divine intervention (божественное вмешательство)

       Минхо сидит на берегу реки: широкой, бурной, вода в которой слишком темная и глубокая.        На другом берегу — тигр, его когти вонзились в траву, а золотые глаза немигающе следят за ним. Он не боится тигра, не то что воды, хотя он огромный, мощный, сильный и пристально наблюдает за ним.        Спустя долгое время Минхо отворачивается от тигра и опускает взгляд на корзину с фруктами у себя на коленях. В корзине лежит яблоко, самое идеальное из всех, что Минхо когда-либо видел, такое красное, словно нарисованное ребенком, круглое, блестящее и без единого изъяна. Он вытаскивает яблоко из корзины и ставит ту рядом с собой.        Он уверен, что яблоко будет вкусным, самым сочным из всех, что он когда-либо ел, но когда он надкусывает его…        Семечко.        Это не обычное яблочное семечко, оно находится не в сердцевине. Минхо помнит, как в детстве разрезал яблоки на дольки и в центре видел сердцевину, но это семечко — не часть сердцевины. Это семечко больше расположено в ямке, как косточка в центре сливы или персика, только крупнее. Это семечко заполняет собой весь центр яблока, занимая так много места, что восхитительная, хрустящая мякоть оказывается лишь тонкой оболочкой для его защиты.        От осознания этого факта у Минхо заныло в затылке, а внезапно участившийся пульс в ушах стал достаточно громким, чтобы сравняться с ревом реки.        Минхо просыпается в холодном поту, его сердце бешено колотится, а одеяло опутывает его ноги, как капкан.        Каждый раз, когда он ест яблоки — даже сейчас, будучи уже взрослым человеком, который не слышал эту историю много-много лет, — он думает о своей матери и о сне, о котором та рассказывала Минхо, когда он был маленьким, о сне, который приснился ей незадолго до того, как она узнала, что беременна.        — Яблоко, — всегда говорила она, — Самое идеальное яблоко, которое я когда-либо видела. И это был ты, Минхо-я. Ты — мое яблоко.        Она до сих пор иногда называет Минхо сагва, с той же ласковой интонацией, с какой называет его малыш, хотя ему уже под тридцать.        Этого не может быть.        Минхо тошнит, его желудок скручивает, хотя он знает, что это психосоматика, на самом деле ему не плохо. (Пока нет.)        Слишком много времени уходит на то, чтобы выпутаться из одеяла, наполовину подняться, наполовину скатиться с кровати и, спотыкаясь, добраться до ванной.        Он оставляет свет выключенным, пьет из-под крана, пока сердцебиение не замедляется, пока паника не ослабевает.        Это был всего лишь сон.        Он вытирает рот рукой, возвращается в спальню и расправляет постельное белье. Его телефон лежит на тумбочке, и, бросив на него быстрый взгляд, он понимает, что уже почти четыре утра.        А еще он понимает, что сегодня суббота, и у него должен был…        У него должен был начаться цикл во вторник. В прошлый вторник.        Минхо подавляет внезапный рвотный позыв, садясь на край матраса и опуская голову между коленями, стараясь отдышаться.        Сейчас он ничего не может сделать, напоминает он себе, ничего, кроме как сказать себе, что это был просто сон, совпадение. Он сможет впасть в панику, когда на часах будет не четыре утра, сможет позвонить Феликсу и Хёнджину и вынудить их справляться с его нервами. Но сейчас все, что он может сделать, — это вернуться в постель и попытаться заснуть, надеясь, что ему больше не приснятся тигры, яблоки или маленькие младенцы с пухлыми ножками у него в руках.        Это был всего лишь сон. Он не беременный. Этого не может быть.

🌠

       Феликс устраивается на столешнице в ванной Хёнджина, берет баночку с кремом для лица и откручивает крышку, чтобы просто понюхать его.        — Прекрати, — хнычет Хёнджин, слишком занятый коробкой с тестами на беременность, чтобы дотянуться до Феликса и шлепнуть его по рукам, как, по наблюдениям Минхо, он обычно делает. Феликс не обращает на него внимания, окунает подушечку безымянного пальца в емкость и размазывает крем под одним глазом, затем под другим, широко ухмыляясь своему отражению в зеркале.        Минхо знает, что тот просто пытается разрядить обстановку, отвлечь его от мыслей о том, почему они все находятся в ванной Хёнджина, почему его дыхание весь день было немного неровным.        Как только он решил, что уже достаточно времени, чтобы назвать это «утром», он отправил сообщение в их групповой чат, и Хёнджин тут же позвонил, практически крича, что ему нужно прийти. Минхо послушался, появившись перед дверью Хёнджина на подкашивающихся ногах, и позволил тому усадить себя на диван, нервно рассказывая о том, что у него нет кофе без кофеина, но есть чай, хочет ли Минхо травяной чай, не плохо ли ему, не тошнит ли его?        Феликс появился с завтраком, бросил быстрый взгляд на лицо Минхо и, не спрашивая, развернулся, чтобы пойти в ближайшую аптеку.        — Все в порядке, хён, — сказал он, прежде чем Минхо успел поблагодарить его после возвращения, и бросил аптечный пакет на кухонную стойку Хёнджина. — Давайте завтракать.        Хвала господу за Ли Феликса.        Покончив с завтраком, Минхо прибрался, собрав мусор, кофейные чашки и стакан воды, который Хёнджин принес ему вместо кофе без кофеина. Он мог слышать их негромкие разговоры в гостиной, но старался не обращать на них внимания, сосредоточившись на горячей воде, средстве для мытья посуды и солнечном свете, проникающем через окна.        И вот, когда прошло поистине смехотворное количество времени, они вошли на кухню, и Феликс подхватил пакет, а Хёнджин выключил кран и вытер руки Минхо чистым полотенцем. Благодарность и страх сковали его горло, но Хёнджин лишь улыбнулся ему, отложив полотенце в сторону.        — Думаю, эти кружки никогда не были такими чистыми.        Минхо слегка шлепнул его за это, не так сильно, чтобы было больно, но достаточно сильно, чтобы Хёнджин схватился за свое плечо, как за рану, и ныл и стонал всю дорогу до ванной, пока Феликс вел его за собой.        Феликс закручивает крышку на баночке с кремом и возвращает ее на пустое место на столешнице между масками для волос, тюбиками увлажняющего крема и откровенно пугающей коллекцией духов, синим карандашом для глаз с металлическим отливом, грязным спонжем для макияжа, и полупустым флаконом синтетической смазки. Хёнджин все-таки открывает упаковку, достает инструкцию и протягивает ее Феликсу.        Минхо с опаской смотрит на тест, когда Хёнджин протягивает его, но через мгновение берет — ведь ему ничего другого не остается.        Он заходит в туалет, прицеливается как можно тщательнее, заворачивает палочку с тестом в туалетную бумагу и возвращается в ванную. Он так долго отмывает руки под горячей водой, пытаясь отсрочить неизбежное, что Феликс в итоге выключает воду и протягивает ему одно из полотенец Хёнджина с цветочным принтом, чтобы он вытерся.        — Всего несколько минут, хён, — говорит Хёнджин, поглядывая на таймер, который он установил на своем телефоне.        Минхо вздыхает, опускаясь на пушистый коврик и упираясь спиной в дверцу душевой кабины.        — Здорово.        Он положительный.        Даже не стоит сомневаться в правильности результата: две розовые полоски в маленьком окошке, все ясно как божий день.        Минхо делает еще один тест, затем еще один. И четвертый, просто так, для пущей убедительности.        Все они положительные.        — Ты знаешь, что это значит, хён! — Феликс почему-то улыбается после того, как все четыре теста лежат рядом с раковиной, и, честно говоря, не то чтобы Минхо не хотел детей, не то чтобы его друзья не знали этого о нем, но все же кажется неправильным, что Феликс так радостно реагирует на это, когда он сам еще не уверен в своих ощущениях.        — Да, — вздыхает Минхо. — Это значит, что я слишком фертилен для собственного же блага, а у парня, с которым я переспал, суперсперма, а также то, что я самый невезучий человек в мире.        — Нет! — Феликс берет обе руки Минхо в свои и смотрит ему прямо в глаза. — Это значит, что вы — истинные!        Минхо вздыхает и выдергивает свои руки из удивительно сильной хватки.        — Истинности не существует, Бок-а. Это бабушкины сказки.        Хёнджин отрывает взгляд от ряда тестов и пристально смотрит на Минхо в отражение зеркала.        — Даже если это бабушкины сказки, тебе не кажется, что они могут что-то значить, хён?        Минхо двигается и встает рядом с Хёнджином, бедро к бедру, и смотрит вниз на неопровержимое доказательство.        У него будет ребенок.        У него будет ребенок.        Может, он ужасно невезучий, может, он не планировал заводить детей в ближайшее время, но он не может отрицать, что какая-то его часть не испытывает легкого трепета при мысли об этом. Будет трудно, это точно, но…        — Хён?        Минхо поднимает голову и встречается взглядом с Хёнджином в зеркале.        — Что?        — Кто это был?        — Кто был что?        Феликс придвигается к Минхо сзади и упирается подбородком в его плечо.        — Твой истинный, хён. Кто он?        — Мы не… он не мой истинный кто-то там, Ёнбок, и если ты и дальше будешь так говорить, я не позволю тебе играть с ребенком.        Феликс приподнимает бровь, ни на секунду не веря в фальшивую угрозу Минхо.        — Ладно, ладно. Мы знаем его?        Минхо не знает, что на это ответить. Феликс и Хёнджин не знают альфу, с которым Минхо переспал, но они были рядом, когда он с ним познакомился. На самом деле, если подумать, это они во всем виноваты.

