Адская колыбельная

На стол падают таблетки в зип-пакете, помеченым цифрой «пять» японским словом. Парни, сидящие вокруг деревянного изделия, все тянут руки к нему, но забирает более массивный из них — главный, протягивая в обмен девушке пачку корейских вон, перемотанных резинкой посередине. Она их не пересчитывает, убирая во внутренний карман джинсовки, которая больше её раз в десять. Получившие «райское наслаждение» принимаются давить таблетки в порошок и делить между друг другом. Это уже не её забота сколько и кому отсыпят. Выходя из вип-комнаты на втором этаже, Рюджин смотрит сверху на танцпол, где крутятся ребята вроде неё: убитые на вид, несчастные и в кофтах с большими карманами. Она достаёт из кармана чупа-чупс со вкусом ванили, быстро открыв сладость, суёт её в рот. Когда её поймают — это всего лишь вопрос времени, за которое дьяволы смогут увидеть в ней дилера и скрутить. Пока милая девушка вовсе не привлекает у них внимания. Не пьёт, не курит, с другими, кого они подозревают, не общается — какие могут быть проблемы с ней? Оказывается, серьёзные. Спустившись вниз она не замечает знакомого и такого нужного силуэта. Вип-комната пуста, охраны тоже нигде нет, как и своих. Повязали что ли, пока она спускалась по лестнице? Один из парней находит её сам. — Шуша где? — незамедлительно спрашивает у него в грубом тоне. Он лишь пожимает плечами, указывая куда-то в толпу. На такого же, как и они. Рюджин со злостью отталкивает его в сторону. Второй её сразу не замечает. Приходится сильно ударить в плечо, чтобы её касание не расценили как простой толчок в такой лавке. — Фаз, куда Шуша делся? — А чего тебе надо от него? Иди работай, — парень фырчит, немного отталкивая Рюджин. Неприятно когда тебя всерьёз не воспринимают. Шин такое не любит. — Этот ублюдок Ли Минхо снова завалился сюда со своими друзьями и купил просто конскую партию. С такими деньгами не особо удобно по клубу ходить. А если поймают и проверят? Будет тяжело объяснить, откуда у неработающего человека почти... Очень много вон. — Шуши здесь нет, можешь его не искать, — заметно меняет тон, — дьяволы сегодня что-то расходились. Вроде крупные фигуры все ушли, но вон та, — указывает на крайний столик, за которым сидят пару девушек, — рыжая, тоже дьявол, но делает более правдоподобный вид. Сами только недавно её раскусили. Пока она не уйдёт, то Шуша здесь точно не появится, и никто из его ближних точно. Правда она уже не так сильно всматривается, они семерых ужалили сегодня, хорошо что не наших ребят. Дьяволы — полицейские в клубах, делающие вид, что обычные посетители и вылавливают дилеров. Ужалили дьяволы — поймали дилера. Жалят в последнее время редко. За торговлей часто стоят районые группировки, а-ля мафии. Главари не дураки — покупатели постоянные, встречи с новыми обговариваются, обмены только в вип-комнатах и с их людьми в охране, чтобы дьяволы не наведались. За японские наркотики попадает сильнее, а если партия при дилере большая, чуть ли не смертная казнь наступает. Рюджин достаёт на секунду чупа-чупс изо рта, облизывает губы и засовывает обратно. От этой дьяволицы нужно избавится. Она поправляет ворот джинсовки, усаживаясь у барной стойки, откуда даже сквозь огромную толпу алкоголиков и наркоманов виднеется столик с кучей девушек, а рыжую видно ещё лучше. Постепенно со столика рассасываются всё. А рыжая уйти не может, работает же. Рюджин устала от бармена, что кучу раз к ней подходит и предлагает чего-нибудь выпить. В ход идёт уже пятый леденец, пока последняя подружка дьяволицы не встаёт и не уходит через главный вход. Теперь время подходящее. Она видимо совсем не пила, дьяволица эта, не пахнет рядом с ней чем-то спиртным. Рюджин подходит быстро и уверенно, садясь на против, где минуту назад сидела другая девушка. Даже не спрашивает свободно ли здесь. Рыжеволосая недовольно смотрит на неё, потирая пальцами виски, оперевшись