Вестник с порохом на пальцах

      Когда человек о чём-то глубоко задумывался, резкие звуки — такие, как выстрел, — обычно возвращали его в реальность. Лэйн же, однако, свист пуль возвращал только в прошлое.

А в последнее время рядом с ней, как назло, палили слишком часто.

      — Нужно держать ружьё крепче… — Захлёбываясь в воспоминаниях, она проговаривала про себя слова Бориса. — Ты же не хочешь ранить случайного лесника?       Он тепло улыбался, подбадривая её в обучении. А Лэйн, которая никогда прежде не охотилась, всё пыталась понять: зачем она, вообще, согласилась на это?       — Лесников теперь нет, — пробормотала она. Больше, наверное, для себя, нежели для него. Снег лип к ресницам и бил по щекам, а зуб порой не приходился на зуб. Было темно и зябко. Солнце ещё не успело прогреть воздух к раннему утру. — Добычи мало, тут и стрелять-то не в кого. Я могу попасть разве что в бессмертного, но они это переживут.       — Бессмертные, бесспорно, переживут. А вот если попадёшь в меня… — Борис глядел куда-то вдаль. — Хотя я, должно быть, это заслужил.       Он был безмятежен, как ребёнок, — Лэйн наблюдала за ним внимательно. Его золотистый чуб, поцелованный первыми лучами студёного солнца, трепало и ворошило, как если бы ветер отчаянно пытался разрушить идеальный образ, который он возвёл вокруг себя. Скулы, в тепле по-благородному белые, словно молоко, на морозе порозовели и схватились, а ворот шубы, явно старой и жутко дорогой, заиндевел и кололся, когда Борис шевелился. Где-то там, под мехами, горела подживающая рана, которая не могла не дёргать от физической нагрузки… Но он стоял ровно. Недвижимо и непреклонно.       Борис Романов всегда был предельно вежлив — и потерян, скромен — и невозмутим. Стоило подошвам его ботинок ступить за черту города, как тот тут же ему покорялся. Простой люд робел пред ним, а военные сторонились: щедрость его была загадкой, присутствие — вестью, а благодарность — благословением… Или проклятием.

Дмитрий никогда не верил ему.

А Лэйн никогда не верила Дмитрию.

      Лэйн знала, о чём Борис размышлял в такие моменты. Она и сама часто проваливалась в тот день. Проваливалась — и гадала: сожалел ли он о том, что выстрелил тогда, в лесу, в них с Каином? Опытный охотник и превосходный стрелок, сделал ли он это для того, чтобы припугнуть их? Или же просто намеревался привлечь их внимание?.. Этот поступок мог быть чем угодно.       Чем угодно, но не подлой случайностью.       — Значит, будем передвигаться по лесу вдвоём.       Лэйн передала ружьё владельцу. Ледяное, оно липло к пальцам и заставляло их неметь, поэтому она практически сразу растёрла костяшки и натянула перчатки. Шерсть защекотала задубевшую кожу.       Борис же ловко накинул оружие на плечо и беззлобно усмехнулся:       — Только из соображений безопасности?       — Только из соображений безопасности, — подтвердила Лэйн.       Ни тени заговора в глазах, ни толики лжи. Пока она врала, он был с ней абсолютно честен.       По крайней мере, в ту минуту.       Под воронье карканье они возвращались в поместье.       В голове было пусто. На языке — тоже.       Безмолвно пересчитывая ряд сосулек, тянувшихся с крыши вниз, к земле, Лэйн непроизвольно щурилась — мерцающие блики, отражающиеся от них с ясностью божьего наказа, слепили нещадно. Стынь клубилась у неё в лёгких — ни кашлянуть, ни отдышаться, — но она упорно семенила, едва поспевая за Борисом. Три года перерыва вытеснили из неё былую крепкость. Тело стало слабее, мягче… Женственнее. Да и сама Лэйн, казалось, потеряла былой пыл. Юношеский максимализм иссяк — повзрослевшая и отчуждённая, она осталась наедине со своей целью. Усидчивость сменила забытую претенциозность; тишина и правда — бессмысленную болтовню. Но чем жаднее Лэйн отдавалась будущему, тем дальше ускользало от неё прошлое, как бы старательно она ни гналась за ним по пятам. И это не могло не расстраивать.       — Мне стоит извиниться.       Заводя её в усадьбу, Борис осторожно прерывал молчание — так, будто рисковал нарушить их связь. Даже если никакой связи, в сущности, и не было.

Или всё же была?

