дом лжи

Кровь стекает крупными каплями по металлу. На ладонях остаются разводы. Липкие, тёплые. Они засыхают коркой, Авантюрин сжимает и разжимает пальцы, проводит по ним языком и вертит клинок между костяшками, играясь. Очки забрызганы кровью. Кровь на стенах и на полу, одежда пропитана ею — Авантюрину грязно и липко, но он смеётся, потому что он благословлён богиней и возвращает ей долг. Сквозь соломенную крышу прорывается свет полной луны. Он переливается из её кратерной чаши густым перламутром и стекает с высоких стропил, стекает по стёклам, вылизывая каждую трещину и царапину до блеска — перламутр не режет язык, ведь у него его нет, и Авантюрин зажигает свечу пластиковой зажигалкой, чтобы лучше видеть чужое лицо. Губы сохнут в предвкушении. Или это кровь стягивает нежную кожу, Авантюрин облизывается и на языке остаётся металлический привкус — а вокруг книги, письмена, травы, кости, кости, кости. Склизкие органы, которые он освободил от плоти пару минут назад, соскальзывают со стола с глухим звуком, и закутанная фигура в его главе дёргается, обращая на себя внимание. От чужой плоти растекается лужа крови. Жертвоприношения пахнут ладаном, металлом и тошнотой, но Авантюрин давно не испытывал её ярко — она пушистым клубком сворачивается в желудке, напоминая, что он такой же человек, и в нём такая же кровь. Он приближается к подрагивающей фигуре, накрытой кружевным покрывалом, словно фатой — белые завитки впитывают капли крови и её запах. Предвкушение. Азарт, дрожь, волнение, голод, интерес, возбуждение, Авантюрин проводит кончиками пальцев по чужой щеке, и даже сквозь ткань ощущает тепло. Человек тёплый — и такой живой, он пришёл из наружности и принёс с собой её запах. Заправок, дорог, чистых домов, шампуня и геля для душа, одеколона, собственного уставшего тела — Веритас Рацио, у него нет при себе документов, но его имя шепнула на ухо богиня. Авантюрин ведёт пальцами по его лицу дальше, усмехаясь тому, как Веритас старается уйти от прикосновения, отклониться назад, но верёвки, опутывающие его, не пускают. Он что-то мычит протестующе в стягивающую рот ткань; вибрация его голоса прошивает Авантюрина до самого нутра. Облизнувшись снова, он нетерпеливо срывает кружево, царапая грубой тканью бледную щеку. У Рацио глаза цвета крови. Огня, кошачьей мочи, кирпича и печени на полу, ужасно упрямые глаза — они смотрят с такой злостью, что она одна, кажется, выела из его тела весь страх. Авантюрин склоняет голову набок, глядя с добрым озорством. — Зачем же ты сюда пришёл? Медленными шагами, кошачьей тихой походкой он обходит Веритаса вокруг — тот не пытается повернуться следом, пока Авантюрин пожирает глазами обтянутые плотной водолазкой плечи и лопатки. Мышцы перекатываются под ней, пытаясь противостоять верёвкам, порвать их. Каково ощутить эти сильные руки на своём теле? Своей шее? Убил бы его Веритас, не задумываясь, или предал суду? — Ах, ты же не можешь говорить. Прости. Авантюрин тянет связанные на затылке края тряпки, забивающей рот, и Рацио отплёвывается с отвращением. — Пошёл ты. Я ничего не скажу. Хохот. Тихие шаги, словно от смеха отходят назад. Авантюрин возвращается в поле зрения Веритаса и усаживается на край стола, рассматривая его лицо с любопытством. — Военная форма, твой взгляд на меня. Ты уже всё о себе мне сказал. Авантюрин прикладывает кинжал плоской частью к своей щеке, опасно касаясь кончиком ресниц, и на коже остаётся прямоугольный кровавый след. Он так давно не видел людей из наружности. Сколько он здесь? Молитвы, металл, органы во плоти и вне её, тмин, свечной воск. Остался ли в нём его запах. Пахнет ли он сейчас так, как Веритас: всем вокруг в меньшей мере и в большей — самим собой? — Я заберу тебя. Ты перешёл все грани, присоединившись к ним, но я заберу тебя с собой, — голос Веритаса царапает наждачной бумагой. Авантюрин наклоняется к его лицу, режуще глядя поверх очков, и цепляет кончиком кинжала его подбородок, вынуждая поднять лицо вверх. По горлу скатывается тёплая капля крови. — Нет.