🌠

      Клуб маленький, тесный и полон разгоряченных, потных людей, танцующих слишком близко друг к другу.       Именно в такие места их всегда тащит Феликс. Хёнджин предпочитает коктейльные бары или фотогеничные заведения; Минхо предпочитает пиво или соджу дома на диване, но он слишком любит своих друзей, чтобы отказать им, когда те умоляют его пойти куда-нибудь.       И вот теперь он здесь, в душном, потном клубе, в окружении разгоряченных, мокрых людей, смесь запахов ошеломляет, огни мигают, басы гремят. Феликс кричит о том, что собирается взять еще выпивки, всего в шести сантиметрах от лица Минхо, и ему все равно приходится читать по губам, чтобы понять, что он имеет в виду.       Хёнджин разворачивается и вращает бедрами, сокращая (невероятно маленькое) расстояние между их телами, его взгляд устремлен на что-то за левым плечом Минхо. Он наклоняется так близко, что их головы сталкиваются, и прижимается виском к волосам Минхо.       Поскольку рот Хёнджина находится практически напротив его уха, Минхо хорошо его слышит.        — Хён! За тобой наблюдает один парень, и он очень милый. Тонкая талия. Симпатичное лицо, в твоем вкусе.        Интересно.        Минхо пришел сюда не для того, чтобы подцепить кого-то, но он совсем не против. Ему интересно, является ли этот загадочный парень омегой; если он во вкусе Минхо, то, скорее всего, да — не то чтобы его это волновало, или у него были какие-то предпочтения, он спал со множеством альф и несколькими бетами, несмотря на то, что большинство его бывших — омеги — но Хёнджин не мог этого понять. Даже если бы он не был бетой, ему было бы трудно уловить индивидуальные запахи в гуще тел на танцполе.       Долго размышлять над этим ему не приходится.        — Он идет сюда, — вскрикивает Хёнджин и отстраняется, пятясь назад и натыкаясь прямо на Феликса, который каким-то образом умудряется не расплескать свой напиток, поймав Хвана за талию.       Пока друзья пытаются не упасть друг на друга, Минхо улавливает запах. Он разбавлен запахами клуба — пот и одеколон, химический оттенок наспех нанесенных блокаторов, персиковые духи Хёнджина, соджу, водка и пиво, мускус альф, приторная сладость омег, —но Минхо все равно улавливает его. Альфа. Определенно альфа. Иногда ты просто знаешь, и это один из тех случаев.        Хёнджин строит ему рожицу, но Минхо не оборачивается, ожидая, пока альфа подойдет ближе. Он хотел бы получше разобрать его запах, но это так сложно: в нем есть что-то цитрусовое, может быть, бергамот, но это может быть и просто кислый микс в чьем-то напитке. Есть и что-то пряное, черный перец и гвоздика, но может, это просто чей-то одеколон? Пахнет хорошо, это точно, хоть ему и хотелось бы почувствовать запах альфы более отчетливо.        Для этого еще будет время, по крайней мере, он так считает. Даже несмотря на гнетущую смесь запахов в баре, он все равно улавливает под всем этим запах желания альфы, горячий и темный, тлеющий уголек, который легко может превратиться в лесной пожар.        Жар прямо у него за спиной; цитрус и пряности.        Минхо оборачивается.        Хёнджин не соврал — альфа симпатичный, и он определенно во вкусе Минхо, что делает его запах (аппетитный, настолько приятный, что грозит спровоцировать у Минхо реакцию «бей или беги») еще более озадачивающим. Он едва ли выше Минхо, хотя его ботинки, кажется, помогают с этим, и он по-мальчишески хорош собой: круглые щеки, блестящие глаза, очаровательная изогнутая улыбка. Минхо ненавидит то, что он сразу же понравился ему, еще до того, как альфа успел открыть рот.        Знакомиться долго не получается, да и музыка слишком громкая для такого. Альфа что-то говорит — привет, может быть, или здравствуй, — и Минхо кивает в ответ, не пытаясь сдержать улыбку, которая слишком естественно растягивает его губы.        Они оба знают, для чего они здесь. Иногда способность чувствовать запахи других людей — это благословение, а не ежедневная раздражающая вещь, какой она обычно кажется. Гораздо проще уловить чьи-то намерения, не нужно играть в игры, вести светские беседы или «могу я угостить вас выпивкой?». Нет необходимости в лести. Все это подсказывает их биология, и Минхо позволяет ей это, делая шаг навстречу альфе. Без всяких колебаний он опускает руки на его плечи, без колебаний альфа обнимает Минхо за талию, прижимая ладони к его пояснице, теплые сквозь тонкую ткань рубашки.        Минхо позволяет себе улыбаться так, как ему хочется; он знает, как он выглядит — округлый рот, темные глаза, трепещущие ресницы. Альфа улыбается в ответ, и это согревает Минхо изнутри. Он действительно очень милый. Минхо даже хочется его съесть.        Может быть, позже.        Они танцуют вместе на протяжении нескольких песен, тела прижаты вплотную друг к другу, нос альфы утыкается в шею Минхо. Это слишком интимно для первой встречи, слишком интимно для перепиха — слишком интимно, когда Минхо даже не знает его имени, но он не останавливает это. Ему приятно, голова немного кружится от мысли, что его запах так нравится этому незнакомцу. Это биологическое явление, своего рода рудиментарная реакция заднего отдела мозга омеги, но знание этого не останавливает бурление в кровеносной системе Минхо, не заставляет его чувствовать себя менее ошеломленным и довольным тем фактом, что он хорошо пахнет, что альфе нравится.        И не то чтобы он жаловался, не тогда, когда его лицо постоянно оказывалось в опасной близости от желез альфы, его длинной шеи, сильных плеч, огромного количества кожи, выставленной напоказ из-за безрукавки, в которую он одет. Он и правда пахнет бергамотом и пряностями, теплыми и сухими, как ветивер и сандаловое дерево. Он также пахнет пачули, но не чрезмерно, и Минхо наклоняется все ближе и ближе, чтобы вдохнуть маленький сладостный глоточек, гораздо лучше, чем любой другой запах, который Минхо встречал за долгое время.        В конце концов альфа прижимается губами к уху Минхо и спрашивает, не хочет ли он выпить.        Минхо качает головой и просовывает палец в одну из шлевок на поясе альфы и слегка тянет за нее.        Когда Минхо поворачивается и находит в толпе Хёнджина и Феликса, они уже широко ухмыляются ему, при этом оба продолжают двигаться под слишком громкую музыку, причем Феликс поддерживает Хёнджина в вертикальном положении. Хёнджин пытается подмигнуть ему, и это ему почти удается; Ликс показывает ему большой палец вверх, а затем пальцы альфы обхватывают запястье Минхо, его прикосновение такое теплое, и Минхо позволяет увести себя с танцпола, сквозь толпу, мимо длинного, узкого бара и через входную дверь.        Альфа останавливается в нескольких метрах от клуба, поворачивается к нему, улыбаясь чуть более сдержанно, нежели наглой, очаровательной ухмылкой, которая была на танцполе, но не менее мило.        — Привет.        Минхо смеется и старается не обращать внимания на тепло, распространяющееся по его руке от прикосновения альфы.        — Привет.        — Я Джисон, — представляется альфа, его большой палец поглаживает место, где бьется пульс Минхо, проводит взад-вперед по тонкой коже на внутренней стороне запястья.        — Минхо.        За пределами клуба, вдали от танцпола, Джисон оказывается немного тише, чем думал Минхо, и чуть более неловким, чем можно было бы предположить по его танцу.        — Ты хочешь… эм…        Минхо избавляет его от мучений:        — Я живу в пятнадцати минутах езды на такси, если только ты не хочешь поехать к себе?        — Моя квартира ближе, но я согласен на любое место, — в его голосе звучит легкая дрожь, вероятно, ему не терпится увести Минхо куда-нибудь в уединенное место, подальше от скопления пьяных людей, курящих у клуба.        Минхо чувствует то же самое, немного отчаяния, немного дрожи в коленях.        — Чем ближе, тем лучше.        Это вызывает у него прежнюю ухмылку, слегка самодовольную и очень радостную. Его улыбка напоминает по форме сердечко. И Минхо немного одержим.        До квартиры Джисона ближе, чем до квартиры Минхо, менее десяти минут неловкого молчания на заднем сиденье такси, пока они оба пытаются держать свои запахи под контролем, пальцы Джисона просто лежат между ними на сиденье. Минхо не раз задумывается о том, чтобы преодолеть это расстояние, но ему огромным усилием воли удается остановить себя.        Здание оказывается гораздо красивее, чем ожидал Минхо: высокое и широкое, сплошь из хрома и зеркального стекла. Лифт поднимается так быстро, что у него закладывает уши, и он не может понять, то ли это его боязнь высоты, то ли запах Джисона, заполняющий маленькое пространство, заставляет его чувствовать себя зверьком в клетке, чем-то маленьким и дерганым, только и ждущим, что на него набросятся.        Квартира Джисона находится не на последнем этаже, но очень близко, гораздо выше, чем квартира Минхо на третьем этаже. Дверь открывается в помещение с открытой планировкой вроде гостиной-кухни-столовой, но оно тускло освещено, и трудно различить детали помимо окон от пола до потолка с задернутыми прозрачными занавесками, занимающими всю дальнюю стену.        Это единственное представление об обстановке, которое успевает составить Минхо, прежде чем Джисон оказывается слишком близко, и его мозг перестает нормально фокусироваться: руки на талии Минхо, нос снова уткнулся в его шею.        — Прости, — хрипло произносит он, — Ты просто охренительно хорошо пахнешь, черт. Тебе когда-нибудь говорили, что ты пахнешь клубничным молоком? Оно такое вкусное, и ты пахнешь точно так же, так сладко, что за хуйня…        Минхо не может удержаться от смеха, который превращается в сдавленный вздох, когда Джисон целует его в шею, царапая зубами его кожу.        Джисон лижет его, действительно лижет, с довольным звуком проводя языком по пахучей железе Минхо.        — Ты на…        — Да, — он знает, о чем спрашивает Джисон. — У меня имплантат, и течка будет только через два месяца. Ты…        — Подавители, — выдыхает Джисон, отстраняясь, чтобы посмотреть на Минхо огромными темными глазами, слегка обезумевшими.        — Хорошо, — говорит Минхо, дергая пальцами за футболку Джисона, снова притягивая его ближе, — Это хорошо.        Когда Джисон наконец целует его, их губы соединяются, как кусочки пазла, и прежний тлеющий уголек превращается в адское пламя.        Они добираются до дивана, практически спотыкаясь друг о друга в процессе торопливого раздевания. Джисон опускается на колени, кусая до синяка внутреннюю поверхность бедра Минхо. В первый раз он заставляет Минхо кончить с помощью своего рта и пальцев, слизывая его смазку со своих ладоней прежде, чем перевернуть Минхо на живот, чтобы трахнуть его со спины.        В первый раз Джисон не доводит до сцепки, и Минхо чуть ли не плачет, умоляя, задыхаясь и упрашивая так, как он обычно делает только во время течки. Альфа склоняется над его телом, пробегается пальцами по позвоночнику и ребрам Минхо, успокаивая его.        — Пока не могу дать тебе узел, — говорит он, его голос такой грудной, что Минхо вздрагивает. — Хочу сперва уложить тебя в настоящую постель, малыш. Это было просто для снятия напряжения.        Прошло много времени с того момента, как Минхо трахался с альфой; он почти забыл, какими они могут быть, однако он совершенно точно помнит, что никто из них так искусно не доводил его до слез.        Джисон несет его в спальню, впиваясь ртом в шею Минхо, оставляя дорожку следов вниз по горлу и вдоль линии плеч. В спальне тяжелые шторы, полностью закрывающие окна, но на столе в углу горит лампа, отбрасывающая достаточно теплого света, чтобы Минхо смог разглядеть кровать Джисона, прежде чем его опустили на нее, прежде чем Джисон заползет на него и вдавливает в матрас.        Верный своему слову, Джисон дает Минхо узел, как только они оказываются в постели, но сначала он снова доводит его до оргазма, а потом еще раз на своем узле. Бедра Минхо дрожат, его голос срывается от всех звуков, которые Джисон из него извлек.        Минхо измотан, опьянен запахом и узлом, а кровать Джисона такая большая и очень удобная, даже несмотря на беспорядок, который они устроили. Джисон переворачивает их на самое сухое место, возится с одеялом, пока не натягивает его на их тела.        Он не собирался засыпать — обычно он не остается на ночь у случайных партнеров, он предпочитает вернуться домой, принять душ и завалиться в свое уютное гнездышко — но Джисон очень теплый, и он продолжает водить рукой вверх и вниз по спине Минхо, а его сердце бьется медленно и ровно под ухом старшего.        Он просыпается через несколько часов — достаточно рано, поскольку снаружи еще темно, если судить по небольшой части окна, которую он может видеть из-за штор. Они больше не сцеплены друг с другом, узел Джисона давно спал, и Минхо с легким стоном выпутывается из его рук, все его тело ноет самым приятным образом. Он пытается откатиться к краю кровати, но Джисон хватает его за запястье, не давая далеко убежать. Он еще не проснулся, его волосы растрепаны, но он издает недовольные звуки и тянет Минхо за запястье.        — Вернись, — говорит он, и Минхо подчиняется, хоть это был и не приказ. — Иди сюда, дай мне…        Джисон притягивает его к себе и переворачивает обоих, чтобы прижаться мягким и сонным поцелуем к губам Минхо, устраиваясь между его бедер, одной рукой он проводит вниз по груди, пока не проникает двумя пальцами внутрь его тела. Он все еще мокрый от прежних ласк, его бедра липкие от смазки и спермы, и он не в силах сдержать звук, вырывающийся наружу, он снова воспламеняется, выгибаясь и выдыхая имя Джисона.        Джисон снова трахает его, мягко и медленно, до тех пор, пока вновь не сцепляет их узлом, и они остаются в объятиях друг друга, вдыхая чужой запах.        Когда Минхо наконец удается встать с кровати, Джисон тут же выползает из нее и, как щеночек, следует за ним в гостиную, укутавшись в одеяло. Еще рано, судя по свету за окном, скоро рассвет, город начинает постепенно оживать. Минхо натягивает на себя одежду, попутно размышляя о том, как выглядит ванная комната Джисона, насколько большая у него душевая, если ориентироваться на его гостиную и спальню.        Он может принять душ, когда вернется домой.        — Завтрак, — хрипит Джисон, — Давай я закажу завтрак, ты голоден? Я сам не готовлю, но могу заказать что-нибудь…        Минхо затыкает его поцелуем, просто потому что может это сделать, просто потому что Джисон такой милый, с надутыми губами и явно еще в полусонном состоянии.        — Я не голоден.        — Хорошо, — Джисон выглядит немного потерянным, и Минхо знает, что он хочет попросить Минхо остаться, но не сделает этого, потому что видит, что Минхо хочет уйти. Он слишком славный, и Минхо не может этого не оценить, ведь он уверен, что если бы Джисон попросил его остаться, он бы проигнорировал все свои инстинкты и уступил.        Он надевает ботинки, когда Джисон снова говорит:        — Могу я… могу я узнать твой номер?        Минхо на мгновение задумывается, зашнуровывает один ботинок, затем натягивает другой.        — Зачем?        — Зачем? — Джисон изумленно смотрит на него. — Потому что ты мне нравишься? Потому что ты пахнешь лучше всех, кого я когда-либо встречал, и если я не увижу тебя вновь, то могу сойти с ума? Потому что…        — Я тебе не нравлюсь, — говорит Минхо, закатывая глаза и зашнуровывая второй ботинок. — Ты меня даже не знаешь.        Он должен жестко отшить Джисона, он знает, что должен, но не может найти в себе силы быть более резким.        — Ты можешь мне понравиться, — Джисон снова дуется, и Минхо чувствует, что оттаивает против своей воли. — Как насчет такого варианта: я дам тебе свой номер, а ты потом, позвонишь мне или напишешь, или еще что-нибудь, если захочешь.        Это не самое плохое предложение. Минхо ничего не должен делать с номером Джисона, когда тот будет у него, и это достаточно слабое влияние с точки зрения альфы, который после секса начинает проявлять собственнические и территориальные чувства.        Минхо уходит, сохранив номер Джисона в своем телефоне и поцеловав его напоследок, просто так, потому что Джисон хорошо пахнет и целуется так, будто хочет заползти в тело Минхо и остаться там навсегда, и, возможно, Минхо это нравится.        Минхо может и ушел с номером Джисона, но он его не будет использовать. Он возвращается домой, принимает душ, сворачивается калачиком в постели и засыпает.        А на следующее утро, он думает об этом, разглядывая в зеркале засосы на своей шее. Он правда размышляет об этом, раздумывает над тем, чтобы включить телефон и написать Джисону, потому что тот был милым и забавным, и да, может быть, он был самым лучшим партнером Минхо за долгое-долгое время.        Но тот факт, что Минхо вообще задумывается об этом, в конечном итоге останавливает его. Он не умеет строить отношения, не умеет ориентироваться в чувствах, у него слишком много неприятных расставаний и болезненных воспоминаний, связанных с его прошлым. Он не ищет ничего серьезного и переживает, что Джисон ему слишком сильно понравился, чтобы не влюбиться в него по уши, если он позволит себе это.        Привязанность означает боль. Минхо предпочтет сохранить в памяти туманные воспоминания об очень приятной ночи, чем обнаружить, что Джисон на самом деле не такой, каким казался, лучше наслаждаться тем, что у них было, чем беспокоиться о возможных вариантах и обо всех что-если.

