует чужой вес на кровати, ощущает, как неизвестный сидит прямо напротив, вероятно, неморгающе смотря на него.       — Цзяоцю, — раздаётся хриплый, ошарашенный голос, и вот теперь лис начинает дрожать, дрожать от страха, от боли, от того, что даже сдохнуть нормально не может, Моцзэ же не двигается, кажется, словно даже не дышит, лишь сидит напротив, неверяще смотря на Цзяоцю, который, захлебываясь в слезах, сгинается пополам, раз за разом повторяя про себя лишь одно слово «ничтожество».       Моцзэ, наконец, спустя несколько минут, прерывисто вздыхает, аккуратно протягивая руку вперёд, нежно и медленно кладя ее на чужое плечо, тут же чуть не одергивая её, ощутил чужую дрожь, чужой страх, который, кажется, можно было узреть, потрогать, и он мог поклясться, что даже в лапах Хулэя Цзяоцю не был напуган так, как сейчас. И самое ужасное, что Моцзэ совершенно не представляет, что ему делать. Лис только что чуть не убил себя, а сейчас он рыдает и дрожит, словно маленький лист в ураган. Моцзэ аккуратно придвигается ближе, беспомощно наблюдая, как его друг рыдает, сломленный своим горем. Вдруг Цзяоцю резко подаётся вперед. Не из желания упасть в чужие объятия, нет, из желания провалиться в пропасть, в вечную темноту, окружившую его. К его сожалению, и это его желание не исполнилось. Он упал в чужие объятия, убеждаясь, что это не галлюцинации, не плод его буйного воображения, сознания, отравленного ядом, а реальность, суровая, невыносимая, в которой он только что чуть не убил себя на глазах своего друга. От этого умереть хотелось сильнее.       — Цзяоцю, — вновь зовет Моцзе, и вновь не получает ответ, лишь рыдания, всхлипы и прерывистое дыхание, и он совершенно не представляет как быть и что делать, он привык, что этого лиса было не провести, не задеть, не заставить пасть, Цзяоцю всегда находил его, видел даже стоя спиной к нему, он всегда предугадывал его слова, действия, и не только его, вечно сдержанный, хитрый, мудрый, повидавший всё: и жизнь, и смерть, и горе и радость, его не сломило ничто из этого, но теперь, после произошедшего, он действительно пытался умереть, он жаждал этого, и Моцзэ не знал как быть, что делать и как помочь, как вылечить целителя?       Рыдания звучали всё тише, пока и вовсе не сникли. Цзяоцю уснул, хотя, вернее будет сказать - провалился в забытие, не имея более сил сносить жестокую реальность. Весь побитый, лишенный всего, чудом, ставшим для него проклятием, выживший. Если бы только Моцзэ успел раньше, если бы он нашёл его, отнес бы его в комиссию по алхимии, если бы он был рядом, то ничего из этого бы не случилось. Он бы не позволил. Но его не было там, он бросил Цзяоцю, и тот чуть не умер, а теперь, пережив все ужасы, он желает умереть, не видя смысла в жизни, не видя ничего вообще! Моцзэ не мог этого вынести, но был ли у него выбор? Он бросил его, и вот к чему это привело. Он обязан сделать всё, чтобы исправить это, и не важно, какой ценой.       Моцзэ прижал Цзяоцю к себе, а после, тяжко вздохнув, аккуратно опустился, быстро проверив подушки, после чего уложил друга, укрывая его. Когда он уже собирался уйти, чужая рука слабо сжала его одежды, и глядя на Цзяоцю, побитого, лишенного стремления жить, дрожащего от страха, от кошмаров, от которых ему нет продыху, Моцзэ попросту не мог уйти, не мог оставить его одного снова. Он опустился рядом, легко прижимая лиса к себе, смотря в темноту ночи, пытаясь успокоить свои мысли, найти решение, хоть что-то. Он обязан был сделать хоть что-то, и не важно, какова будет цена.       Цзяоцю медленно открыл глаза, тут же вздрагивая. Темнота. Его окружала лишь темнота. Тут же на него накатил страх, волнение, а спустя несколько секунд, вслед за ними - болезненное осознание. Он слеп. Точно. Лис выдохнул, сжимая ладони в кулак, тут же зашипев от боли. Одна его ладонь была порезана. Почему? Ответ на вопрос пришел сам собой. События минувшей ночи, пусть и покрытые туманом, лениво всплывали в голове. Истерика, стремление умереть, попытка уйти из этой жизни и воссоединиться с его генералом, а затем...       Откуда-то спереди раздался звук шагов. Громких, словно кто-то хотел, чтобы его услышали, и делал всё для этого. Цзяоцю попятился, широко раскрыв слепые глаза, уставившись куда-то вперёд, в безграничную темноту. Раздался неловкий кашель, после чего очередной звук шагов, шаркающих по полу.       — Цзяюцю, — лис вздрогнул, попятившись сильнее, наконец вспоминая смутные обрывки прошлой ночи, вспоминая, что это утро ему подарил его друг, Моцзэ, человек, вынужденный наблюдать за тем, как Цзяоцю, с помутневшим от горя разумом, попытался себя убить.       — Моцзэ, — раздался неуверенный шёпот, после чего последовал всхлип, почти бесшумный, даже несмотря на абсолютную тишину, но он не сомневался, что собеседник это услышал, впрочем, и увидел, в отличии от него.       — Цзяоцю, успокойся, — как можно мягче произнёс Моцзэ, аккуратно присаживаясь на край кровати, протягивая руку, но так и не решаясь докоснуться до друга.       — Ты... Ты всё видел, да? Ты ведь и остановил меня, да... — Цзяоцю судорожно всхлипнул, опустив голову, а по щекам его потекли слёзы, слёзы от горечи, от боли, от тяжести, от осознания того, что он наделал, что сделал своего друга свидетелем этой сцены, фактически заставил его наблюдать столь ужасную картину, которая возникла из-за его слабости, ведь он слабак, всегда им был, он даже умереть не смог, отдав свою жизнь как плату за счастье народа, даже на это он не способен, жалкий, бесполезный отныне, вынужденный страдать.       Цзяоцю зарылся пальцами в волосы, с силой сжимая их, впиваясь ногтями в ладони, открывая еще не затянувшуюся рану вновь, после чего кровь вновь начала литься, пачкая его волосы, окрашивая их в алый. Моцзэ, не выдержав происходящего, кинулся вперёд, хватая лиса за запястья, от чего тот вздрогнул, вновь всхлипывая. Моцзэ сжал чужие запястья, вынуждая раскрыть ладони, тут же одергивая их на себя , а после кидаясь вперед, обнимая Цзяоцю за плечи, прижимая к себе, не представляя, что делать, как помочь, как вытащить его из такого состояния. Цзяоцю же лишь рыдал, но стоило Моцзэ силой разжать его ладони, да прижать его к себе, как в голове раздался голос, а перед глазами появились образы. Хулэй. Боль, страх, неизвестность, все удары, каждый из которых наровил стать последним. Насмешки и издевательства. Все смешалось в одно. Он слышал, как Хулэй насмехается над ним, видел его искаженную злобой морду.       — Жалок. Даже умереть с достоинством не смог, — раздался чужой голос, суровый, брезгливый, ненавистный, излучающий чистую ненависть, и Цзяоцю был с ним согласен, ведь Хулэю хватило смелости и решительности умереть с достоинством, а ему - нет, он лишь заставил своего друга стать свидетелем такой ужасающей сцены, а прямо сейчас рыдал, не в силах ничего сделать, и он действительно был жалок.       — Ты выполнил свой долг, так следуй же за своим генералом, — от этого голоса Цзяоцю вздрогнул, а рыдания его усилились, ведь он знал, помнил, даже спустя тридцать лет, и он знал, что его генерал права, он выполнил ее последнюю просьбу, позаботился о брошенной девочке, вынужденной стать частью войны, посвятить этому жизнь, и он сделал все для нее, теперь его долг исчерпан, теперь он исполнил свое предназначение, теперь ему незачем тут быть, так к чему тянуть, если он совершенно беспомощный, жалкий, бесполезный, обуза, не более.       Моцзэ ошарашенно уставился на Цзяоцю. Он бредил. Шептал абы что, отвечал мертвым, то качал головой, то вздрагивал, совершенно не осознавая реальности вокруг себя. Он полностью впал в забытие, не понимания, не слыша совершенно ничего. Так больше продолжаться не могло. Моцзэ дрожащими руками вытащил из кармана устройство связи, набивая один из двух номеров, записанных у него. Фэйсяо. Он больше не мог никому довериться, да и, по правде говоря, больше и некому было, ведь единственный человек помимо нее, на кого он мог положиться, сейчас дрожит у его руках, размышляя о том, что он действительно должен умереть. Пошли гудки, несколько секунд казалось вечностью. Наконец, на той стороне раздался слегка обеспокоенный голос, ведь Моцзэ звонил крайне редко, и только по уважительным причинам.       — Да? — спросила Фэйсяо, слегка обеспокоенным голосом, ожидая ответа.       — Срочно вернись в выделенные нам комнаты. И приведи лекарей. Всех кого можешь и не можешь. Это Цзяоцю, он... — Моцзэ поджал губы, прижимая лиса к себе, который тем временем повторял лишь одну фразу « Я должен был умереть ». — У него галлюцинации, попытка суицида, кровотечение и он не осознает реальность вокруг себя. Я не знаю, что делать, — раздалось ненавистное пиликанье, обозначающие, что собеседник прекратил звонок, от этого, впрочем, легче не стало, посему Моцзэ, решив отыграться на несчастном устройстве, с силой швырнул его в стену, переводя взгляд на Цзяоцю, который всё так же повторял одну и ту же фразу, ныне самую ненавистную для Моцзэ.       