      Люба забегала к ним всего на несколько мгновений — отчитывая, сдирала верхние одежды, как с непослушных детей, предлагала напитки погорячее, отвешивала гостье несколько ласковых комплиментов, которые грели лучше любого чая, и тотчас направлялась прочь, чтобы не мешать. В тот момент Лэйн легко принимала тарелки из её рук — эти руки словно были созданы для того, чтобы кормить нуждающихся и гладить по головам опечаленных. Улыбчивая добродушная, Люба напоминала нянечку в детском саду — уж слишком безобидна она была внешне… Хотя, наверное, на фоне громадного поместья что угодно и кто угодно выглядел бы безобидным.        Окна шириной в несколько этажей, взвинченные лестницы, старинные библиотеки… В родительском доме — в скромном, с низкими потолками — Лэйн иной раз ощущала себя придавленной. Здесь же, среди бескрайних разворотов архитектуры, тяжело было не испытать щемящего восторга от собственной ничтожности. И исключительности того, кто всем этим обладал.       Не из жадности, а по воле судьбы.       Устраиваясь на диване в кабинете Бориса, Лэйн тихо млела. Повсюду на неё глазели запылившиеся чучела, некогда поверженные первым хозяином жилища, а в паре метрах приятно потрескивали дрова в разожжённом камине. Борис неторопливо прочищал ружьё, прежде чем вернуть его на место, и глухой скрежет разлетался от угла к углу. Пахло деревом, пряностью консервированных яблок, порохом и мускусным одеколоном.       Пахло мужчиной, которым невозможно было не очароваться.

Очутись Лэйн там вновь, она бы не стала бы задавать никаких вопросов.

Она бы просто ушла.

      Но тогда она не смогла заставить себя и шелохнуться.       — За что ты извиняешься?        Когда Борис закончил с делами, он присел рядом.       — Разве я не отвлекаю тебя от работы? Знаю, как строг бывает Дмитрий со своими подчинёнными, — подобрав с журнального столика кружку, он подал её гостье и посоветовал прижать ребром к груди; так тепло быстрее разливалось по телу. Направляя её, он чуть дольше приличного удержал прикосновение. А потом совсем уж беспечно покачал головой. — Извинюсь ещё раз. Не могу не признаться: мне нисколько не стыдно. Особенно перед ним. Ты очень целеустремленная девушка, Лэйн… Но если столько работать, то можно и с ума сойти.        Его голос бил ключом, а на дне радужки плескались воды Байкала — чистые и до боли холодные. Он никогда сомневался в том, о чём говорил, это было очевидно. Лэйн же, потеряв бдительность, слушала его и завораживалась. Временами ей начинало мерещиться, что от одного неверного вздоха она и сама, подобно озеру, могла покрыться оковами льда на полгода. А может, и навсегда.       — Возможно, все мы уже давно сошли с ума, — шептала она.        Сердце её было мертво, но губы размыкались опять и опять — ловили каждое слово Бориса и внимали каждой мысли. Всё это было похоже на помешательство. 

      Вот только кого — и на ком?..

      — Возможно, — большим пальцем он дотронулся до её подбородка, обжигая, ровно кипятком. — Поэтому полезно бывает забыть про всякий долг. Ненадолго заземлиться.       Борис понизил тон — бархатный, с едва различимой хрипотцой в интонации. А Лэйн, ведомая неопределёнными мотивами, подалась вперёд. То ли чтобы приблизиться, то ли чтобы избавить собеседника от неловкости из-за её понурого бездействия… Она и сама уже не помнила — зачем.       Лишь после, прокрутив эту сцену под веками сотню раз перед сном, она обнаружила, что нужды в том ничуть не было. Борис не посягал на её границы.        Она пролила мимо рта чай…       А он всего-то стёр каплю, чтобы она не испачкалась.       Воспитанный, учтивый и тактичный, он вёл себя подобающе статусу. Голубая кровь, говорили о знати. Но кровь Бориса была черна и ядовита — Лэйн видела это своими глазами, ощущала своей кожей и вдыхала её смрад своим носом. Хитрый и манипулятивный, он привык добиваться желанного без препятствий… Однако даже на смертном одре, одной ногой упираясь в могилу и склоняясь на другой пред самим Дьяволом, он не сумел навредить ей.        Ей, Лэйн.        Хоть они и были знакомы всего ничего.