🌠

       И нет, вопреки мальчишеским фантазиям Феликса, Минхо не сказал бы, что они истинные. Ему никогда не везло в любви, он не верил в сказки или родственные души, и никто еще не смог доказать ему, что он ошибается в своих взглядах. В этом нет ничего особенного, просто еще один альфа в длинной череде бессмысленных романтических похождений Минхо, пусть даже на этот раз все закончилось немного неожиданно.        Тем не менее, Минхо понимает, что ему нужно связаться с Джисоном и сообщить ему об этом. Это будет правильно.        Он наконец-то берет телефон и отправляет альфе сообщение через несколько дней после того, как сходил к врачу, и анализ крови все подтвердил. Все это черным по белому написано на листке: срок почти шесть недель, он бесспорно беременный. Из него извлекли имплантат и заверили, что это была не внезапная течка.        — Такое иногда случается, — сказал доктор. — Нет ничего безошибочного.        Сообщать кому-то об этом в сообщении как-то неправильно, поэтому Минхо спрашивает Джисона, не может ли он встретиться с ним за чашечкой кофе. Он ожидал, что Джисон попросту проигнорирует его — ведь он исчез, и он не стал бы винить его, если бы тот не ответил после шести недель полной тишины, — но уже через несколько минут он получает ответное сообщение, в котором альфа спрашивает, когда и где Минхо хочет встретиться.        Он выбирает кафе недалеко от дома, уютное и знакомое место. Он и так не в своей тарелке, да еще и раздражен тем, что ему запретили кофеин, так что Джисону придется смириться с тем, что он должен прийти к Минхо.        Минхо приходит в кафе довольно рано, заказывает лавандовый лимонад и круассан, находит столик, который кажется ему достаточно уединенным для такого разговора.        Джисон появляется на три минуты раньше назначенного времени, едва не сталкиваясь с выходящей из кафе парой, и Минхо сдерживает улыбку, наблюдая за тем, как тот суматошно оглядывается по сторонам. Когда он наконец замечает Минхо, его лицо озаряется, и желудок Минхо переворачивается, а за грудной клеткой прочно обосновывается взбудораженный нервный комок.        Он наблюдает за тем, как Джисон подходит к стойке, чтобы заказать себе напиток, как он нервничает в ожидании, барабаня пальцами по стойке и покачивая ногой. У Минхо чешутся руки от желания прикоснуться к нему, прижать к себе, успокоить. Это гормоны, напоминает он себе. Даже если Джисон не пара Минхо, даже если они почти не знают друг друга, тело Минхо знает, что от этого альфы у него ребенок, что у Минхо есть биологическая причина беспокоиться об этом альфе, так что инстинкт попытаться успокоить его вполне естественен. Видя, что Джисон нервничает, Минхо начинает нервничать, и его беспокойство по поводу предстоящего разговора стремительно возрастает.        Когда Джисон, наконец, получает свой напиток и садится за стол, Минхо чувствует себя менее напряженным, словно он вновь может дышать.        — Привет.        Минхо улыбается, прежде чем успевает остановить себя. Приветствие Джисона напоминает ему тот волнующий момент возле клуба.        — Привет, Джисон.        — Как дела?        Никаких вопросов о том, где был Минхо, никаких расспросов о том, почему он не писал шесть недель. В его запахе нет ни горечи, ни злости. Сейчас он пахнет для Минхо еще лучше, чем тогда, когда они познакомились: бергамотом, пачули и теплыми специями. Он задается вопросом, это потому, что они не в переполненном клубе, или потому, что Минхо беременный его ребенком.        Минхо не знает, как ответить на вопрос, как у него дела, поэтому наклоняется, достает из сумки снимок УЗИ и кладет его на стол перед Джисоном.        Смотреть особо не на что, в основном черно-белая статичная картинка. Доктор добавил к изображению маленькую стрелочку, указывающую на ребенка, который был едва ли больше пятнышка, размером чуть больше кунжутного семени. Минхо посмотрел в интернете: сейчас ребенок должен быть размером с чечевицу. На следующей неделе он будет величиной с голубику. Он не совсем понимает, почему интернет постоянно сравнивает его ребенка с едой, но полагает, что это помогает представить картину в реальности.        Джисон смотрит на распечатку, смотрит на Минхо. Снова смотрит на распечатку. Минхо проводит большим пальцем по маленькому шраму на внутренней стороне руки, откуда извлекли имплантат, — кожа все еще немного вздута розоватой линией, все еще чувствительна.        — Это… это… твой?        Минхо кивает. Нет смысла ходить вокруг да около.        — Да, это мой. И на пятьдесят процентов твой.        Джисон берет распечатанный снимок в руки и снова смотрит на него. Похоже, он никак не может закрыть рот. Минхо так и подмывает сказать ему, что муха залетит, если он будет продолжать так сидеть.        — Вау.        В конце концов он откладывает распечатку и снова смотрит на Минхо, но, кажется, ему это дается с трудом, словно его взгляд тянется обратно к нечеткому, зернистому изображению ребенка. Их ребенка.        Минхо понимает его чувства.        Джисон открывает рот и снова закрывает его. Делает глоток кофе. Опускает взгляд на снимок УЗИ, снова поднимает на Минхо.        — Ты… это ведь хорошо, да? Ты счастлив?        Минхо снова кивает:        — Не скажу, что ситуация идеальна, но я всегда хотел детей, так что все получится, — Минхо чувствует, как краснеют его уши, как нагревается его кожа, но он заставляет себя произнести эти слова. — Я просто подумал, что ты должен знать, но ты не должен чувствовать себя обязанным мне… нам. Я не ищу себе парня или пару.        Джисон чуть не пролил свой напиток, торопливо опуская его на стол.        — Я не… обязан? Нет, Минхо-щи, это не… Я хочу помочь. Пожалуйста, позволь мне помочь.        — Джисон, думаю, мы уже прошли тот этап, когда нужно обращаться ко мне Минхо-щи.        Джисон смеется:        — Справедливо. Я родился в двухтысячном, а ты…        — Девяносто восьмой.        — Хён, — говорит Джисон, и у Минхо в животе все переворачивается. Он винит в этом ребенка. — Пожалуйста, позволь мне помочь.        Он не совсем уверен, какую именно помощь может предложить Джисон, но предложение само по себе приятно. Может быть, он сможет ходить с Минхо на приемы к врачу, держать его за руку, когда нужно будет сдавать кровь. У него неплохая квартира, может быть, Минхо не придется оплачивать все расходы на ребенка самостоятельно. Он не ищет себе пару, парня или кого-либо еще, но ему кажется, что он был бы не против иметь Джисона в качестве со-родителя.

🌠

       Как оказалось, Джисон может многое предложить.        Он пишет Минхо через два дня после их встречи в кафе, через два дня после того, как спросил у Минхо, может ли он сфотографировать снимок УЗИ на свой телефон, чтобы у него была копия.        (Минхо разрешил ему оставить экземпляр распечатки, который он принес с собой; у него дома был еще один, и что-то в том, что Джисон захотел иметь копию, заставило его почувствовать легкое головокружение).        Минхо только что закончил мыть посуду после ужина. В сообщении Джисон спрашивает, есть ли у Минхо минутка, чтобы поговорить, и он вместо ответа звонит ему.        — Ты сидишь?        — И тебе привет, — говорит Минхо, опускаясь на свой крошечный диванчик. — Уже сижу. Что случилось?        — Я сегодня ужинал со своими родителями, — Минхо не понимает, зачем Джисон рассказывает ему об этом, но тот продолжает, не дожидаясь ответа. — Они, эм… очень придерживаются традиций?        Минхо сдерживает вздох. Это та часть, где Джисон говорит ему, что он не может участвовать в этом, где он говорит, что Минхо и ребенок будут сами по себе. Это нормально; Минхо достаточно силен, чтобы справиться с ролью родителя-одиночки, и он старался не слишком зацикливаться на идее, что Джисон будет рядом, так, на всякий случай. Похоже, осторожность была правильным выбором.        — Они хотят помочь, хён.        Растерянное «что» вылетает изо рта Минхо прежде, чем он успевает его остановить.        — Моя семья не бедствует, — бормочет Джисон, и Минхо вдруг все понимает. Он уже встречал людей, которых можно было бы назвать более чем «обеспеченными», чьи родители платят за все, а их семейный бизнес больше похож на семейную империю. Манера речи, огромная квартира Джисона. Все сразу встало на свои места. — В общем, они хотят помочь, и я решил обсудить это с тобой, прежде чем что-либо говорить им по этому поводу.        Минхо колеблется, но понимает, что должен услышать все до конца, что бы там ни было.        — Ладно.        И тогда Джисон рассказывает ему: его семья владеет своим бизнесом уже несколько поколений. Джисон работает в этом же бизнесе. Они не только не бедствуют, но и обладают такими деньгами, о которых Минхо и не мечтал. Его родители в восторге от того, что станут бабушкой и дедушкой, и хотят оплатить все — любые расходы на ребенка, любые расходы Минхо. Трастовый фонд для ребенка, аренда, еда и все прочее, что нужно Минхо, медицинские расходы, счета, выплаты по студенческим кредитам. Пока Джисон рассказывает все это, у Минхо голова идет кругом от открывающихся возможностей. Он может съехать из своей крохотной квартирки, найти место побольше и получше для себя и ребенка. Он может перестать откладывать каждый заработанный цент на оплату счетов; он может начать откладывать деньги на что-то большее, на карьеру, на лучшее будущее для себя и своего ребенка.        Но он также знает, что подобные предложения от людей, которые достаточно богаты, чтобы их делать, никогда не бывают без условий.        Поэтому Минхо дает Джисону договорить, а сам готовится к тому, что сейчас будет какой-нибудь подвох.        — Но?        Джисон вздыхает на другом конце телефона:        — Но… они сделают все это, только если мы поженимся.        Минхо начинает смеяться. Он ничего не может с собой поделать, смех вырывается из него без его согласия, и ему приходится включить громкую связь и положить телефон на диван, чтобы смахнуть слезы с глаз, пытаясь перевести дыхание.        Джисон ждет, пока он наконец остановится.        — Это безумие. Я знаю, что это безумие, хён, мы даже не знаем друг друга, но они старомодны и беспокоятся о моем будущем, и я думаю, что это единственное, чем они могут рационализировать это для себя.        Минхо снова берет трубку и устраивается поудобнее на диване:        — А если я откажусь?        Наступает долгая пауза, которая не нравится Минхо. От нее у него сводит зубы.        — Джисон?        — Если ты… если мы откажемся, они не будут оплачивать ничего ни для тебя, ни для ребенка.        Именно этого Минхо и ожидал.        — Конечно.        — Хён.        Джисон звучит расстроенно, и Минхо боится спросить, что еще сказали ему родители. Пусть они едва знакомы, пусть они не пара, но Минхо биологически предрасположен беспокоиться о Джисоне, нравится ему это или нет.        — Что, Джисон-а?        — Если мы откажемся, их юристы заставят тебя подписать документ, освобождающий меня от родительских обязанностей и прав, и моя мать сведет меня с другой омегой. Она друг семьи, и она довольно милая, но…        Остальное осталось недосказанным. Джисон не хочет связывать себя узами с этой девушкой, кем бы она ни была, и уж точно не хочет отказываться от своих родительских прав.        У Минхо закипает кровь.        Формально родители Джисона не принуждают их к этому, но манипулировать сыном — это неправильно. Минхо понимает, к чему они клонят: Джисон — альфа, и, очевидно, когда-нибудь возглавит семейный бизнес, и они делают то, что, по их мнению, лучше для него, но мысль о том, что Джисон сойдется с какой-нибудь другой омегой, что Джисон никогда не увидит их ребенка…        Есть только один вариант, который имеет смысл, только один правильный вариант, но Минхо еще не отошел от всего этого, и концепция брака с кем-то, кого он едва знает, настолько абстрактна и чужда, что ему нужно время, чтобы все это осмыслить.        — Можно мне подумать об этом день или два?        Секундное колебание, а затем:        — Конечно, хён.        — Спасибо, Джисон.        — Минхо-хён, — говорит Джисон, прежде чем Минхо успевает повесить трубку. — Есть еще кое-что, что я хотел бы сказать тебе.        — Что же?        — Они только сказали, что нам нужно пожениться, — наступает пауза, словно Джисон ждет, пока Минхо поймет смысл сказанного, а затем он продолжает говорить, словно не в силах справиться с ожиданием. — Они только сказали пожениться, а не связать себя меткой. Хён, я знаю, что это безумие, и я знаю, что тоже кажусь безумцем, но… мы могли бы пожениться только ради этого, только чтобы сделать то, что лучше для ребенка. Я знаю, что ты не ищешь себе пару, клянусь, нам не нужно быть кем-то большим, чем просто соседями, и если ты когда-нибудь захочешь уйти, мы можем развестись, и ты сможешь делать все, что захочешь. Ты не обязан соглашаться прямо сейчас, я просто… Я просто хотел озвучить это. Я хотел, чтобы ты знал, что это вариант.        Глаза Минхо жжет, и он ненавидит это, ненавидит то, как быстро он сейчас начинает проявлять такие сильные эмоции. Если он ведет себя так всего лишь на седьмой неделе, то и представить себе не может, каким он будет через несколько месяцев.        — Спасибо, Джисон, — по крайней мере, его голос звучит ровно. — Я позвоню тебе завтра, хорошо?        — Ладно. Спокойной ночи, хён.        — Спокойной ночи, Джисон-а.        Феликс и Хёнджин не очень-то помогают, когда Минхо звонит им после разговора с Джисоном; Феликс продолжает говорить об истинности, как будто это реальная вещь, а Хёнджин, похоже, думает, что Минхо вляпался в ситуацию шугар-дэдди без обязательств.        (— Обязательства все же есть, — хмыкает Минхо. — Я буквально рожаю ему ребенка. Кроме того, ты что, пропустил часть про то, что нужно жениться? Разве это не обязательства? Как ты думаешь, что такое обязательства, Хёнджин-а?).        Несмотря на все свои романтические взгляды, Феликс, кажется, согласен с Джисоном в том, что их свадьба не должна быть серьезной проблемой, что они могут относиться к ней как к деловому партнерству. Если они и так планировали растить ребенка вместе, то женитьба ничего не изменит. Многие люди разводятся, и в этом нет ничего страшного.        После того как Минхо положил трубку, пообещав подумать над их советами, он умывается, чистит зубы и переодевается в пижаму.        Он долго рассматривает себя перед зеркалом в ванной, извиваясь и поворачиваясь, одной рукой приподнимая футболку, чтобы не мешала. Если прищуриться и встать под нужным углом, то он почти может разглядеть бугорок. Свою маленькую голубику.        Он выключает свет и забирается в постель, полный решимости позвонить Джисону на следующий день и поступить правильно.        Он точно не ворочается с боку на бок, думая о том, что Джисона заставят жениться на какой-то другой омеге, поставить метку другой омеге. Это определенно не заставляет его иррационально злиться по разным причинам, которые он отказывается анализировать.        Речь идет о том, что лучше для ребенка. Чувства Минхо — обусловленные гормонами или какие-то другие — не играют никакой роли в принятии решения.        Если ему нужно убедить себя в этом, чтобы заснуть, что ж, пусть так и будет.