Так продолжалось еще шесть минут, он засекал. Ему казалось, что прошло гораздо дольше. В комнату ворвалась Фэйсяо, рядом с ней - госпожа Линша и Байлу. Девушки тут же бросились к Цзяоцю, но остолбенели, услышав эту херову фразу. Фэйсяо же, сглотнув, оказалась рядом с Моцзэ, прижимающего к себе лиса, который впал в прострацию. Наконец, девушки засуетились. Байлу перепуганно взглянула на Линшу, но увидев блеск в ее глазах все же принялась за работу. Всё это время Моцзэ не выпускал Цзяоцю из кольца объятий. Байлу быстро перевязала рану, пока Линша смешивала ингредиенты, чтобы после протянуть Байлу один шприц, взяв себе второй. Девушки ловко и быстро нашли вены и тут же сделали уколы, переглядываясь, лишь для того, чтобы, тяжко вздохнув, Линша пошла за третьим шприцом, попутно выкладывая на стол какие-то травы. Третий укол был сделан. В комнате царила гробовая тишина, и даже голос Цзяоцю стих, как и он сам. Больше не было слёз, всхлипов, не было фраз, брошенных вслух. Он обмяк в объятиях Моцзэ, закрывая поблекшие глаза. Фэйсяо, казалось, впервые выдохнула, переведя взгляд на девушек.       — Мы вкололи ему успокоительное, снотворное и транквилизаторы, мешать это всё небезопасно, но учитывая, какой яд в его крови, иначе просто не получится. Он должен очнуться через часов шесть, — Линша присела на край кровати, обеспокоенно смотря на лиса, поджав губы.       — Что произошло? Этой ране около нескольких часов, — Байлу аккуратно подошла к Фэйсяо, и все присутствующие уставились на Моцзэ, который лишь тяжко вздохнул, покрепче прижав Цзяоцю.       — Ночью я решил заглянуть к нему, но застал его с клинком в руках. Он пытался перерезать себе горло. У него случилась истерика, после чего он уснул. Утром, не успев проснуться, он, поняв, что я всё видел, и спас его, разрыдался, а после и перестал реагировать на всё остальное. Он отвечал... Тем кого уже нет, соглашаясь с тем, что ему не место в этом мире. Дальше вы и сами знаете, — Моцзэ закрыл глаза, прерывисто вздыхая, слыша, как Фэйсяо ошарашенно вдохнула, а Байлу всхлипнула, и лишь Линша не издала не звука, тяжёлым взглядом смотря на парочку.       — Тогда не оставляйте его одного. Я выпишу ему сильные успокоительные и снотворное. Несколько уколов в день, два перед сном. Одного тут будет мало, — Линша поднялась с кровати, направившись к своей сумке, копошась там в поисках необходимого.       — Я не могу в это поверить, — раздался шепот Фэйсяо, которая не отрывая взгляда смотрела на Цзяоцю, смаргивая подступающие слёзы, пытаясь проглотить ком в горле, ведь она и представить не могла, что Цзяоцю попытается совершить такое, да, она знала, что ему будет не легко и ему нужна их поддержка, но она никогда бы не подумала, что он решится на то, чтобы отнять собственную жизнь, и это шокировало, выбивало из колеи, заставляло сглатывать невыплаканные слезы, судорожно пытаясь придумать хоть что-то, что может ему помочь, Линша, впрочем, видя всеобщее состояние, подошла к генералу, легко опустив руку на ее плечо.       — Сейчас его психологическое состояние крайне нестабильно, он даже может не понимать, что творит. Не вините себя в этом. Просто постарайтесь и впредь быть рядом, — Фэйсяо, наконец, отвернувшись, взглянула на Линша, решительно кивнув.       Вскоре девушки ушли, не в силах что либо еще сделать. Моцзэ и Фэйсяо остались одни. В комнате царила угнетающая тишина. Никто не знал что сказать, как быть, как поступить, как поддержать друга, что вообще с этим делать. Но каждый винил себя в произошедшем с Цзяоцю, каждый ненавидел себя, считал, что именно он виновен. В этом они были как нельзя похожи. Тишина была прервана чужим всхлипом. И Фэйсяо и Моцзе могли поклясться, что ранее никогда не видели, чтобы Цзяоцю плакал. Даже хороня своего генерала он гордо держался, не позволяя себе рыдать на публике. Даже теряя людей он не плакал. Лишь садился в отчуждении, смотря отстранённым взглядом в пустоту. Но теперь он рыдал, и они вновь не знали что делать, как быть. Цзяоцю, впрочем, даже не раскрыл глаз. Он плакал во сне. Лишь посильнее уткнулся в чужую грудь, дрожа и рыдая. Фэйсяо, не выдержав, поднялась с кровати, последовав к выходу.       — Я распоряжусь подать нам еду через пять часов, а после моего возвращения мы вместе придумаем как помочь ему, — бросила генерал, прежде чем выйти, оставляя Цзяоцю и Мозцэ одних.       