***

      — О нет… Ты же не собираешься тащить с собой эту дрянь? Сумки и так еле закрываются.       Анна фанатично заколотила по багажу, не то выбивая из него пыль, не то доказывая — лишнего места не осталось. Тот, точно подыгрывая, мгновенно крякнул и распахнулся, сотрясая комнату звуком расстёгивающегося замка. Оттуда вмиг вывалилась мятая кофта.       — Чёрт, нет-нет-нет! Вот видишь? — забухтела вновь Анна. — Опять всё заталкивать обратно! А нам уже выезжать пора. Ну же, Лэйн, подсоби!       Она закряхтела, с трудом сводя две половинки молнии воедино.       Прежде чем прийти к ней на помощь, Лэйн в последний раз засмотрелась на бутылку настойки, из-за которой всё и началось.        Красновато-рыжеватая жидкость напоминала микстуру из детских мультиков на вид и дерьмо — на вкус. Наслаждаться этим было невозможно — только давиться. Лэйн никогда не забудет: она приняла предложение забрать пойло с собой из желания втереться в доверие к Борису. Теперь довольно забавно было отдавать себе отчёт в том, что Борис и сам преподнёс ей этот подарок из аналогичных побуждений.       Тем не менее выкинуть его она не решалась.        Точёный и изящный, графин практически не нагревался от касаний. Хоть он и был далеко не нов, но корпус его так и не заимел ни одной царапинки, даже самой тоненькой, — хрусталь, предположила Лэйн. На то намекал и устаревший дизайн: ребристые бока, плавно расширяющиеся к середине, превращали его в каплю, а блестящая крышечка сверху острела ромбом. Грациозным, благородным, зеркальным…        Сохранившим на себе крупные и витиеватые отпечатки.       Лэйн пропустила вдох.       Чьи?

Что, если этого человека уже не было в живых?

      У Бориса были огромные ладони, судорожно вспоминала она. Или, быть может, это просто она сочла их такими, сравнив с собственными? На этот вопрос Лэйн уже не получит ответа. Наверняка она знала лишь то, что кончики его пальцев, мягкие, но всё же познавшие на себе горесть труда, часто бывали вымазаны в порохе. Впервые она заметила это, когда он заправил ей локон за ухо… и когда очертил срезом ногтя линию у её ключиц — аккуратно, ласково и совсем не притворственно. Потом — когда просунул кисти под её бельё и, цепляя острыми костяшками лопатки, прижал к себе, как если бы ждал этого уже очень дано. Его дыхание билось у неё на коже вместе с кровью у висков, а от его поцелуев её бледные губы обращались в пунцовый бант, умоляющий о том, чтобы его поскорее развязали. К утру она нашла на себе странные серые полоски. Они легко оттёрлись салфетками, но позже те засмердели дымом и серой. Порохом.       Лэйн плохо помнила, были ли у неё в прошлом отношения. Кое-как ей удавалось восстановить в мозгу чей-то образ — блёклый, туманный и крайне размашистый, как письмо, настроченное навесу и уроненное в чан с водой. Буквы на нём прослеживались и даже позволяли прочесть их, но в определённое слово никак не складывались. Некто Он, определённо, был — существовал… Однако Лэйн не чувствовала его запаха, не грустила, понимая, что забыла его имя, и не тосковала оттого, что у неё отняли кого-то дорогого.       По какой-то причине эти ужасные чувства ей вернул именно Борис.       На балконе загрохотало. Анна вздрогнула и со страху резким движением застегнула несчастную молнию. Когда стеклянные двери отворились, на пороге стояла Анхея, хлопками смахивающая с крыльев прилипший к ним снег.       — Хватит копаться, все ждут только вас, — недовольная, как и всегда, она подпёрла кулаком бок. С её перьев ссыпались ещё несколько снежинок и тут же исчезли, не успев коснуться пола. — Медлить больше нельзя. Грег говорит, что пришла весна — если всё начнёт таять, людям будет опасно передвигаться.         Она развернулась, протискиваясь обратно в проход, а Анна заворожённо замерла.       — Весна?..       Лэйн поймала на себе её изумлённый взгляд, а потом покосилась туда, где ещё секунду назад стояла Анхея. На балюстраде, свесившись с перил, впервые плакали за сосульки.       Действительно, весна, убедилась она.       Оттепель, которая коснулась не только её сердца, но и всего Роткова.       — Они правы, нужно идти, — согласилась Лэйн. Графин гулко зазвенел, стоило ему стукнуться дном о тумбу. — Не волнуйся, настойку я брать не буду.       Борис стал для неё вестником — весны, тепла и человечности. Но прошлое должно было оставаться в прошлом. Его объятия, вес его тела, придавливающего её к полу, и жар его крови, размазавшейся у неё по животу из-за разошедшихся швов… Всё.       Абсолютно всё.       Взвалив на себя сумки, Анна позвала Лэйн на выход, и та послушно последовала за ней.       Перед этим она краем водолазки стёрла с крышки графина отпечатки чьих-то пальцев.