руками о стол. Шин как гром среди ясного неба сваливается на неё, от плохой погоды «Шин Рюджин» начинает ломить тело, болеть коленки и до ужаса трещать виски. — Головка побаливает? — в привычном для себя весёлом и игривом тоне интересуется дилер, вытаскивая палочку с закончившимся леденцом изо рта. Она кидает её в сторону. Куча ног спинают её в сторону. — Могу предложить прекрасное средство, чтобы голова то не болела. — Чё тебе надо? Что ты мне тут предлагаешь? Врача из себя строишь? — недовольно. Шипит от боли в голове. — Почему сразу строю, я и есть врач. Я здесь часто бываю, так что меня уже гипократом тут зовут. Знаю очень хорошее лекарство от мигреней, — с улыбкой произносит Рюджин, роясь в левом наружном кармане. В правом сладости. Девушка достаёт зип-пакет с двумя таблетками внутри, все с той же цифрой пять на японском. Рыжеволосая явно приходит в шок от такой наглости Рюджин. Она давно была уверена, что все дилеры поняли кто она и никто с предложением к ней не подойдёт. Надбавка к зарплате подсела к ней сама. Рюджин поднимается, перегибается через стол и закрывает дьяволице рот ладонью, прикладывая указательный палец к своим губам. — М-м-м..! — характерные звуки издаёт рыжая с ладонью у рта. Рюджин убирает руку, лишь когда та успокоилась. Назад садится не планирует. — Это чудодейственное средство! Поверь, головных болей как не бывало, — Шин открывает пакетик, вывалив одну таблетку себе в руку, демонстративно показывает язык и кладёт белую кругляшку по центру, закрывая рот назад. Она наклоняется сильнее, чтобы можно было прошептать, — я знаю что ты ментовская, поэтому дурь тебе бесплатная. Наверное так скучно сутками сидеть в кабинете, в здании полиции, а потом на машине с маячком ярким кататься по городу, чтобы наркоманов ловить. Просто попробуй и пойми, что наркоманы не опасные и не дураки. Они лучше. Они счастливые опасные дураки. Рюджин не понимает как она докатилась до того, что рядом с дьяволом принимает очередную японскую партию. Рыжая слишком быстро сломалась. Стоило Шин вернуться на своё место, как вторая таблетка улетела в рот девушки их полиции. Дилер на грани того, чтобы не засмеяться с такой картины, которую написала она сама. Дьяволы никогда не ломались, кто бы их не уговаривал, как бы их не уговаривали. Жалили без лишних слов. Эта дьяволица совершенно другая. В момент она понимает, что становится идеализированной версией ангела для неё. Сильно схоже: она — идеализированная версия ангела, полицейская — идеализированная версия дьявола. Столкнулись из разных миров в одном интересе — дрянь. Рюджин понимает, что её план по захвату дьяволицы удался. Она в её руках. Она полностью готова ей подчиняться. Шин сталкивается с переходным состоянием из ангела в бога, когда рыжеволосая в очередной раз смотрит на неё своими выразительными глазами. — Рюджин, — протягивает руку. — Тебя ведь вроде гипократом кличат. Сама сказала. — Как тебя то зовут, или предпочитаешь, когда называют ментовской? Шин чувствует чужую руку поверх своей, и заветное слово: — Йеджи..! — в смеси жары, холода, дождя и засухи стонет Рюджин, руками хватается за единственное своё спасение этим вечером. Под её ладонями белая простынь превращается в комканый рыхлый снег, кровать стонет с ней в унисон от синхронных движений двух тел на ней. Не выдерживает порыва злости и страсти у обеих, что смешались в один, смело назвавший себя сексом. Шин обдаёт потом в очередной раз, футболка пропитывается им окончательно. Спутанное сознание перебивает что-то взрывчатое внизу. Тянет, ноет. Отсчет до взрыва пошёл. Дилер выгибается под каждым мимолетным прикосновением к любому участку горячей и влажной кожи. Таймер ускоряется каждым касанием руки полицейской. Йеджи творит с ней ад и рай одновременно. Она чувствует себя павшим ангелом, грешным богом, пока над ней возвышается дьявол, что расправил свои крылья во всю мощь. Хван