🌠

       Он пишет Джисону после завтрака, тот звонит во время обеда, и Минхо говорит ему, что считает, что они должны пожениться, и на этом разговор заканчивается.        Минхо звонит своей матери, чтобы сообщить ей об этом. Его родители уже знают о ребенке, но он считает, что было бы неплохо рассказать им обо всей этой ситуации со свадьбой по залету, до того как она состоится.        Тем же вечером Джисон пишет ему сообщение и рассказывает, что поговорил с родителями и объяснил им, что они хотят устроить простую, тихую свадьбу. По всей видимости, его родители достаточно влиятельны, чтобы его мать могла ускорить процесс оформления документов, если захочет, и Джисон с Минхо могут выбрать любое место для проведения торжества, которое им понравится; родители Джисона все организуют. Все навалилось одновременно: сначала ребенок, теперь свадьба, и Минхо просит Джисона просто выбрать какое-нибудь скромное место, а список гостей максимально сократить.        На следующее утро он пишет Джисону и просит не выбирать для проведения торжества место на высоте. Никаких крыш.        Хорошо, отвечает Джисон. Я все равно боюсь высоты. Задернутые шторы на всех окнах в квартире младшего вдруг обретают смысл. Большинство людей, имеющих такой вид из окна, стараются максимально открыть его.        По крайней мере, теперь Минхо знает, что у них есть что-то общее — пусть и незначительное — помимо ребенка.        За время, пока они планируют свадьбу, он узнает все больше и больше: с того дня, как Минхо сообщил Джисону о своей беременности, прошел едва ли месяц. Они много переписываются, и иногда между свадебными разговорами проскальзывают обычные, повседневные: жалобы на утреннюю тошноту, обсуждение размеров ребенка, упоминание телешоу, которые им двоим нравятся, или блюд, которые они любят, вопросы о детстве друг друга, споры обо всем и ни о чем одновременно.        На десятой неделе беременности Минхо кажется, что он наконец-то начинает по-настоящему видеть свой животик, но никто этого не замечает, или, по крайней мере, никто ничего не говорит, если и замечает. Единственные, кто знает о беременности, — это Хёнджин и Феликс, Джисон и, насколько известно Минхо, их родители.        К счастью, Джисону удается убедить родителей, что в списке приглашенных на свадьбу достаточно только этих людей, плюс еще лучший друг Джисона — Чанбин.        Джисон выбирает местом проведения свадьбы Гранд Волкерхилл, и мысль о какой-то чудовищно роскошной свадьбе в бальном зале вынуждает Минхо задуматься обо всем происходящем, но Джисон просит Минхо довериться ему, говорит, что все под контролем, и обещает, что все будет просто и скромно. На самом деле Минхо ничего не может с этим сделать, поэтому довериться Джисону кажется ему единственным выходом.        Его доверие оправдалось: на задней части территории отеля есть огромный приватный дом, и родители Джисона снимают его на выходные, а также несколько гостиничных номеров в главном здании. Джисон присылает машину за Минхо, Хёнджином и Феликсом, и еще одна должна забрать родителей Минхо в Кимпхо. Минхо дергается от нервов, несмотря на то, что Хёнджин увлеченно рассказывает ему о территории отеля, а Феликс держит его за руку, он не в силах перестать думать о том, во что ввязывается, не совершает ли он огромную ошибку, решившись на этот план.        Сотрудники отеля встречают их, когда они останавливаются у дома, проводят небольшую экскурсию, помогают разместить вещи Минхо в основном сьюте. Для Хёнджина и Феликса зарезервирован номер в отеле, но Феликс, видимо, понял, что Минхо паникует, поэтому отвел сотрудника в сторону, чтобы спросить, могут ли они оставить свои вещи здесь, а не уносить их в главное здание, и, конечно, он согласился, без вопросов унося остальные вещи наверх.        Джисон пишет Минхо, что они с Чанбином уже в пути, спрашивает, все ли в порядке, и Минхо заверяет его, что все нормально. В одной из комнат на первом этаже накрывают обед, и Минхо говорит Хёнджину и Феликсу, что ему нужна минутка, просто чтобы подышать свежим воздухом. Хван спрашивает, уверен ли он, и Минхо, улыбнувшись, говорит, чтобы они начинали без него.        За домом разбит сад, широкая терраса и лестница, ведущая вниз, на покрытую травой лужайку с видом на реку Хан.        Минхо пересекает лужайку и прислоняется к одной из низких каменных стен, ограждающих сад, любуясь рекой и видом на город.        Скоро приедут его родители, родители Джисона, а потом…        А потом придет время его свадьбы.        Это какой-то круговорот, все это вместе взятое, слишком ошеломляющее и несколько пугающее. Будто забеременеть, не планируя этого, было недостаточно, и теперь он женится на человеке, которого знает всего несколько недель, женится на члене семьи, которая арендовала целый особняк для того, что, по сути, сводится к быстрой церемонии с семью свидетелями.        Он знает, что так будет правильно, но от этого не становится менее страшно.        Когда он слышит, как открываются задние двери дома, он предполагает, что Феликс вышел проверить его.        — Хён?        Когда Минхо оборачивается, на террасе стоит не Феликс. Это Джисон.        Минхо пытается улыбнуться, но это больше похоже на гримасу, чем на что-либо другое, и Джисон спускается по лестнице и пересекает лужайку с явным беспокойством на лице.        Он осматривает Минхо с ног до головы, задерживая взгляд на его животе, словно пытаясь определить, не случилось ли чего с ребенком. Нервы Минхо, кажется, немного успокаиваются лишь от одного присутствия Джисона, и он не уверен, раздражает ли это его или он должен быть благодарен гормонам, должен ли он принять этот биологически обусловленный дар снятия стресса, не глядя дареному коню в зубы.        — Ты в порядке?        Минхо кивает, пытаясь стряхнуть напряжение со своего тела. Он придвигается ближе к Джисону, почти безвольно следуя за его запахом.        — Со мной все будет хорошо.        — Ты уверен? — чем ближе он оказывается к Джисону, тем лучше он пахнет, и тем лучше чувствует себя Минхо. Джисон, кажется, даже не замечает, а если и замечает, то не говорит об этом. — Если ты передумал, нам не нужно этого делать, просто скажи мне, и я позабочусь об этом…        Минхо поддается порыву и прижимается к Джисону, обхватывая его за талию и утыкаясь лицом в его шею. Долгое время тот остается совершенно неподвижным, ничего не говоря, даже когда поднимает одну руку и начинает поглаживать спину Минхо.        Минхо не знает, как долго они остаются в таком положении — он прижимается к Джисону, а тот позволяет ему это делать, — но, отстранившись, он чувствует себя менее тревожным, более похожим на себя, хотя и ощущает, насколько покраснело его лицо.        Джисон улыбается ему, явно невозмутимый поведением Минхо:        — Лучше?        Он кивает и делает шаг назад, увеличивая расстояние между ними.        — Пойдем пообедаем, ладно? Еда должна быть очень вкусной, и я хочу, чтобы ты познакомился с Бином до того, как нам нужно будет собираться.        Еда восхитительная, Чанбин милый и забавный, а Минхо стало немного легче дышать, когда за одним столом с ним сидит Джисон.        Когда стол после обеда был убран, приезжают родители Минхо, а вскоре после них — родители Джисона, и теперь настало время собираться.        Феликс и Хёнджин поднимаются в главный сьют, чтобы помочь Минхо одеться, а Джисон и Чанбин занимают вторую спальню. Укладывая волосы и надевая костюм, Минхо чувствует странное спокойствие, и он не уверен, то ли все наконец-то улеглось, то ли это просто Феликс накачивает его успокаивающими феромонами каждый раз, когда Минхо оказывается рядом с ним. Несмотря на то, что его нервы успокоились, Хёнджин все равно завязывает ему галстук, так как считает, что Минхо путается в узле. Наряд из мягкого шелка, традиционный для омег красный цвет к традиционному для альф синему цвету Джисона — единственная традиционная вещь на их свадьбе на данный момент.        Он выглядит хорошо, думает он, поворачиваясь боком перед зеркалом, чтобы в последний раз проверить, заметен ли его животик под пиджаком. Феликс улыбается, когда видит, как Минхо изучает свое отражение, он обхватывает его сзади и нежно сжимает. Хёнджин обычно не любит обниматься, но почему-то он уже на грани слез и не протестует, когда Феликс притягивает его в объятия, а потом Ликс тоже плачет, отчего Минхо начинает смеяться.        Когда они выходят из спальни, Чанбин и Джисон уже ждут их наверху лестницы, и Минхо не может не отметить, как хорошо выглядит Хан: волосы убраны со лба назад, костюм наверняка стоит больше, чем месячная арендная плата Минхо.        То, как озаряется лицо Джисона при виде омеги, — это почти чересчур, оно яркое, открытое и такое искренне счастливое, и внезапно нервы возвращаются, а в животе трепещет целая феерия бабочек.        Утренняя тошнота Минхо никогда не была какой-то ужасной — последние несколько недель были не самыми лучшими, но ничего такого, с чем он не мог бы справиться, а последние пару дней он и вовсе был благословенно избавлен от позывов к рвоте — но он почти жалеет, что у него нет повода сбежать от всего этого, вернуться в спальню и роскошную ванную комнату, прижаться лицом к прохладному кафельному полу и не вставать и не делать ничего безумного, вроде свадьбы с практически незнакомым человеком, по крайней мере, ближайшие пару часов.        Когда Джисон подходит и протягивает руку Минхо, бешеные чувства утихают, и он делает глубокий вдох, напоминая себе, зачем он все это делает.        Церемония короткая и простая, церемониймейстер, нанятый Джисоном, стоит спиной к реке, перед ним — Минхо и Джисон, а гости расположились вокруг них свободным полукругом. Из-за ребенка вино заменили чаем — без кофеина — и после того, как все было сказано и сделано, фотограф около получаса фотографирует их в различных вариациях, пока солнце садится за реку Хан, омывая лужайку и дом теплым золотистым светом.        Все проходит без особой помпезности: ни цветов, ни колец, ни первого поцелуя. У них не будет церемонии пебэк, и Джисону каким-то образом удалось убедить родителей, что они хотят связать себя меткой только вдвоем, поэтому создается впечатление, что это не заняло много времени, и вечер пролетел как в тумане. Минхо моргает, и вот он уже из одиночки превращается в чьего-то мужа, в того, у кого есть муж. Он не уверен, что сможет быстро привыкнуть к этому.        Когда Джисон улыбается ему, корчит смешные рожицы, просто чтобы рассмешить Минхо для фотографий, ему кажется, что у них все получится.        После того как фотосессия закончена, они переходят в главное здание отеля, чтобы отужинать в отдельном зале одного из ресторанов. Это современный взгляд на королевскую кухню, и Минхо никогда не видел ничего подобного. Каждое из двенадцати блюд почему-то вкуснее предыдущего: морская капуста со свежими устрицами, радужный куджольпхан с самыми тонкими блинчиками чон, которые Минхо когда-либо пробовал; морские ушки на гриле, острая свиная шея, крокер, пибимпап; ганджанг-геджанг, который Минхо не может есть, но который наверняка вкусный, судя по реакции всех остальных. Хорошо, что еды так много, потому что это сводит неловкие светские беседы к минимуму. Чанбин и Джисон легко поддерживают беседу с Феликсом и Хёнджином, и Минхо не приходится беспокоиться о том, чтобы завязать небольшой разговор со своими новыми родственниками.        После более традиционных сладостей и чая осталось последнее блюдо: свадебный торт.        Минхо не ожидал его, но Джисон лишь улыбается ему, когда он хочет спросить об этом.        Хёнджин достает свой телефон, чтобы сделать несколько фотографий, пока Минхо и Джисон отрезают кусочек от торта. Он совсем небольшой, белая глазурь с вкраплениями стручков ванили, несколько золотистых осколков твердой карамели — единственное украшение на нем.        Как только они отрезают свой кусок, приходит официант и вновь уносит торт, а спустя мгновение возвращается с аккуратными, идеально сервированными кусочками для всех гостей.        Их собственный кусок слишком большой и немного неровный, и Джисон с легкой усмешкой подталкивает тарелку к Минхо. Когда он откусывает первый кусочек, то понимает, почему Джисон выглядит таким довольным.        — Он со вкусом пудинга?        Джисон кивает и берет вилку из рук Минхо, чтобы отрезать себе кусочек.        — Ты упоминал, что он тебе нравится, и это было единственным, на что я мог ориентироваться. Вкусно? Кондитер подумал, что я спятил, когда попросил приготовить его.        Это не просто вкусно, это, возможно, лучший торт, который Минхо когда-либо ел: три слоя мягкого ванильного бисквита с заварным кремом и капельками карамели, удивительно похож по вкусу на десерт, который он любит, но с трудом может найти здесь, в Корее. Он даже не помнит, как рассказывал об этом Джисону, и от того, что тот запомнил это, он чувствует тепло во всем теле и удовлетворение, свойственное омеге, когда альфа заботится о нем. Минхо напоминает себе, что это заложено природой, что это нормально, и что с каждым месяцем беременности их зарождающаяся связь будет только крепнуть.        Он может говорить себе все, что угодно, но это не сдерживает бабочек в животе, когда Джисон накалывает на вилку очередной кусочек торта и протягивает Минхо, чтобы тот попробовал.        После ужина Минхо желает родителям спокойной ночи, то же самое делает и Джисон, а затем их маленькая компания из пяти человек возвращается в дом, чтобы лечь спать. Никаких танцев и шампанского, но Минхо это устраивает: он с удовольствием заваливается на огромную кровать в основной спальне дома, Феликс и Хёнджин устраиваются по обе стороны от него на расстоянии вытянутой руки, Джисон и Чанбин — в другой спальне, дальше по коридору.        Минхо снится их свадебный торт, карамель, тающая на языке. Ему снится, как Джисон кормит его, но не вилкой, а своими пальцами, нежно и осторожно касаясь подушечками пальцев губ Минхо.