Цзяоцю открыл глаза, тут же несколько раз моргая, прежде чем вспомнить один занятный факт - он слеп, моргай не моргай - не поможет. Лис аккуратно сжал ладони, замечая повязку на одной из них. Воспоминания приходили спокойно, а сам он был безразличен к ним. Наконец, поняв, что он впал в очередную истерику, а после и вовсе начал бредить - лис вздохнул, закрывая глаза. Рядом раздался шелест простыней, но это не пугало, не настораживало, он, даже, был почти уверен в том, кто же это.       — Как ты? — раздался хриплый голос Моцзэ, на что Цзяоцю лишь тихо хихикнул, качнув головой, невидящим взглядом уставившись туда, где, предположительно, был его друг.       — Я даже не знаю с чего начать, — вымученно улыбнувшись произнёс лис, переворачиваясь на один бок, в сторону Моцзэ, которой лишь молча наблюдал за этим, поджав губы, пытаясь унять страх и беспокойство. — Лучше, Моцзэ, лучше. Чем госпожа Линша и Байлу меня накачали? — Цзяоцю положил ладони на простыни рядом, лениво проводя пальцами по ним, выводя ведомый лишь ему узор, пока Моцзэ наблюдал за этим, слегка успокоившись, радуясь тому, что Цзяоцю хотя бы вменяем.       — Снотворное, успокоительное, транквилизаторы, и всё в ужасающем объеме, — пальцы Цзяоцю замерли, а после нескольких секунд он хмыкнул, кивая, продолжая выводить узор, на сей раз уже иной, судя по движениям его пальцев, Моцзэ же придвинулся ближе, внимательно смотря на друга.       — Это верно, верно, — прошептал Цзяоцю, опуская ладони, прекращая своё своеобразное рисование, тут же утыкаясь носом в подушку, пытаясь скрыть свою зевоту, Моцзэ же, впрочем, было всё равно на это, они уже были слишком давно знакомы, прошли через слишком многое, и за несдержанный зевок он уж точно не будет его осуждать, припоминая о манерах, впрочем, едва ли нашлось хоть что-то, за что он смог его осуждать, ну, кроме ярого трудоголизма.       Цзяоцю попытался натянуть одеяло повыше, но то запуталось у него в ногах, и не имея в данный момент силы в руках, эта затея попросту провалилась. Моцзэ, видя чужие потуги и разочарование, аккуратно привстал, помогая другу получше укрыться, тот, впрочем, и не возражал, лишь молча прислушивался, после благодарно кивнув, зарывшись носом в подушку. Вдруг раздался грохот открывающейся двери. Цзяоцю тут же непроизвольно прижал уши, втягивая голову в плечи, да натягивая одеяло до носа. В комнату зашла Фэйсяо, которая, увидев, что Цзяоцю уже шевелится и пришёл в сознание, тут же кинулась к нему.       — Цзяоцю! — Фэйсяо уселась с другой стороны, с болящим сердцем смотря на своего друга, на своего целителя, лиса, что вытаскивал ее с того света, не щадя себя. — Ты как? — уже тише спросила она, видя чужие прижатые уши, на что Цзяоцю лишь вымученно улыбнулся, поднимая руку, лениво протягивая ее к Фэйсяо, и та, тяжко сглотнув, тут же схватилась за неё, словно утопающий за спасательный круг.       — Лучше, генерал, лучше. Но, молю, ради повелителя небесной дуги, не кричите, — улыбка стала шире, но она всё еще была слишком уставшей, слишком вымученной, слишком неестественной.       Фэйсяо решительно кивнула, тут же понимая, что ее собеседник этого попросту не видит, и только она собиралась открыть рот, чтобы смущенно ответить, как Цзяоцю хихикнул, слегка махнув второй рукой, после чего вновь зевнул, пытаясь подавить зевоту, но безуспешно.       — Прошу прощения, — извинился Цзяоцю, на что Моцзэ лишь хмыкнул, качая головой.       — Оставь свои манеры. Переживём твой неприкрытый зевок, уж не сомневайся, — лис нахмурился, но не ответил, лишь молча лежал, пока Фэйсяо и Моцзэ переглядывались, и, наконец, спустя несколько минут, Цзяоцю это надоело.       — Я слепой, а не дурной. Либо говорите, либо прекратите, — раздалось хмурое бурчание, на что Фэйсяо лишь легко улыбнулась, вновь кивая, Моцзэ же остался невозмутим.       — Хорошо, тогда, раз начал, давай обсудим. Мы не можем это игнорировать, — начал было Моцзэ, но Цзяоцю тут же вырвал свою руку из хватки Фэйсяо, переворачиваясь на живот, отворачиваясь от всех, пытаясь натянуть сползшее одеяло, в чём ему вновь помог Моцзэ.       — Нет, мы можем, — спокойно, но слегка обиженно, немного по-детски, произнёс Цзяоцю, что удивило и Фэйсяо и Моцзэ, ведь Цзяоцю был старше их всех, и даже не будь это так, то он всё же всегда негласно считался самым старшим в их троице, ведь именно он предостерегал их от ошибок, журил за вредность, заботился о здоровье, еде, проживании и о прочем, а теперь он сам, надувшись как ребенок, отвернулся от них, и это даже не имело смысла, ведь он слепой, он и так их не видит! — Я устал, — буркнул лис, после чего прижался к подушке сильнее, на что Фэйсяо и Моцзэ лишь переглянулись, и последний тяжко вздохнул, и, пробежавшись глазами по комнате, поднялся с кровати, хватая первую попавшуюся на полке книгу, после чего, обойдя кровать, завалился рядом с Цзяоцю, закидывая ногу на ногу, подпирая рукой голову, да открывая книгу, пока Фэйсяо, наблюдающая за этим, лишь легко улыбнулась, слегка склонив голову на бок.       Моцзэ заёрзал на кровати, лукаво ухмыляясь, специально ёрзая и мешая Цзяоцю, и если обычно лис был спокоен и вдумчим, не склонен к спонтанным и необдуманным действиям, то сейчас, всего спустя несколько минут, он, не выдержав, приподнялся, грозно взглянув на Моцзэ, который лишь пожал плечами, ничего не отвечая, нарочно громко переворачивая страницу. Еще несколько мгновений, и на лицо Моцзэ опустилась подушка, а вслед за этим раздалось недовольное бурчание Цзяоцю.       — Делай что хочешь, но я не уйду, — ухмыльнулся Моцзэ, закатывая глаза, да смотря на Фэйсяо, которая лишь улыбалась, качая головой, после же, закрыв глаза, Моцзэ стал прислушиваться к тому, что происходит, и когда он уже подумал, что Цзяоцю смирился, ему резко в бок прилетела чужая нога! — Цзяоцю! — возмущенно воскликнул Моцзэ, подскакивая с кровати, пока Фэйсяо, уже не скрывая, хохотала а голос.       — Брысь! — сурово произнёс Цзяоцю, после чего, ревностно забрав подушки, обложил себя ими, заворачиваясь в одеяло, вновь утыкаясь носом в подушку, пока Фэйсяо хохотала, наблюдая за этой картиной, Моцзэ, впрочем, тоже был редкостным упрямцем, поэтому, хмыкнув, не скрывая своей улыбки, он улёгся на кровать вновь, постепенно придвигаясь всё ближе и ближе, на что Цзяоцю сделал прям пропорциональное - начал отодвигаться, и так до тех пор, пока не оказался на самом краю, о котором его заботливо предупредила Фэйсяо, уже подошедшая с другой стороны кровати, следившая, чтобы Цзяоцю, в ходе этой то ли игры, то ли издёвки, не свалился на пол, будучи и так побитым.       — Я не уйду, — спокойно, чуть лукаво, произнес Моцзэ, на что Цзяоцю лишь хмыкнул, переворачиваясь, отворачиваясь от него.       — Прекрасно! В любом случае я собираюсь продолжить отдыхать, даже несмотря на игры, что ты тут затеял! — бросил лис, обиженно хмуря брови и закрывая глаза, Фэйсяо же, вновь хихикнув, нагнулась, мимолетно проводя рукой по его голове, в частности ушам, и тут же обернулась к Моцзэ, смотря на него сурово, серьёзно, но вместе с тем и виновато.       — Мне надо идти. Генералы ожидают меня. Обещаю, я вернусь так быстро, как только смогу, — и Цзяоцю и Моцзэ кивнули, на что Фэйсяо вновь улыбнулась, покидая помещение, оставляя их одних.       Моцзэ лег на спину, сложив руки под головой, закрывая глаза. Он и не заметил, как его начало клонить в сон.       Моцзэ открыл глаза, тут же оглядываясь, и ошарашенно застывая, обнаружив на себе сладко спящего Цзяоцю! Тот, прижавшись, навалился сверху, полностью укатанный в одеяло, и лишь голова и ладони его выглядывали. Проворные руки лежали на груди Моцзэ, который застыл от этой картины, и не понимая, как так вышло. Последнее, что он помнил, это уход Фэйсяо, после которого он улегся, закрыв глаза, и, по всей видимости, уснул. Усталость сказывалась на нём, и это ему совершенно не нравилось. В связи с происходящим, последнее, что он может сделать - уснуть. Что, если бы что-то случилось, пока он спал? Что, если бы он и на сей раз не успел, опоздал, не смог его спасти, и потерял бы навсегда? Да как он может себе позволить сон, когда происходит такое?       Резко поток мыслей Моцзэ оборвался. Цзяоцю посильнее прижался к нему, прижимая уши на своей голове, да довольно хмыкнув, почти на грани мурчания. Моцзэ улыбнулся, аккуратно положив свою ладонь на чужую голову, и, поддавшись порыву, легко провёл ладонью по чужим спутанным волосам. Это выглядело непривычно, не естественно. Цзяоцю всегда следил за своим внешним видом. Его волосы всегда были уложены, наряд чист и аккуратен, а сам он держался ровно и грациозно, проявляя манеры и благородство. Со временем Моцзэ даже перестал верить в то, что Цзяоцю может выглядеть иначе. Лишь Фэйсяо, иногда, перебрав с выпивкой, развеивала это убеждение, рассказывая о их первой встрече и последующих, рассказывая о той стороне лиса, которую Моцзэ до недавних событий и не знал. Цзяоцю