обхватывает её чем-то красно-черным и большим, торчащим из своей спины, захватывая в кокон, где их становится двое. Она становится чем-то ноющим, влажным и горячим, плачущим и обиженным внутри, что бомбе не дают досчитать до нуля. Толчки то ускоряются, то замедляются, то сходят на нет. Хван Йеджи играет с ней, нагло издевается и не скрывает этого, мучает её, пытает адским пламенем её сердца. Рюджин взрывается изнутри. Её голосовые связки настигает пик извращения над ними, будь они чем-то хрупким, то разбились бы в миг. Она устало опускается на кровать из дуги. Открывает глаза, видя причину своего мучения, что достигло концовки. Картинка плывёт, Рюджин не совсем соображает, чтобы что-то сделать. Сколько таблеток она закинула в такси, пока они ехали сюда? Она не знает, Йеджи знает. У Хван в желудке их явно меньше. Шин теряет сознание, падает в обморок, наконец-то умирает. Она может назвать это как угодно. Рюджин засыпает быстро, даже ничего не ответив. А утром все более чем очевидно. Йеджи просыпается с ломящим телом и больной головой совершенно одна. Она воскресила ночью умершего в Рюджин ангела. Она ушла до пробуждения Хван. Тихо, и вероятно с уверенностью что они больше никогда не встретятся. Это была всего лишь одна ночь с игрой в одни ворота. Йеджи стоило догадаться об этом, когда Рюджин опорочила её честь, как полицейского, своим взглядом гипнотизируя и заставляя проглотить таблетку. На работу опаздывает, даже когда очень торопилась, сразу по двум причинам: было тяжело прийти в себя после первого раза пробы дури и боли в мышцах не давали ей делать широкий шаг, чтобы быстрее дойти до отделения. Кабинет начальника, бумажка, ручка — объяснительная. Всё как обычно. Вид потрёпаный. Ноющую голову пытается скрыть нелепой натянутой улыбкой. Как одна остаётся, так лицо косится, пальцы касаются висков и трут их со всей силы. Худо ей совсем, да и не из-за таблетки от головы вчерашней волшебной. Горло першит, глотать становится всё больнее и больнее. Оно достигает пика незаметно. Йеджи открывает я глаза в непонятном месте. Сверху на неё что-то ярко светит, слево что-то неприятно пикает, предплечье ближе а локтю неприятно колет. Смотрит в сторону боли — иголка, от неё трубка, от трубки закрепленный сверху мешочек. Почему она в скорой, что с ней произошло? В обморок упала, — с трудом вспоминает Хван, закрывая глаза, — в обморок упасть так просто не бывает. Хорошо что заметил кто-то, иначе бы лежала так не пойми сколько времени. Через секунд десять головой крутить начинает, изучая местность, и, вероятно, фельдшера, сидящего рядом с ней и вводящего что-то шприцом в капельницу сверху. На её появившееся сознание реагирует не сразу. Вопросами сыпать начинает: помнит ли где она находится, помнит ли имя своё, помнит ли какое число — сотрясения определённо нет. Головой сильно не ударилась. Со временем вокруг всё плыть перестаёт. ЭКГ рядом начинает показывать пульс здорового человека. Йеджи почти вышла из послеобморочного состояния. — Дали место в трёшке, — знакомый голос вместе с шумом открытой двери, — нас уже там ждут, сказали уже даже в палате всё приготовили. Давай, Сухо, едем, — вновь шум двери, на закрытии. Она опускает голову. Наконец-то разглядывает лицо пациентки. — Рюджин, — тянет руку к лицу девушки, но фельдшер одёргивает, хмурится и ворчит, говоря, что руку с капельницей дёргать нельзя. Вторая до врача не дотянется. — Так ты не соврала когда сказала что врач... Я думала ты безработная. Водитель и фельдшер недобро смотрят на них. Теперь трое ждут ответа от Рюджин, давя на неё взглядом со всех сторон. Шин не выдерживает, дверь отодвигается и задвигается. Врач садится рядом с водителем, не оборачиваясь в салон. Ситуация не такая страшная, чтобы фельдшер не мог справится в одиночку. Вся дорога сопровождается тишиной. Лишь короткие вздохи фельдшера, когда она побольше воздуха набирает, собираясь что-то