🌠

       Минхо находится на двенадцатой неделе беременности, когда переезжает в квартиру Джисона.        Теперь это их квартира, но Минхо понимает, что к ней нужно будет привыкнуть. Его квартира не отличалась особым шиком — наоборот, она была практически коробкой из-под обуви без особых удобств, — но это было его место, которое за последние несколько лет он сумел превратить в дом.        Теперь он живет на тридцать втором этаже в просторной квартире открытой планировки с тремя спальнями и тремя ванными. Родители Джисона в качестве свадебного подарка решили купить им что-нибудь еще побольше, и Минхо никогда не был так рад, что Джисон, похоже, знает, как установить некоторые границы в отношениях с родителями. Его старая квартира вполне могла бы поместиться у Джисона — у них — в гостиной.        Джисон нанял компанию, которая все перевезла, но Минхо попросил Хёнджина помочь ему упаковать самые важные вещи, прежде чем профессионалы займутся остальным. Грузчики даже опережают Минхо, они уже в процессе разгрузки вещей, когда он приезжает и входит в квартиру, используя свою новую ключ-карту и код от двери.        Джисон на работе, но он еще накануне написал Минхо сообщение и попросил его чувствовать себя как дома.        Он устал, и его врач не соврал, когда на последнем приеме сказал Минхо, что в течение дня он может испытывать головокружение в совершенно случайные моменты, так что он опускается на диван и просто следит за грузчиками, не имея лучшего занятия. К тому времени, как Джисон возвращается домой — Я заказал ужин, — пишет он Минхо, на пути домой, — Он может опередить меня — грузчики уже уехали, и вещи Минхо частично распакованы: одежда лежит на его новой кровати в бывшей комнате для гостей, подарки от родителей для ребенка в бывшем кабинете, который станет детской, два ящика с посудой, бытовой техникой и специями ждут своего часа на шикарной профессиональной кухне, которой Минхо не терпится воспользоваться.        Ужин все-таки приехал раньше, и Минхо как раз накрывает на стол, когда в квартиру заходит Джисон и зовет его по имени.        Минхо кричит приветствие в ответ, снимая крышку контейнера с поссамом.        — Привет, — Джисон заходит в гостиную и, проходя мимо дивана, бросает на него пиджак. — Как прошел переезд? Все в порядке? Как поживает наша маленькая слива?        Лицо Минхо теплеет каждый раз, когда Джисон говорит о ребенке таким приторно-сладким голосом; он уже начинает жалеть, что рассказал ему обо всей этой штуке про сравнение ребенка с фруктами.        — Из-за нашей сливы я чувствую себя так, будто вот-вот упаду, но переезд прошел хорошо. Спасибо еще раз, за…        — Хён. Пожалуйста, не стоит меня благодарить. Я не намерен заставлять своего беременного мужа самостоятельно перетаскивать свои вещи.        Что-то в слове муж все еще выбивает Минхо из колеи, заставляет чувствовать легкое покалывание — или, может, дело в ребенке. Он не может сказать точно.        — Ладно, — фыркает он, опускаясь на один из обеденных стульев и протягивая руку за рисом. — Твой беременный муж с удовольствием выпьет стакан воды, если ты так стремишься все для него сделать.        Джисон безропотно и с улыбкой на лице приносит Минхо стакан воды.        — Знаешь, — без всякой на то причины говорит Джисон, когда они собирают пустые контейнеры обратно в коробку, чтобы потом вынести ее, — В главной ванной комнате есть ванна для купания. Ты можешь пользоваться ею, когда захочешь, хён.        (Может, это и не без причины. Может быть, это потому, что Минхо жалуется на свою спину и ноги так, будто дальше не будет хуже, а он знает, что так оно и будет. Но Джисон никак не осуждает его за это).        Минхо принимает его предложение, наполняет ванну и со вздохом погружается в нее, ловя себя на мысли, что, может быть, он все-таки привыкнет к этому.

