Думая о вечере

Лежа в кромешной тьме и отсчитывая тиканье часов, стучащее по ушам, незрячий волей-неволей думает о вечере. О вечере, окрасившем стены в закатные цвета, о садящемся солнце, жгущем из окон глаза каждому, кто осмелится выглянуть на улицу, о полумраке, когда жители Сяньчжоу уже щурят глаза и хлопают ресницами, пытаясь разглядеть то символы на бумаге, то блеск пары монет. Ветер накидывает на свои фантомные плечи длинный плащ и развивает им, пролетая длинными улицами с лёгкой улыбкой и ласково смеясь людским лицам. Всем кроме одного. Как и закатное солнце, и остатки запаха живого. Скрытый в четырёх стенах больничной палаты лис не обременён таким вниманием мира. У него свои спутники: ревнивые, не подпускающие к лису ни тёплого лучика, ни мягкого ветерка, лишь крепкие объятия леденящего саму душу холода не оторвать от поникших плеч, и содрогайся лекарь хоть в десятки раз сильнее, холод этот зверский, распугивающий птиц и злобных псин, не поймёт, что его руки душат. Эти когти будто впились в плоть глубоко в мясо, скребя самые кости, но почему же крови тогда нет? Верно... Кровь осталась там. Яркий алый цвет, железный запах и режущее слух по самое сознание хлюпанье горячей жидкости от ночи до ночи всё снится, напоминая, как тяжело скреблись по земле изломанные руки, когда все камни скользкие от крови, а глаза не видят, где новый острый край. Качаясь и глубоко дыша, целитель поднимается с кровати. До чего же глупо: вылезать из-под одеяла, когда на тебе лишь шелк ночной рубахи и когти загробного мороза. Босые ноги коснулись пола и неуверенно сделали шаг: неловкий, явно опасливый и осторожный, словно бы под ногами не гладкая древесина, а острые камни, жаждущие пронзить кожу и напиться лисьей крови — эта жуткая жажда виделась незрячему везде, будь то сон или явь, в каждом уголке живого мира, пробираясь в каждую щель из глубин его сознания. Выставив руки перед собой, он прислушался к шороху шелка и тихому скрипу половиц. Ещё пара шагов — всё так же медленно, но уже легче, увереннее, смелее. Руки наткнулись на стену. Скользнули в сторону, огладили поверхность, ища отсюда выход. Найдя же, врач выдохнул, вдохнул, шагнул из комнаты в широкий коридор — и тут же пронеслось им тихое шипение. Скулеж. Перецепившись за порог босой ногой, целитель ухватился за дверной косяк, чтоб не упасть, ведь упадёт — не встанет. Снова шаг. Уже хромой, слегка болезненный и слабый. Хода тяжёлая, всё ещё ощутимо то качание, из-за которого рукам приходилось разводиться в стороны, а после вновь тянуться прямо. Врезаться в стены и вещи хотелось с каждым разом только меньше. А далеко ли он ушёл? Хотелось обернуться и узнать, но... Хах, у лиса больше нет окон туда. Ни ярких цветов, ни мягкого блеска, ни известности того, что же перед ним, а что уже давно позади. Темно. "Ну и пускай" Не обернувшись, даже не прислушавшись, целитель снова сделал шаг, придерживаясь пальцами стены неподалёку. Где-то здесь... Подумать Цзяо не успел, внезапно врезавшись лицом в чужое тело. Он отшатнулся назад, чуть было не упал, но его плечи придержали, а незрячего поставили на ноги снова. Правда, отпускать не торопились. — Скажи мне что-нибудь... — звучит не просьба. Нет, этот шепот был так близок к всхлипу, что слышно было лишь отчаяние. Мольба. В ответ ей только вздох. Понятно, почему: с таким-то видом все слова теряются. А может, их и не было изначально у его немногословного товарища? — Моцзэ... — Голос звучит рвано, глаза-пустышки жмурятся. Сцепились зубы, а уши пали вниз, когла целитель прижался к ворону, цепляясь пальцами за его одежду. Тот не отстраняется, почти не шевелится. Одной рукой лишь приобнял чужие плечи и, не издая ни звука, просто позволил на себя опереться. Лис вздрагивает, а хвост его мотается, подобно маятнику расстроенных и сломанных часов, что тем не менее с последних сил всё тикают. В каком-то роде это даже счастье — не видеть и не знать. Пускай и бред, но Моцзэ так считает, наблюдая это разбитое создание и водя его за руку от кровати или ванной к кухне и обратно, он верит каждый раз, что не докормит друга, ибо самого ворона сожрут куда быстрее. Мясо и кости, мельчайший волосок пожрёт гложащее чувство вины и отаянная зависть, кричащая до треска перепонок "Почему не я?!" Уже который час подряд — а не дни ли уже минули, недели? Моцзэ сглатывает комок в горле, позволяя себе мелкое движение, и заглядывает в лисье лицо, будто бы мог что-то понять, но тщетно. Ведь Цзяо жался так отчаянно, словно боялся, что на шею ему нацепят ошейник и отащат за режучий ремень сей животной оковы в саму преисподнюю, где пахнет кровью, сталью и ядом, а не дымом благовоний. Ах, как же ему было паршиво. До судорог, до режущей боли в самом скелете и промёрзлой и ноющей где-то на гранях рассудка. Да и второму не лучше. Больно от каждого шороха и стука, эхом разносящегося помещениями и словно смеящегося над тем, над чем хотелось плакать. — Почему ты здесь? Не спится? Моцзэ пытается улыбнуться, но на губах и языке лишь горечь. Причём настолько едкая, что нельзя было не понять, как легко и быстро отравляет она лиса. Незрячий кивает, не выпуская тканей чужих одежд из своих пальцев. Натягивает сильнее эти тряпки, будто пытаясь вытянуть ещё хоть пару фраз из вороновых уст, забрать и спрятать в своей сырой и мёрзлой темноте. Они стоят так минут десять, пятнадцать, ноги лиса уж начинают коситься, а руки Моцзэ ныть от неудобного положения, в котором он пытался поддержать целителя. Куда там, ведь не тело стоило держать, а саму душу, пристрастившуюся к лезвиям и стёклам, словно желающую стереться в прах и скрыться от сего мерзкого мороза. — Уже холодает. Пойдём, я отнесу тебя. Замёрзнешь. Опять кивок без капли возражений. Твёрдый стук шагов. И шепот подкрадающегося сна.