спросить, но тут же замолкает, передумав. Рюджин явно не в духе. Сильно докучать ей не стоит. Йеджи два дня мучают на стационаре и счастливую отпускают. Сердце что-то барахлит, — оправдывают обморок Хван на пустом месте, — от давления таблеток бы попить, да сна побольше бы. Ей остаётся только согласится, забрать рецепт для таблеток и запомнить все рекомендации участкового кардиолога. Рюджин действительно врач? Она мучает себе этим вопросом всю рабочую неделю. В скорой вряд-ли кого попало в форму одевают, в машину сажают и на линию отправляют. Не соврала, уже хорошо, и подстанция её известна. Если бы Йеджи хотела, то давно бы сдала своим Рюджин, как очередную наркоманку, ещё и медика (вероятно крадёт медицинские наркотики, что независимо от босса их подороже продать), да и сверху крупного дилера, за которым сразу же побегут дружки вызволять — всю их контору в том клубе можно было бы за один раз закрыть. Йеджи не из таких. Шин сравнилась в богом тогда. Ангелу богом не стать, богу ангелом — вполне. Маскируется под что-то более хрупкое, играет на эмоциях Йеджи. Божество даёт ей шесть рабочих дней и один отсыпной, и кладёт единственный выходной на язык, закрывает рукой рот и вынуждает проглотить своё удовлетворение. Рюджин не просто дилер, не просто девочка с дурью, а что-то высшее. Она засела в голове Йеджи. Она засела в сердце Йеджи. Она засела в Йеджи. Если бы органы умели говорить, то органы Хван Йеджи были бы не рады таким переменам. Сна ещё меньше, еды почти нет, а кофе вливается литрами. Из-за личного ангела кусок в горле не лезет, голова к подушке не липнет, кофе сбивает мысли о ней. Она ужасна и хороша одновременно. Шин Рюджин постепенно становится слиянием двух отвратительных черт — наркомания и миссионерство без религии. Она миссионер — серийный маньяк — первой жертвой в списке серий становится мыслительный процесс Хван Йеджи. Кого и по какому принципу она собирается убить ещё. Этого Йеджи не понять. Её мысли она убивает своим присутствием. Это её затея. Это её идея. Хван Йеджи сходит с ума. От дьявола остаётся подобие крыльев — пепел за спиной, и рога, разве что, из волос. Падшей становится она. Её личный ангел расцветает, перестаёт прятаться же маской настоящего ангела, убирая нимб над головой. Бог ужасен и отвратителен, особенно когда он врывается в середине рабочего дня в твой кабинет, закрывая за собой дверь на замок. Ужасней становится от своего состояния. Зрачки размером с Юпитер. — Знаешь как я много думала о тебе, — голос неестественно искривляется. Йеджи воздерживается от ответа. Дополняет: — после нашей встречи в машине скорой помощи... Я и до этого думала, что с игрой в одни ворота не сильно хорошо вышло. Позволишь, или, позволите ли вы мне, онни, трахнуть вас на вашем рабочем столе? Это возмутительно, — думает Йеджи, подскакивая со своего места, — сперва пропадает на черту известно сколько времени, а теперь заявляется в участок под чем-то тяжёлым и с таким нескромным заявлением. Возмущениям Хван нет предела. Шкуру с неё содрать готова, как минимум. Как максимум — за решётку. Рюджин не теряет времени. Подходит к дьяволу, толкнув её в сторону стола. Сама встала, сама дала жестовое согласие. Конечно Йеджи не была сильно против. Шин засела ей в душу не только своим поведением и миловидным личиком. Её пальцы тоже хороши. Но не здесь и не сейчас же — да чтоб его, к чёрту! Для Рюджин нет плохих и хороших дел и вещей. Есть только плохое. Всё её существование и смысл этого одна большая плотская утеха. Она живёт, чтобы трахаться или удовлетворять себя самостоятельно, и чтобы получать удовольствие не путём оргазма, а чего-то весёлого и бурлящего у неё в крови, на языке, в носу. Для Йеджи плохое и хорошее было. Это — плохое. Шин Рюджин плохая. Плохое её сильно притягивает. Наглаженные штаны формы слетают на пол, пуговицы почти рвутся под таким напором. Рюджин хочет испробовать её