🌠

       То, что кто-то другой — даже если этот кто-то — твои слегка властные и наводящие легкий ужас новые родственники — оплачивает все, меняет жизнь во многих аспектах. Минхо знал, что так и будет, но знать это и прочувствовать на себе — две разные вещи.        На пятнадцатой неделе беременности Минхо начинает чувствовать себя крайне рассеянно и внезапно становится неуклюжим, чего раньше с ним никогда не случалось. Врач уверяет его, что это нормально, и после того, как они выходят из кабинета, Джисон напоминает Минхо, что он все равно собирался уйти с работы, и если он больше не в состоянии работать, то может сделать это прямо сейчас.        Минхо обдумывает это решение, а затем звонит своей маме, чтобы все хорошенько обсудить. Конечно, она хочет только лучшего для Минхо и для ребенка, поэтому соглашается с Джисоном. Хёнджин спрашивает его, почему он не бросил работу раньше, ведь он не особо был увлечен ею, а Феликс вообще не ответил на вопрос Минхо — он просто спросил, как это «жить с мужем, хён?».        Минхо не намерен попадаться на удочку Феликса.        Потому что это здорово. Жить с Джисоном здорово, и он ему так нравится, что Минхо начинает сходить с ума.        Но они не…        Они не пара, не в традиционном смысле. Конечно, на бумаге они женаты, но на самом деле они просто соседи по квартире, у которых, так уж получилось, будет общий ребенок.        Джисон не сделал ни единого намека с той ночи, когда они познакомились; Минхо винит в своих бабочках в животе и откровенных грязных снах гормоны и ничего больше. У него нет чувств к Джисону. У Джисона нет чувств к нему.        Это замечательно.        Вот только Минхо не уверен, как долго он сможет убеждать себя, что это всего лишь гормоны.        Потому что Джисон добрый, внимательный и совершенно не похож на тех альф, с которыми Минхо когда-либо встречался, в лучшем смысле этих слов. Он именно такой, которого бы хотел Минхо, если бы ему нужна была пара. А ему она не нужна.        Было бы замечательно, если бы его тело услышало это сообщение от мозга.        Но это трудно, когда Джисон делает так много, когда Джисон делает жизнь Минхо такой яркой.        Узнав, что Минхо любит готовить, Джисон начинает брать его с собой в продуктовый магазин так часто, как старшему захочется, покупает продукты, посуду или новую технику — все, что Минхо захочет, заказывает ему аппарат для су-вид, на который тот пускал слюнки целый год, а затем находит в интернете множество видео, чтобы помочь Минхо научиться им пользоваться. Он помогает на кухне, занимаясь лишь самыми элементарными вещами, поскольку Минхо обнаружил, что у него совершенно отсутствуют кулинарные навыки. Он моет рис и кладет его в рисоварку, чистит овощи, нарезает кимчи новыми кухонными ножницами Минхо.        А когда Минхо хочет пойти куда-нибудь поужинать, Джисон сопровождает его, поддразнивая того из-за его пристрастий, но при этом без вопросов приносит ему все, что он пожелает. Они довольно быстро установили определенный порядок вещей: Джисон либо получает от Минхо сообщение перед уходом с работы о том, что тот хочет поесть, либо приходит домой, когда Минхо уже готовит ужин; он знает, что Минхо предпочитает заказывать в каждом ресторане, какая прожарка мяса ему нравится, насколько острый он предпочитает рамен. («Острая пища вызывает у младенцев внутриутробную икоту», — говорит Джисон, когда впервые видит, как Минхо с аппетитом уплетает бульдак рамен. «Я знаю, — отвечает Минхо, — Почему, по-твоему, я ем его так много до того, как ребенок станет достаточно большим, чтобы беспокоить меня?»)        Когда на улице холодно или дождливо, или они просто чувствуют себя лениво, они проводят вечера дома, свернувшись калачиком на диване и смотря фильмы, которые выбирают по очереди. Джисон покупает все, что может понадобиться ребенку — и Минхо, — присутствует на всех приемах у врача и держит Минхо за руку, а всякий раз, когда старший выходит из квартиры, Джисон предварительно помечает его своим запахом, чтобы убедиться, что никто из альф не побеспокоит его, даже когда он один.        Но Минхо не хочет пару, поэтому неважно, насколько Джисон идеален, как часто он заставляет его улыбаться, смеяться или успокаивает, когда старший волнуется за малыша. Джисон — его друг, со-родитель и один из самых важных людей в жизни Минхо. Он не позволит своим гормонам вмешиваться в это.        (Он старается не думать о том, что по мере того, как квартира начинает ощущаться домом, в ней все сильнее чувствуется запах бергамота, пачули и гвоздики).        На восемнадцатой неделе Минхо впервые чувствует, как их маленький батат пинается, или, по крайней мере, впервые он точно уверен, что это происходит.        Он прижимает ладонь к своему выросшему животику, терпеливо ждет мгновение, и ребенок снова пинается, так сильно напугав Минхо, что тот чуть не падает.        О боже, — пишет Минхо Джисону, а затем, не получив достаточно быстрого ответа, звонит.        — О боже, — говорит он, когда Джисон берет трубку.        — Что, хён? Ты в порядке, ребенок…        — Пинается! Ребенок пинается! — Минхо садится на диван, продолжая держать руку на том месте, где только что была ножка ребенка. — Джисон-а, это невероятно, это пиздец как странно…        — Не могу поверить, что пропустил это, — хнычет Джисон, — Я собираюсь вернуться с работы домой, не двигайся, не делай ничего, что могло бы это остановить.        Минхо уговаривает Джисона не уходить с работы, ведь еще даже не наступило время обеда, но тот все равно возвращается домой на пару часов раньше, врывается в квартиру и сбрасывает с себя куртку, разбудив своим криком Минхо, который в это время дремал.        Конечно же, малыш отказывается сотрудничать; он вновь пинается только после ужина, когда Минхо уже укладывается спать в своей комнате. На мгновение он задумывается, не будет ли странным пойти дальше по коридору в комнату Джисона, не переступит ли он черту, которую сам для себя провел, но ребенок снова толкается, и Минхо, встав с кровати, на цыпочках направляется дальше по коридору.        Дверь Джисона открыта, и он сидит за письменным столом, что-то делая в своем ноутбуке. Он не сразу понимает, что Минхо стоит в дверном проеме и наблюдает за ним, но как только замечает это, на его лице появляется беспокойство.        — Хён?        Минхо осторожно выпускает порцию успокаивающих феромонов, чтобы Джисон расслабился.        — Я в порядке, Джисон-а. Ребенок снова начал пинаться, я просто подумал…        Улыбка Джисона настолько широкая, когда он подбегает к нему, что Минхо тоже не может перестать улыбаться.        Ребенок больше не толкается, но Минхо не против постоять в дверях с рукой Джисона на своем животе несколько минут, заглушая смех ладонью, когда тот начинает откровенно умолять малыша что-нибудь сделать.        После этого это становится ритуалом: Джисон приходит домой с работы, они ужинают, а потом ждут, Джисон не отходит от него дальше, чем на пару метров, неважно, моет ли он посуду, отвечает ли на электронные письма в телефоне или просто смотрит за тем, как Минхо смотрит телевизор. Ребенок, кажется, наиболее активен в середине дня, он пинается только тогда, когда Джисон на работе, и один раз, когда он принимал душ, после чего Джисон целый час ходил и дулся.        Как-то вечером, спустя почти неделю после того, как он впервые почувствовал шевеление ребенка, Минхо читает книгу, когда к нему на диване присоединяется Джисон, укладываясь на свой живот и опираясь подбородком на руки, сложенные рядом с коленями Минхо.        Он чувствует, что Джисон смотрит на него, и опускает книгу, приподнимая бровь.        — Чем могу помочь?        Это мило, что Джисон все еще не решается прикоснуться к Минхо без спроса, одна рука зависает в нескольких сантиметрах от него.        — Хён, можно я…        Минхо кивает и вновь погружается в книгу, не обращая внимания на то, какая теплая рука у Джисона, когда он, наконец, кладет ее на медленно округляющийся живот, и как это заставляет Минхо чувствовать легкое головокружение и огромное удовлетворение.        Поначалу Джисон ведет себя тихо, бормоча что-то малышу слишком тихим голосом, чтобы Минхо мог разобрать слова, но со временем Минхо перестает читать и начинает фокусироваться на том, что именно говорит Джисон.        — Давай, малыш. Пожалуйста, Бёль, просто пни разок для аппы, пожалуйста…        — Бёль?        Джисон замирает, его рука неподвижно лежит на животе Минхо, а лицо краснеет, когда он поднимает глаза и встречается со взглядом старшего.        — Не знаю, просто так получилось, и стоило мне только подумать об этом, как я уже не мог остановиться.        Не то чтобы Минхо не предполагал, что кто-то из них в конце концов даст прозвище для ребенка — его мать даже интересовалась тэмёном, когда думала, как называть внука помимо «малыш», — но тот факт, что Джисон, оказывается, уже придумал для него прозвище, застает его врасплох.        — Почему Бёль?        Джисон краснеет еще сильнее.        — Эээ… ух, это так банально, ты будешь смеяться надо мной.        Минхо сдерживает улыбку:        — Не буду.        — Будешь.        — Клянусь, не буду, Джисон, просто скажи мне…        Ребенок выбирает именно этот момент, чтобы толкнуться, прямо под рукой Джисона, которая все еще лежит на животе Минхо.        — О Боже! Боже мой!        Ребенок снова пинается, и Минхо не уверен, что когда-либо видел что-то настолько удивительное, как лицо Джисона в этот момент.        — Я же говорил, что это невероятно.        Следующие полчаса Джисон проводит, разговаривая с животиком Минхо, и всякий раз, когда ребенок пинается, сходит с ума. Это, пожалуй, лучший способ провести вечер, который только может себе представить Минхо.        Он забывает выпытать у Джисона про прозвище ребенка и вспоминает об этом лишь через несколько дней, когда уже успевает привязаться к нему, привыкнуть называть свой животик Бёль, слышать от Джисона вопросы о том, как поживает Бёль, когда тот пишет Минхо сообщения в течение дня.        Он бы и рад сказать, что не прослезился, когда, наконец, спрашивает Джисона об этом, и тот признается, что это потому, что ребенок — его счастливая звезда, но это было бы ложью.        — Хён, — ласково произносит Джисон, поднимаясь со стула и обходя обеденный стол, чтобы обхватить Минхо за плечи в неловком полуобъятии.        — Помолчи, Хан Джисон. Это всего лишь гормоны. И не смей никому об этом рассказывать, — угроза звучит как-то неуверенно, и Джисон проводит рукой по волосам Минхо, обещая, что не расскажет ни единой душе.        На двадцатой неделе беременности они приходят к врачу на УЗИ, и доктор с улыбкой поворачивается к ним, прижимая ультразвуковой датчик к животу Минхо.        — Вы хотите узнать первичный пол?        Минхо смотрит на Джисона, Джисон смотрит на Минхо.        — Решать тебе, хён.        Они могут оставить это в тайне, и УЗИ не гарантирует стопроцентной точности, но у Минхо в любом случае имеется очень сильное предчувствие. С тех самых пор, как ему приснился сон с яблоком, с тех самых пор, как он впервые узнал о своей беременности.        Когда он кивает, Джисон улыбается и снова поворачивается к врачу.        — Вы уже можете сказать?        — Да, — доктор плотнее прижимает датчик к животу Минхо, а другой рукой нажимает несколько кнопок на клавиатуре, подключенной к аппарату. — Это мальчик. Поздравляю.        Минхо втайне радуется, что его интуиция не подвела, но гораздо приятнее наблюдать, как загорается Джисон, как он пристально вглядывается, когда врач поворачивает монитор, указывая на особенности ребенка, его крошечные ручки, малюсенькие ножки. Самое главное в том, что врач заверяет, что да, ребенок по-прежнему абсолютно здоров, что его развитие идет по плану. Каждый раз, когда прием проходит успешно, у Минхо словно гора с плеч сваливается.        