всегда был мил, аккуратен, не ввязывался в драки и предпочитал решать конфликты либо словами, либо хитростью. Моцзэ познакомился с ним совсем недавно - около тридцати лет, когда был приставлен к новому генералу Фэйсяо. Тогда, в то время, Цзяоцю был отстраненным, взгляд его был тяжёлым, почти невыносимым. Моцзэ, которого изрядно раздражало это, попытался приструнить высокомерного лиса, отпускающего колкости, почти оскорбления. Тогда то он и увидел, что войне не важно кто ты: целитель, воин или повар - война берет своё, берет твою душу и колечит до неузнаваемости. И Цзяоцю был на войне раньше, чем он, раньше, чем сама Фэйсяо. Лис схватил его за горло, прижав к стене. Тогда то он и сказал то, что в последствии было их истиной - « я всегда тебя вижу ». И это было правдой. Даже Фэйсяо не каждый раз замечала Моцзэ, но Цзяоцю - всегда. Тогда это напугало Моцзэ. Еще юный, но уже переживший столько невзгод, он был вырван из своей ужасающей семьи, что было и карой и спасением в одном лице, и тут же он столкнулся с новым для себя словом - войной. После, по велению судьбы, Цзяоцю был отправлен на принудительный отдых на две недели, и был вынужден вернуться в родительский дом. Так распорядилась Фэйсяо, и Цзяоцю был весьма недоволен этим поступком. Они не понимали - почему так? И лишь спустя неделю его отсутствия, наконец, узнали истинную причину. Возвращаться, Цзяоцю, некуда. Некуда. Но, на удивление, после его возвращения всё действительно стало лучше. Цзяоцю стал спокойнее, вдумчивее, исчезла эта вспыльчивость, злоба, отчаяние, которыми были наполнены его глаза. И за столько лет Моцзэ уже и забыл, что может быть иначе, даже не верил рассказам Фэйсяо, которая утверждала, что отнимать жизни он тоже умеет. Но теперь, став свидетелем произошедшего, пришлось вспомнить и поверить. Цзяоцю знал, что умрёт, он надеялся на это. И он не собирался уходить один. Он почти утащил Хулэя с собой в могилу. Почти. Вот только Цзяоцю жив, а Хулэй - нет. В тот момент, когда он его нашёл, Цзяоцю уже был готов умереть. Он ждал этого. Но ему помешали. Не прошло и двух дней, как Цзяоцю, встав на ноги, уже сбежал из комиссии по алхимии. Моцзэ знал, что так и будет. Цзяоцю всегда был редкостным упрямцем. Это усвоили все. Моцзэ проследил за ним, но с каждым мгновением это было все тяжелее и тяжелее, потому что он не услышал привычного « я знаю, что ты здесь », вместо этого он услышал лишь признание в том, что Цзяоцю не знал о его присутствии. Цзяоцю улыбнулся им, сказал, что смирился, что ему достаточно слышать шум волн для счастья. А потом этой же ночью попытался перерезать себе горло. Моцзэ не знал, не понимал, даже предположить не мог что же творится в голове у этого лиса. Всегда смиренный, на первый взгляд простой, но на деле - невероятно хитрый и юркий. Даже Фэйсяо не знала что у него в голове. Моцзэ не знал как быть, как помочь ему, что сделать, чтобы хоть как-то исправить его оплошность, исправить то, что он не успел вовремя, не был рядом. Он не знал, не понимал, не мог. Цзяоцю - вот кто отвечает за стратегию, вот кто придумывает планы, вот кто всегда знает выход, подход, ответ. Не он, не Фэйсяо. Цзяоцю. И именно ему нужна помощь, именно он является загадкой, именно с ним они не могут совладать. И как быть? Как вылечить целителя?       Цзяоцю пошевелился, лениво открывая глаза, тут же прислушиваясь к звукам и ощущениям. Он потихоньку привыкал к слепоте. Осознание положения приходило быстрее, воспринималось спокойнее, но был то эффект лекарств или его собственного познания - сказать невозможно. Цзяоцю поднял голову, упираясь ладонями в чужую грудь, приподнимаясь.       — Занятное положение, — буркнул лис, отпрянув, тут же машинально проводя рукой по волосам и съехавшим одеждам.       — Ты меня придавил, — бросил Моцзэ, внимательно наблюдая на чужой реакцией, на что Цзяоцю лишь выгнул бровь, ухмыльнувшись, и тут же невозмутимо поднялся с кровати, направившись к стулу, на котором лежала его одежда, как всегда чистая, аккуратно сложенная.       Цзяоцю, словно ничего не произошло, принялся расчесывать и распутывать волосы, и на мгновение Моцзэ показалось, что всё действительно в порядке, что все события на Лофу это лишь страшный сон, что Цзяоцю прямо тут, вновь уснувший в кабинете, придумывая и размышляя над новыми рецептами и лекарствами, и теперь стоит и распутывает волосы, что-то нежно намурлыкивая. Но это была лишь фантазия. Моцзэ внимательно наблюдал за его действиями, молча поражаясь тому, как всего несколько часов назад, Цзяоцю был в ужасном состоянии, но сейчас, словно ничего и не было, приводил себя в порядок.       — Тебя совершенно не волнует произошедшее? — тихим и неуверенным голосом спросил Моцзэ, спуская ноги на пол, на что лис замер, повернув голову в его направлении, а мутные глаза невидящим взглядом смотрели прямо через него, вдруг на губах Цзяоцю появилась снисходительная улыбка, такая, какая бывает у взрослых, когда они слышат какую-то белиберду от детей, и лишь качают головой на это.       — Что именно? То что я принял яд? Я знал на что шёл, Моцзэ. Я был готов к этому, настолько давно, что ты и представить себе не можешь, — Цзяоцю хихикнул, качнув головой, продолжая расчёсывать волосы, загадочно ухмыляясь, зная, что Моцзэ жаждет продолжения, жаждет объяснений. — Как ты думаешь, как давно я носил яд с собой? — Цзяоцю принялся медленно укладывать волосы, заплетая косы, на ощупь хватая красивые шпильки и заколки, чтобы дополнить свою прическу, сделать ее как всегда неотразимой, слишком прекрасной.       — Ты пытаешься вести себя так, словно для тебя это обычное дело, — фыркает Моцзэ, аккуратно подходя к Цзяоцю, который, впрочем, хихикает, всё так же снисходительно улыбаясь.       — Я целитель, Моцзэ, смерть - моя давняя знакомая. Мне к ней не привыкать. Боль - спутник, тяжесть - привычное состояние, ненависть - уже неотъемлемая часть души. Не бери в голову, того, что было ранее, более не повторится, — Цзяоцю поднялся со стула, безошибочно направляясь к своей одежде, нерасторопно разглядывая ее, ощупывая, да хмурясь, Моцзэ же лишь ошарашенно наблюдал за Цзяоцю, даже не представляя что творится у него в голове.       Цзяоцю, не обращая внимания на чужое присутствие, принялся одеваться, Моцзэ же, смутившись, отвернулся, на что лис лишь хихикнул, но ничего не сказал. Спустя несколько минут Цзяоцю хлопнул друга по плечу, а после широко улыбнулся. В тот же миг двери открылись и в комнату зашла Фэйсяо. Та тут же подскочила к Цзяоцю, принявшись заваливать его вопросами, на что получала лишь вежливую улыбку и просьбы не беспокоиться о нём.       — Как я могу не беспокоиться? — возмутилась генерал, недовольно уперев руки в боки, на что лис лишь улыбнулся, качнув головой.       — Просто берёте и не беспокоитесь, генерал. Я пережил многое, и умирать ещё не собираюсь, — и Фэйсяо и Моцзэ напряглись, переглядываясь, но Цзяоцю лишь вздохнул, пожав плечами, да направляясь к выходу, тут же получив два взволнованных взгляда. — Я пойду прогуляюсь, не стоит беспокоиться. Со мной всё в порядке, — дверь закрылась, а растерянные Моцзэ и Фэйсяо уставились друг на друга, не зная что им делать, ведь, с одной стороны, Цзяоцю не был пленником, он был волен идти куда угодно, и если он действительно этого хотел, то кто они такие, чтобы ему запретить, но с другой они попросту боялись оставлять его одного, особенно после произошедшего, а теперь он просто спешно ушёл, оставляя их одних.       — Я прослежу за ним, — бросил Моцзэ, на что Фэйсяо лишь кивнула, давая добро, и тут же он пропал, отправившись за Цзяоцю.              Цзяоцю уверенно шёл по улицам Лофу. Он не взял с собой трость, хотя некогда журил за то же самое своих пациентов, призывая их подавить гордость и не подвергать себя опасности. Но он, впрочем, отличался. Он слышит куда больше, чем видел. Всюду царил гул, люди спешно проносились мимо. Это было не для него. Он предпочитает тишину. Абсолютную, лишь изредка нарушаемую тяжкими вздохами или кашлем. Именно такая тишина царила у него в палатах, где по одну сторону лежали его пациенты, чудом спасенные им из лап смерти, по другую же те, кому не так повезло. Зачастую возможности вывезти погибших и раненых попросту не было. Он уже и не мог сосчитать сколько раз они оказывались в засаде, окружении, сколько раз ему лично приходилось браться за меч, бросаясь в бой. Он никогда не покажет шрамы на своей спине, никогда не покажет свои плечи, и не расскажет, сколько же убил он. Число, пожалуй, внушительное. Не каждый солдат может таким похвастаться. Даже Фэйсяо много не знает. Ребенок, которого он спас, чтобы после вновь смотреть, как она уходит, на сей раз унося с собой последнюю частичку его генерала. Генерала, рядом с которой его не было рядом. Генерала, которую он не спас. Увы, он не может спасти всех, он не может спасти тех, кто рвётся умереть. Он лишь заключает сделку, отсрачивая час