всю. Здесь и сейчас. Грудь Йеджи оголяется с вымышленным пошлым звуком в голове дилера. Крышу ей снесло ещё при их первой встрече, при их первой ночи, сейчас сносит окончательно. Язык грубо и шершаво проходится по вставшему соску. Расстегнутая рубашка мнется от ёрзаний спиной. Рюджин искусно владеет своим языком, показывая это не словами. Её губы в гармонии с ним создают в Йеджи узел знаком бесконечности — не разорвать. Поцелуи спускаются на живот. Впалый от лежачего положения, чувствительный, дергающийся от каждого прикосновения алых губ. Хван Йеджи становится самым настоящим произведением искусства. Секс — лучшая форма красок на холсте. Холст — тело полицейской, краска –... Губы с тела исчезают с расстроившимся вздохом сверху. Йеджи огорчена. Она течёт от малейших прикосновений Рюджин. Если та и спросит, скучала ли она по ней, то Хван не станет скрывать, что каждую ночь мешала соседям спать своими стонами, пытаясь в мельчайших деталях вспомнить всю Шин Рюджин: её лицо, её плечи, её руки, её талию, её бёдра. Это заставляло её бурно кончать. Нижнее белье исчезает медленно. Йеджи чувствует эту издёвку всем нутром. Раздвигает ноги в призыве, но Шин Рюджин сильно не спешит, сдвигая её ноги назад. Хван может разглядеть в её тёмных больших зрачках собственное отражение. Беспомощной и требовательной прикосновений. Для Рюджин она лишь что-то похожее на человека. В глазах Шин всё плывёт, силуэты плывут. Руки и губы работают по памяти. В её глазах Йеджи лишь размыто пятно, лишь подобие чего-то человеческого. Рюджин готова её отправить на небеса даже в таком состоянии. В сильном наркотическом угаре. Руки раздвигают колени, ладонь поддаётся вперёд. Пальцы ощущают всё тепло Йеджи. Вязкая жидкость остаётся на кончиках. Средний и безымянный, испачкавшись в возбуждении Хван, спускаются ко входу во влагалище. Она пытается отодвинутся на столе. Отрицает свою религию и пытается убежать от своего бога. Выходит плохо. Йеджи пытается показать, что к двум сразу не готова — Рюджин тянуть не станет. Старшая срывается на крик. Крик удовольствия. Чувства заставляют захлебнуться, когда внутри оказываются не собственные пальцы и не идиотская игрушка, а пальцы самой Шин Рюджин. Йеджи наврала сама себе — к двум она вполне была готова. Бог, избранный сердцем Йеджи, ощущается намного приятнее внутри и языком на груди. Рюджин заставляет сердце биться быстрее, Рюджин заставляет хотеть её с новой силой. Пальцы выходят и с новой силой возвращаются. Стол издаёт скрип от резкого движения рукой. Грубо, быстро, без капли нежности — ещё при первой встрече стало понятно, по их внешнему виду и манере речи, что нежный секс не любят обе, с какой позиции они бы не были. Рюджин бьёт рукой как можно глубже, Йеджи стонет как можно выше. Грудь тяжело поднимается от сбивчивого дыхания. Изо рта чаще вырывается стон, чем новый полноценный вдох. За дверью наверняка собралась толпа которой известны звуки изнутри. Рюджин хочет, чтобы они зашли, чтобы они всё увидели. Чтобы они посмотрели, как Хван Йеджи, настоящий дьявол с раскосыми глазами погружается в её власть, становится её собственностью. Хочет, чтобы все увидели, как крылья дьявольские осыпаются окончательно, оставляя на спине два больших рубца. Пусть все знают, что Хван Йеджи — собственность божества Шин Рюджин. Рука движется быстрее, ладонь задевает клитор размахом. Не выдерживая мучения, Йеджи опускает руку вниз, накрывая средним пальцем чувствительную точку. Рюджин забавит её скоростное стремление к оргазму. Ещё в начале было понятно, что телом Хван Йеджи будет руководить она — её движениями и ощущениями. Шин путается в сознании из-за наркотиков. Она уже сидит в машине Хван Йеджи, страстно и яростно целуется с ней, почему-то оказывается на её коленях, почему-то без одежды ниже пояса. Её всё устраивает, пожалуй. Кроме небольшого места в машине, кроме возбуждения, не получающего ответа.