После того как врач вытирает гель с живота Минхо, после того как они получают новые распечатки снимков УЗИ — с дополнительными копиями по настоянию Джисона — и возвращаются в машину, Джисон отвозит Минхо на обед и предлагает начать обустраивать детскую. Не то чтобы первичный пол ребенка имел значение, ни для кого из них, и уж точно не в плане детской, но Минхо соглашается с Джисоном, что сейчас самое время. С каждым днем все становится немного реальнее, менее иллюзорным. Уже прошла половина беременности, и Минхо знает, что ребенок появится на свет в мгновение ока.        — У нас будет маленький мальчик, — восторженно восклицает Джисон, и в его глазах блестят звезды. Он забывает о своем обеде, доставая телефон, чтобы найти ближайшие магазины, и Минхо позволяет ему поискать несколько минут, после чего выхватывает телефон из его рук и подталкивает тарелку поближе к Джисону.        — Доедай свой обед, аппа.        Минхо вообще-то нечасто называет Джисона мужем, в основном из-за боязни слишком привязаться к этому слову; это первый раз, когда Минхо называет его так, хотя Джисон уже привык именовать себя аппа, когда разговаривает с ребенком. Он не уверен, мерещится ли ему это, или Джисон и правда слегка покраснел от такого обращения. Минхо вскидывает брови, снова подталкивая тарелку к нему, и тот слегка встряхивается, прежде чем взять палочки.        В конце концов, после обеда они заходят в пару магазинов, но крупных покупок не совершают, поскольку оба хотят тщательно изучить вопрос, прежде чем выбирать кроватку или другие необходимые вещи. Придя домой, Джисон достает свой ноутбук, и они поудобнее устраиваются на диване, чтобы посмотреть все возможные варианты и найти наиболее надежный.        У Минхо голова идет кругом от цен на кроватки, коляски и автокресла; он все еще не привык тратить так много денег, даже не задумываясь об этом. А ведь именно в этом и состоял смысл всего сделанного — он и Джисон сыграли свадьбу, чтобы иметь возможность тратить деньги на ребенка, для ребенка, чтобы обеспечить своему сыну все самое лучшее. Минхо отодвигает свое лицо от плеча Джисона и напоминает себе, что нужно сосредоточиться на всем этом — на важных вещах, на неоспоримых фактах — а не на том, как хорошо пахнет Джисон, как естественно стало прижиматься к нему.        Они подбирают несколько вещей и составляют список всего необходимого. В конце концов Минхо встает с дивана, заставляя себя держать некоторую дистанцию между собой и Джисоном, ради собственного спокойствия.        Он не обращает внимания на то, как Джисон дуется, даже не осознавая этого, как только Минхо отстраняется от него: между его бровей появляется морщинка, несмотря на то, что он продолжает смотреть на колыбельки, манежи или что бы он там ни пролистывал.        — Куда ты собрался?        — Готовить ужин.        Минхо уже на полпути к кухне, когда Джисон отмечает, что они уже ели несколько часов назад.        — Разве я сказал ужин? Я имел в виду, что собираюсь что-нибудь испечь. Феликс прислал мне рецепт своих брауни, и я хочу попробовать приготовить их. Мне безумно хочется шоколада.        Ему совершенно не хочется шоколада, но Джисону не нужно об этом знать.        Минхо делает вид, что ему не становится тепло от того, что Джисон идет за ним на кухню и ставит свой ноутбук на кухонную стойку, чтобы продолжить листать страницы, пока Минхо достает муку, сахар и заначку качественного шоколада для выпечки, которую он хранит с тех пор, как переехал.        На следующий день начинают привозить коробки, и Джисон сообщает Минхо, что нанял человека, который за несколько дней покрасит детскую, так что Минхо не придется и пальцем шевелить. Он показывает Минхо образцы, самые лучшие образцы красок, а затем ведет его в бывший-офис-будущую-детскую, чтобы продемонстрировать их при дневном свете, проникающем из окон, для того чтобы они смогли выбрать подходящий вариант.        Они сошлись на оттенке синего, насыщенном и глубоком, что-то среднее между темно-синим и павлиньим-синим. По мнению Минхо, он может показаться несколько темным для детской, но он приятный и придаст комнате больше уюта. Он напоминает Минхо о ночном небе, которое он всегда любил.        Видимо, Джисону он напоминает о том же.        Вернувшись домой после поездки к родителям на выходные, Минхо застает Джисона на полу в холле, сражающегося с тем, что выглядит как части книжной полки или, может быть, комода.        — Что это такое?        — Пеленальный столик, — хмыкает Джисон, перелистывая туда-сюда страницы инструкции. — Как прошла поездка домой? Как водитель, он ведь не вел автомобиль слишком безрассудно?        Минхо качает головой, протягивает руку и проводит пальцами по волосам Джисона. Тот наклоняется навстречу прикосновению, склоняя голову к ладони Минхо.        — Скучал по тебе, — слова вырываются у Минхо прежде, чем он успевает остановить себя, и он отдергивает руку, борясь с нахлынувшим на него смущением, прежде чем оно окрасит все его лицо в красный цвет.        Джисон лишь улыбается и поднимается с пола.        — Я тоже по тебе скучал, хён. Хочешь посмотреть детскую?        Как ему это удается? Как ему удается сделать так, чтобы все казалось нормальным? Минхо чувствует себя взволнованным месивом, борясь с любым намеком на не слишком платонические чувства, но Джисон — спокойный и непоколебимый, как скала на пути бурлящей реки Минхо. Должно быть, это гормоны; только это имеет смысл. Минхо всегда прекрасно контролировал себя и свои эмоции.       Или, может быть, дело в том, что Джисон никогда не испытывал к Минхо ничего, кроме платонической привязанности; может быть, он может сказать, что скучал по Минхо, не подразумевая под этим чего-то большего, не чувствуя, что это своего рода признание.        — Минхо-хён?        Минхо кивает, оставляет чемодан в прихожей и идет за Джисоном в полупустую комнату.        Пока его не было, приезжали маляры, и цвет получился идеальным, особенно на контрасте с белыми занавесками до пола и белой кроваткой в углу.        Ему требуется минута, чтобы обратить внимание на тематику комнаты.        — Мы уже называем его Бёль, — говорит Джисон, поднимая подушку в форме звезды с мягкого сиденья кресла-качалки, которое они вместе выбирали. — И я знаю, что тебе нравятся космические штучки, верно? У тебя полно книг о космосе, и я заметил, что тебе нравятся украшения в форме звезд, и это просто показалось…        Минхо кивает, забыв о своем смущении перед лицом всепоглощающей благодарности Джисону как другу, как партнеру, как отцу его сына.        — Да. Это… мне нравится.        К подушке-звезде прилагается подушка в виде полумесяца, над кроваткой висит мобиль, представляющий собой миниатюрную модель Солнечной системы. Минхо медленно обходит комнату, представляя, как через несколько месяцев она будет полна вещей их сына: игрушек, книжек с картинками, крошечных распашонок, носочков, бутылочек и пустышек.        — Хочешь увидеть самую крутую вещь, что я нашел?        Минхо дотрагивается кончиком пальца до одной из маленьких планет на мобиле, наблюдая, как она раскачивается взад-вперед.        — Круче, чем это?        Джисон широко и самодовольно улыбается:        — Безусловно. Ты не мог бы задернуть шторы?        Охваченный любопытством, Минхо прикрывает шторы, радуясь тому, что они решили купить затемняющие шторы, поскольку комната погружается в бархатистую темноту, когда Джисон выключает верхний свет.        — Ты можешь сесть на пол, хён?        — Я беременный, Джисон-а, а не старикан, — язвит Минхо, опускаясь на ковер и ложась на спину. И да, может быть, лежать вот так стало труднее, чем раньше, ведь с каждым днем его живот все больше становится похож на надувной пляжный мяч, но он не собирается признаваться в этом.        Из коридора проникает достаточно света, чтобы Минхо мог разглядеть силуэт Джисона, который дотягивается до чего-то на маленьком столике рядом с креслом-качалкой. Он решил, что это обычный ночник, когда увидел его раньше, ничего особенно примечательного в простом белом куполе, но оказывается, что он ошибался, стоило Джисону включить его, как вся комната наполнилась звездами. Пятнышки света покрывают стены, потолок и руку Минхо, когда он поднимает ее и шевелит пальцами, просто чтобы посмотреть, как разбегаются огоньки.        Джисон ложится рядом с ним, тянется, чтобы переплести свои пальцы с пальцами Минхо, опуская их руки в пространство между их телами; он не отпускает ее, когда их руки ложатся на ковер, все еще переплетенные вместе, и Минхо не хочет отстраняться первым.        По всей комнате помимо звезд рассыпаны созвездия, и Минхо показывает на некоторые из них, называя те, которые знает.        — Это Северное полушарие, — объясняет Джисон, рассеянно поглаживая большим пальцем костяшки Минхо. — На нем около восьми тысяч звезд и шестьдесят созвездий, и, по-моему, есть встроенная колонка. Не знаю, зачем нам понадобится динамик, но он там есть.        Минхо не может сдержать смех, который так и рвется наружу.        — А кимчи он тоже готовит? А пол пылесосит? А сможет поменять подгузники Бёль?        Джисон смеется вместе с ним, крепче сжимает руку Минхо, и омега растворяется в этом моменте, где в мире нет ничего, кроме них троих и звезд.        Однажды субботним днем Минхо пробуждается после дневного сна от запаха чего-то вкусного. Вставать с постели становится все труднее — Бёль размером с салат-латук, и Минхо знает об этом, потому что Джисон каждую неделю скрупулезно рассказывает ему о тех или иных фруктах и овощах, которые соответствуют размеру их сына, поскольку ему кажется забавным, как Минхо неоднократно высказывался о том, что не понимает, почему люди сравнивают детей с едой, — но он внезапно проголодался, и что бы Джисон ни заказал на ужин, это достаточная мотивация, чтобы встать с кровати.        Он ожидает увидеть Джисона на диване с ужином, разложенным на журнальном столике, но гостиная пуста, на телевизоре крутится незнакомое ему аниме с максимально уменьшенной громкостью. Он следует за чарующим запахом еды на кухню и обнаруживает Джисона у плиты в одном из фартуков Минхо, он поднимает крышку с большой эмалированной кастрюли, а в другой руке держит ложку.        Должно быть, ему снится сон.        — Джисон-а?        Джисон оборачивается, крышка в одной руке, ложка в другой, глаза комично расширены.        — Хён. Я думал, ты спишь.        — Я спал, — говорит Минхо, сокращая расстояние между ними, чтобы заглянуть Джисону через плечо, — Но сейчас я уже проснулся. Это миёккук?        Джисон кивает и поворачивается, чтобы положить крышку на стол.        — Осталось добавить кунжутное масло, а рис уже в рисоварке. Мы сможем поесть уже через минуту.        — Ты не умеешь готовить, Джисон. Как ты научился это делать?        Джисон тянется за бутылкой масла из жареного кунжута, которая стоит неподалеку, добавляет немного в суп, а затем, посмотрев на Минхо в поисках одобрения, добавляет еще немного.        — Я посмотрел пару видео в интернете и, возможно, позвонил твоей маме, чтобы узнать ее рецепт. Ты так много готовишь для нас, хён, и я уверен, что совсем скоро тебе не захочется торчать у плиты, готовя ужин, поэтому я решил, что пора разобраться, как готовить хотя бы несколько блюд, и в интернете я увидел, что врачи рекомендуют миёккук для беременных омег, к тому же ты часто говоришь о маминой стряпне, так что…        — Джисон. — Минхо не может не улыбнуться, видя, как розовеют щеки Джисона во время его болтовни. — Спасибо. Это… тебе не обязательно было делать это для меня.        — Я знаю, что я не обязан, хён. Я хочу это делать.        Минхо не обращает внимания на комок в горле, на то, как жжет глаза, и занимает себя тем, что достает миски для супа и риса, прежде чем расплачется от мысли о том, как Джисон будет готовить миёккук на день рождения Минхо, на день рождения их сына.        Суп не так хорош, как у его матери, но очень близок к этому, но сладость этого жеста с лихвой компенсирует вкус.