смерти, но не предотвращая его. Единственная жизнь, которую он никак не может потерять - его собственная. Сколько раз он стоял с клинком у горла, сколько раз видел перед глазами изуродованные трупы, тела, иногда еще дышащие, сколько раз он был вынужден произносить вердикт, чтобы после накрыть тело простыней, развернуться и уйти к следующему, вновь делая всё, что в его силах? Слишком много. Лишь целитель видит истинный лик смерти. Прекрасный, но ехидный, улыбающийся кровавой улыбкой, когда жаждешь этого меньше всего, и хохочущий заливистым смехом, когда умоляешь забрать свою собственную жизнь. В конце концов он всё ещё жив. Всегда было что-то, что удерживало его в мире. Всегда.       Цзяоцю заворачивает за угол, наслаждаясь тишиной. Он ушёл от шума толпы достаточно далеко. Он смутно осознает где он, это, впрочем, и не важно. Он вполне способен сам вернуться назад, а ежели и не сможет - его гордость не столь велика, чтобы не признать свой промах.       Цзяоцю делает шаг и замирает. Он слышит, как нечто капает. Следом раздаётся хриплый вздох, за которым - рычание. Он чувствует этот запах и вонь. Запах крови, вонь борисинца. Тот рычит, и лис слышит, как он голодно отрывает кусок плоти от случайного солдата. Это не пугает. Ему знакомы эти звуки, ему не нужно видеть это, чтобы понимать как это выглядит. Он уже насмотрелся. Он делает шаг. Как удачно, прямо под его ногой - меч. Он наклоняется, аккуратно поднимая его, как вдруг чавканье прекращается и он слышит, чувствует, как борисинц смотрит на него голодным взглядом. Он делает шаг в сторону Цзяоцю, он же лишь сжимает меч в ладонях.       — Еда, — урчит тварь перед ним.       — Молодец, что осознаёшь свою роль, — борисинц рычит и бросается вперёд, Цзяоцю слышит это, мгновение, он уже в стороне, борисинц пронесся мимо.       Тварь разворачивается, вновь бросаясь на него. Голодный, уставший, злой, потерпевший поражение. Павший так низко, как только возможно. Он выплёскивает свою обиду, следуя единственному принципу - идти до конца, пока не умрёшь в бою. Цзяоцю вновь отпрыгивает, уже чувствуя, как еще незатянувшиесея раны ноют, но он ничего не может с этим поделать. Вновь выпад и уклонение, вновь боль, и его ранее безграничное терпение заканчивается достаточно быстро. Борисинц бросается вновь, но теперь Цзяоцю не отбегает, он лишь слегка уклоняется, со всей силы нанося удар. Тварь воет от боли, свирепеет, но что он может сделать теперь? Слепым тяжко, Цзяоцю знает это по себе. Вот только он уже начал привыкать, а борисинц - нет. Тварь бросается на него опираясь на слух, но шаги лиса тихие, воздушные, очередное уклонение, а после - удар. Тварь воет, падая на землю. Цзяоцю заносит меч. Один удар - тварь обезглавлена. Лис тяжко вздыхает, опираясь на меч, да хватаясь рукой за бок. Не в его состоянии скакать с мечом на перевес.       — Что ж ты не помог слепому, — бросает Цзяоцю с улыбкой, поднимая голову, зная, что Моцзэ здесь, сидит на крыше, наблюдая.       — Я хотел, но ты оказался быстрее. Я только подошел, успел лишь застать, как ты лишил его зрения, — Моцзэ спрыгивает с крыши, тут же бросаясь к Цзяоцю, подхватывая его за локоть, да обеспокоенно смотря на его бок, на что лис лишь хихикает.       — Ну, всё ясно, струсил просто, — хмыкает он, разжимая ладонь, чувствуя, как по той течёт кровь из еще незажившей раны.       — Ты в порядке? — голос Моцзэ звучит обеспокоенно, и Цзяоцю улыбается этому, ведь приятно осознавать, что о тебе беспокоятся, что есть люди, которым ты не безразличен.       — А я похож на барышню в беде? — шутит он, при этом беззастенчиво расслабляясь, падая в объятия друга, который, впрочем, легко подхватывает его под ноги и спину, бегло и обеспокоенно осматривая.       — Даже не знаю. Одним ударом отрубил голову, но тут же упал в мои объятия, — Моцзэ перехватывает Цзяоцю получше, сильнее прижимая его к себе.       Цзяоцю лишь улыбается, прижимаясь к чужой груди. Он мог бы и пойти сам, но раны и так не ведали покоя, тем более, Моцзэ сам увязался за ним, явно не доверяя ему, пусть теперь и страдает. Моцзэ, впрочем, прекрасно понимает почему Цзяоцю так поступил. Они знакомы уже множество лет, если он что и понял, так это то, что этот лис сам выставляет рамки своей гордости, и ежели захочет - умрёт, но не позволит себе помочь.       — Я думал ты целитель, — спустя несколько минут, нерасторопно шагая, выдаёт Моцзэ.       — Плохие дни бывают у всех, как и вредные пациенты.