🌠

       В начале третьего триместра Минхо срывается.        Он беременный уже почти двадцать восемь недель. Он вымотан и страдает, все его тело чаще болит, чем нет; Джисон всегда безропотно растирает ему ноги и спину, но он не может проводить целый день в качестве личного массажиста Минхо. Он реально, по-настоящему беременный, его живот слишком большой, его равновесие нарушено, а ребенок использует его мочевой пузырь в качестве боксерской груши.        Кроме физических симптомов, эмоции Минхо зашкаливают, постоянно меняясь изо дня в день, а иногда и моментально. Он то начинает плакать по пустякам, то раздражается по абсолютно любому поводу. Он начинает воровать толстовки и футболки Джисона, борясь с желанием попроситься на ночь в постель мужа, чтобы просто быть рядом с ним, поскольку запах Джисона — как бальзам на его измотанные нервы. Он тревожится, когда Джисон уходит утром на работу, ему приходится подавлять в себе инстинктивное желание зарычать на всех остальных омег, которые осмеливаются смотреть в сторону Джисона, когда они выходят на улицу по каким-либо делам или встречаются со своими друзьями.        Несмотря на все это, Джисон, как всегда, мил, внимателен и заботлив, идеальный муж и партнер. Его не раздражают ни перепады настроения Минхо, ни его пристрастия, ни его жалобы на свои различные недомогания и боли, он никогда не комментирует новообретенную потребность Минхо тщательно пометить запахом Джисона, прежде чем он пойдет куда-нибудь без Минхо, даже если просто на работу.        И что еще хуже, прикосновения Джисона всегда остаются исключительно успокаивающими и совершенно платоническими. Его руки не блуждают повсюду, когда он гладит спину Минхо, кажется, его не искушает запах Минхо, который, как он знает, давно вышел из-под контроля. Однажды вечером Минхо жалуется, как тяжело ему принимать душ стоя, и Джисон набирает для него ванну и приходит к нему, чтобы намылить волосы шампунем, при этом его глаза ни разу не опускаются ниже ключиц Минхо.        Минхо знает, что должен ценить то, что Джисон — джентльмен, что он женат — и у него будет ребенок — на альфе, который может контролировать свои порывы, но это все равно сводит Минхо с ума, хотя именно он в самом начале всего этого дал понять, что он не ищет романтических отношений. Кажется, что у Джисона даже не возникает никакого влечения, и это должно быть хорошо, но Минхо никогда не хотел его так сильно, и ему кажется, что он находится в камере пыток, которую сам же и создал.        Все это вместе взятое начинает сеять хаос в Минхо, и однажды утром, когда Джисон собирается на работу, это достигает своего апогея. Минхо еще толком не проснулся, но запах кофе, который Джисон выпил за завтраком, гораздо менее соблазнителен, чем запах самого Джисона, который натягивает пиджак, затем пальто и надевает ботинки. Утром Минхо старается не следовать за ним по пятам, как щенок, потому что не хочет, чтобы Джисон испытывал чувство вины из-за того, что ему нужно идти на работу, но такое желание есть. Вместо того чтобы плестись за Джисоном, Минхо остается на кухне, складывает тарелки из-под завтрака в посудомоечную машину, чтобы хоть как-то отвлечься, пока Джисон берет ноутбук и сумку.        Через мгновение младший появляется из коридора и опирается на кухонный островок.        — Хорошего дня, хён.        Минхо немного ворчит, но он не собирается позволять своему затуманенному гормонами мозгу помешать ему насладиться запахом и пометить своим запахом Джисона перед его уходом, потому что он знает, что без этого он будет чувствовать себя ужасно весь остаток дня. Он закрывает посудомоечную машину и ковыляет к стойке, не обращая внимания на улыбку Джисона, после чего Минхо оказывается в его объятиях, обхватывает руками талию Джисона и бесстыдно зарывается лицом в изгиб его шеи.        Джисон, как и всегда, позволяет Минхо почти агрессивно помечать его, не скрывая своего веселья по поводу сложившейся ситуации.        — Ты же знаешь, что я вернусь домой к вам двоим, — говорит он, когда Минхо наконец доволен количеством клубничного молока, коричневого сахара и амбры, которые прилипли к коже Джисона. — Я всегда так сделаю.        Минхо не знает, о чем он думает; возможно, он вообще не думает. Может быть, дело в усталости, или в гормонах, или в том, что Джисон остается таким искренним и милым, каким бы раздраженным и нуждающимся ни был Минхо. Может быть, это все вышеперечисленное, но что бы ни было причиной, Минхо перестает контролировать себя в этот момент, наклоняется и прижимается губами к губам Джисона.        После секундной паузы Джисон целует его в ответ, но к тому моменту, как он убирает руки с плеч Минхо, чтобы коснуться его лица, Минхо уже в панике отстраняется, внезапно очнувшись и прекрасно понимая, как сильно он только что проебался.        Шок и опасения, которые он испытывает, отражаются в широко раскрытых глазах Джисона, в его открытом рте, в том, как он, кажется, не знает, что сказать.        Они просто смотрят друг на друга в течение долгого времени; Минхо находится на грани полного гормонального срыва, когда телефон Джисона звонит, разрушая все чары, под которыми они находятся. Минхо разворачивается и убегает из кухни так быстро, как только может (что на самом деле не так уж и быстро, теперь уже нет), на ходу выкрикивая неуклюжее «удачного рабочего дня». Он скрывается в своей спальне, закрывая дверь между собой и той ситуацией, которая только что произошла, той колоссальной ошибкой, которую он только что совершил.        День проходит в тревожном тумане; Минхо ждет, пока не убедится на сто процентов, что Джисон наверняка ушел на работу, а затем натягивает толстовку и пальто и тащит свое слишком округлившееся тело вниз, на первый этаж, чтобы прогуляться в попытке проветрить голову. Паника одолевает его на протяжении добрых четырех кругов по кварталу, но к тому времени, как он обходит его в пятый раз, он замедляется, его живот и колени вступают в сговор с лодыжками и ступнями, и останавливают его, когда он в очередной раз подходит к парадным дверям здания.        Он задумывается о том, чтобы принять ванну, но близость к спальне Джисона заставляет его нервно стиснуть зубы, поэтому он принимает самый долгий душ, который только может выдержать (впрочем, довольно долгий, благодаря деревянному стульчику для душа, который Джисон принес домой несколько недель назад).        Как только он переодевается в чистую одежду — свою собственную, никаких футболок, толстовок или спортивных штанов, украденных из шкафа Джисона, не сегодня, — он находит новый способ отвлечься, составляя слишком подробный список всего того, что им еще нужно узнать, купить или сделать до появления ребенка. У них есть всего двенадцать недель, если он появится на свет в срок, а не раньше, всего три месяца, чтобы убедиться, что у них достаточно одежды, подгузников, бутылочек, всего три месяца, чтобы убедиться, что квартира безопасна для ребенка.        Минхо тратит два часа на изучение вопросов питания младенцев; еще час он тратит на реорганизацию книжек с картинками, расставляя их на книжной полке в детской в алфавитном порядке, а потом передумывает и сортирует их по цветам, а затем по тематике, когда окончательно убеждается, что это лучший вариант.        Он звонит маме и спрашивает, что лучше всего есть после рождения ребенка; она напоминает ему, что они с Джисоном уже наняли самую высококлассную послеродовую доулу, которую только можно найти, что в первый месяц после рождения ребенка с Минхо будет постоянно рядом помощник, и что ему не нужно будет ничего готовить. После уговоров она все-таки соглашается прислать ему рецепты камджатхана, пугокука и других супов, которые, по ее мнению, будут полезны ему в послеродовой период. Она напоминает ему, что не помешает пить чай из кукурузных рылец — «отправь своего мужа за ним, Минхо-я», — и Минхо благодарит ее и как можно быстрее отключает телефон, пока она не решила, что нужно продолжать разговор о Джисоне.        Минхо пытается вздремнуть, сначала на диване, а потом в своей постели, но когда он наконец засыпает, ему снится только поцелуй Джисона, как хорошо их рты подходят друг другу, какой приятный у него вкус. Ему снится та ночь, когда они встретились, и он просыпается весь в поту, с липкими от смазки бедрами, он принимает еще один душ, намного прохладнее и короче, чем первый.        Он стоит перед холодильником с открытыми дверцами, пытаясь решить, хочет ли он приготовить что-нибудь на ужин, чтобы занять свои мысли, или он слишком устал, чтобы заниматься этим, когда дверь открывается, и запах Джисона наполняет квартиру, кислый от беспокойства, бергамот намного сильнее, чем обычно.        — Хён?        Минхо раздумывает над тем, чтобы улизнуть в спальню и зарыться головой под подушки, но полагает, что рано или поздно им придется об этом поговорить.        — На кухне.        Когда Джисон появляется из-за угла и заходит на кухню, он выглядит немного маниакально: галстук развязан, рукава небрежно закатаны. Он долго смотрит на Минхо, достаточно долго, чтобы тот начал чувствовать себя неуверенно, его лицо теплеет, он в равной степени испытывает отчаяние и страх перед тем, о чем думает Джисон. В конце концов он прерывает молчание, не в силах выдержать его: внимание Джисона настолько приковано к нему, что это заставляет его дергаться.        — Джисон…        — Позволь мне ухаживать за тобой.        Минхо не знает, чего он ожидал, но уж точно не этого.        — Что?        Джисон сокращает расстояние между ними и берет Минхо за руки. Старший позволяет ему, в основном из-за шока.        — Пожалуйста, позволь мне ухаживать за тобой, хён.        Мозг Минхо гудит, как перегруженный вентилятор, пытаясь осмыслить сказанное. Ухаживать. Ухаживать за тобой. Джисон хочет ухаживать за ним? Этого не может быть.        Не может быть, потому что Минхо — единственный, у кого есть чувства. Джисон не давал ему никаких поводов думать иначе, ни тогда, когда они встретились в том кафе двадцать две недели назад, ни когда они женились, ни когда Минхо переехал к нему. Он был добр, заботлив, ни разу не переступил черту, не сделал ничего, хотя бы отдаленно напоминающего ту ночь, когда они познакомились.        Как Минхо мог думать иначе?        Но после ухаживания наступает время метки. И Джисон…        Родители Джисона хотят, чтобы они связали себя меткой.        Возможно, они интересовались этим вопросом. Минхо не слышал ничего, но, возможно, они решили надавить на него. Скоро родится ребенок, может быть, мама Джисона захочет навестить его, и она узнает, что они не связаны меткой — любой, у кого есть нос, поймет это. Может быть, в конце концов Джисон решил, что лучше все-таки пойти на поводу у родителей?        Джисон нежно сжимает руки Минхо, словно пытаясь привлечь его внимание.        — Хён, пожалуйста, скажи что-нибудь.        Минхо моргает и снова моргает. Что он должен сказать?        Он выдергивает свои руки из хватки Джисона и плюхается на один из стульев рядом со стойкой. Он должен быть осторожен в своих словах, потому что не хочет расстраивать Джисона, не хочет ссориться или создавать проблемы. У них сейчас все так хорошо, и Минхо не хотел бы разрушать это, ругаясь из-за родителей Джисона после столького времени.        — Я не знаю, хорошая ли это идея, Джисон, — Минхо сцепляет руки под стойкой и смотрит на мраморные разводы, а не на лицо Джисона. — Ты говорил, что нам не нужно связывать себя меткой, я знаю, что этого хотят твои родители, но…        — Мои родители? Какое отношение к этому имеют мои родители? — Джисон кажется растерянным и взволнованным, в его голосе слышится нотка разочарования, которую Минхо никогда раньше не слышал. Он обходит стойку и поворачивает стул так, чтобы Минхо оказался лицом к нему, несмотря на то, что старший отказывается смотреть ему в глаза. Непоколебимый, он приседает, оказываясь в поле зрения Минхо, его теплые руки ложатся на колени Минхо. — Хён, мне абсолютно похер, чего хотят мои родители. Я хочу ухаживать за тобой, потому что хочу тебя. Я хотел тебя с момента нашей первой встречи, и я знаю, что мы все сделали задом наперед, и я так старался не ошеломить тебя и не спугнуть, но мне нравится, что ты мой муж, и мне нравится, что ты вынашиваешь моего сына, и мне нравится, что ты теперь пахнешь мной — ты знал это? Ты знал, что пахнешь так же, как я, и это сводит меня с ума? Я люблю тебя, Минхо, и я хочу ухаживать за тобой и поставить тебе метку, и если моим родителям что-то из этого не понравится, и мне придется все бросить, найти нам какую-нибудь крошечную квартирку и работать на четырех работах, чтобы содержать нашу семью, я сделаю это…        За последние несколько месяцев Минхо часто бывал на грани слез, гораздо чаще, чем ему хотелось бы, но он никогда не чувствовал себя настолько несдержанным, как в этот момент, разрыдавшись посреди кухни. Он почти захлебывается слезами, когда Джисон вскакивает и тянется к нему, обхватывая обеими руками его лицо, а его собственное выражение лица и запах выражают абсолютный испуг.        — О, Боже, хён, прости меня, мне так жаль, пожалуйста, перестань плакать, все в порядке, если ты не хочешь этого, все нормально, прости…        — Хан Джисон, ты идиот, — задыхается Минхо, плечи трясутся, лицо мокрое от слез, — Я плачу, потому что люблю тебя, и если ты не поцелуешь меня прямо сейчас, даже несмотря на то, что я весь в соплях…        Джисон даже не колеблется, прижимая к себе Минхо и наклоняясь, чтобы поцеловать его.        На вкус он как соль, но, возможно, это самый сладкий поцелуй в жизни Минхо.        Семья Минхо никогда особо не придерживалась традиций, уж точно не так, как семья Джисона. Он не уверен, чего именно он ожидал от ухаживаний, ведь за ним никто никогда не ухаживал; он срывается на почти истерический смех, признаваясь Джисону, что ожидал больше помпезности и торжественности, больше соблюдения ритуалов. («Ты хочешь, чтобы я принес что-нибудь в жертву в полнолуние? Спел? Исполнил танец?» «Это кажется довольно забавным, на самом деле…»).        В основном это похоже на ту жизнь, которую они уже выстроили вместе, но Минхо предполагает, что большинство пар, находящихся на стадии ухаживания, не живут вместе, не женаты и не ждут ребенка.        Джисон приносит домой подарки, подарки для Минхо, а не вещи для малыша. Ничего практичного или полезного. Безделушки, украшения, цветы. Выпечка из любимого кафе Минхо. Все, что заставляет его думать о Минхо: кашемировый шарф любимого Минхо зеленого оттенка, пара сережек в форме кошек, серебряное кольцо с маленькими звездочками на ободке, бутылочка клубничного молока из магазина GS25на углу. («Все те вещи, которые я хотел купить тебе на протяжении многих месяцев», — говорит он Минхо, улыбаясь, когда тот краснеет, и проводит кончиками пальцев по изгибу щеки старшего).        Джисон также дает Минхо свою одежду, футболки и толстовки, чтобы тот носил их, постоянно повторяя, что «ты все равно их украдешь», потому что знает, что Минхо обязательно огрызнется в ответ: «ты мой муж, Хан Джисон, это не кража, если с точки зрения закона они на пятьдесят процентов мои». Они оба знают, что Минхо нравится носить одежду Джисона, а Джисону нравится, что Минхо носит ее, нравится, что Минхо все больше пахнет им. Это похоже на заявление о своих правах на него, на преддверие укуса каждый раз, когда Минхо натягивает один из свитеров Джисона, но он не может думать об этом слишком серьезно, так как боится полностью потерять контроль над собой.        Они ходят на свидания, на настоящие свидания, в изысканные рестораны, где Джисон отодвигает для Минхо стул, в котором подают блюда, о которых Минхо мог только мечтать; они ходят в рестораны, в которые всегда ходили, но теперь они сидят рядом, бедро к бедру, плечо к плечу, и Джисон позволяет Минхо кормить себя кусочками из его собственной тарелки, дразнит его за это, шепчет слишком сладким голосом о том, как сильно Минхо его любит.        Прикосновений стало гораздо больше, чем раньше, как будто они оба внезапно поддались желанию быть ближе друг к другу, никогда не быть вне пределов досягаемости. Минхо позволяет себе наслаждаться лаской Джисона, позволяет себе выпрашивать ее так, как раньше стеснялся. Он забирается к Джисону на колени на диване, забирается к нему в постель по ночам. Каждый раз, когда Джисон выглядит слишком самодовольным из-за этого, Минхо спрашивает его, чему он улыбается, и говорит, что делает это только потому, что где-то прочитал, что тесная физическая близость полезна для развития ребенка.        Поцелуев тоже становится больше, и то, как Джисон целует его, неизменно заставляет его сердце учащенно биться. Это почти слишком — быть в центре внимания Джисона, получать такие взгляды, какие бросает на него Джисон, словно он — центр вселенной, словно если он не прильнет к губам Минхо в ближайшие десять секунд, то может умереть. Он целует Минхо так, будто ему это никогда не надоест, будто в мире нет ничего важнее.

🌠

       Минхо нужно научиться думать, прежде чем говорить; «беременный мозг» — самое лучшее оправдание, даже на тридцать второй неделе беременности. Его врач, к счастью, невозмутим и, видимо, не подозревает о внутреннем кризисе, в который Минхо только что вверг своего мужа.        — Да, — говорит врач Минхо в блаженном неведении, снимая перчатки и включая воду в раковине, чтобы вымыть руки, — Метка совершенно безопасна, Минхо-щи. Вы здоровы, и ребенок тоже, так что я не вижу причин, по которым безопасный, отвечающий гигиеническим нормам укус мог бы вызвать проблемы.        Джисон смотрит на него, как на ужин, а может, как на десерт, и его (довольный) шок уступает место чему-то более жаркому и гораздо менее подходящему для кабинета врача. Слава богу, врач Минхо — бета; запах Джисона вспыхивает так сильно, что Минхо не удивился бы, если бы люди в приемной почувствовали его.        Минхо отрывает взгляд от лица Джисона и пытается натянуть футболку, чтобы прикрыть живот и принять сидячее положение на столе. Ему интересно, помнит ли врач о том, что они с Джисоном уже женаты, ведь это должно быть где-то в его документах. Если помнит и считает странным, что женатый и очень беременный омега спрашивает о метке, то не говорит об этом.        Доктор вытирает руки и отворачивается от раковины, чтобы улыбнуться Минхо.        — Вы, наверное, уже знаете, но сексуальная близость во время здоровой беременности также нормальна. Некоторые омеги замечают, что это снимает боль и стресс, и даже может помочь вызвать роды.        Минхо чувствует, как краснеет, как горят его щеки и шея, выдавая его чувства по поводу этой информации, как будто они находятся в этом смотровом кабинете не потому, что Минхо и Джисон были… весьма близки, по крайней мере, однажды.        — Точно, — говорит Джисон, его голос звучит так, будто он хочет оказаться в любой другой точке мира, — Спасибо. Это… спасибо. У тебя есть еще вопросы, Минхо-хён?        Минхо удается отрицательно покачать головой, решительно игнорируя то, что его доктор выглядит так, будто пытается не рассмеяться.        К счастью, тот и правда не смеется, направляясь к двери.        — Тогда в следующий раз вы увидите меня в роддоме. Поздравляю вас обоих.        Как только доктор уходит, а дверь за ним плотно закрывается, Минхо наполовину скатывается, наполовину слезает со стола, не дожидаясь, пока Джисон поможет ему спуститься, как он обычно это делает. Он тянется за курткой, не глядя в глаза, и изо всех сил старается притвориться, что каждый глоток запаха Джисона не заставляет его чувствовать себя все менее вменяемым.        — Что это было?        Минхо натягивает куртку и застегивает молнию.        — Что?        Джисон хмыкает и, кажется, неосознанно протягивает руку, чтобы поправить воротник Минхо.        — Вопрос о метке?        Минхо наконец-то смотрит ему в глаза, не обращая внимания на то, что он все еще свекольно-красный, что его собственный запах усиливается, чтобы соответствовать запаху Джисона.        — Кажется, ты говорил, что хочешь связать нас меткой, но если ты не заинтересован…        — Нет, нет, это не так… Я заинтересован! Я безусловно заинтересован.        Наблюдать за тем, как Джисон запинается на полуслове, очень забавно, но стоит Минхо положить руку на заднюю часть его шеи, как он тут же расслабляется.        — Джисон-а.        Джисон с легким хмыканьем льнет к прикосновению Минхо.        — Хён.        — Ты же знаешь, я тоже этого хочу, — Минхо так сильно хочет, чтобы Джисон укусил его, он словно чувствует отсутствие этого укуса на своей коже, словно его шея постоянно остается голой и незащищенной, даже если он закутан в свитер или шарф до самого подбородка. Он уже близок к тому, чтобы попросить Джисона укусить его здесь и сейчас, но вряд ли это понравится персоналу, да и вообще лучше быть дома, где безопасно и комфортно, где не возникнет проблем, если все выйдет… из-под контроля. — Пойдем домой, ёбо.        Выражение на лице Джисона заставляет щеки Минхо вспыхнуть от смущения; он не уверен, что когда-либо видел, чтобы Джисон двигался так быстро, накидывая куртку и уводя Минхо из смотровой комнаты, он держит руку на его спине, и Минхо ощущает ее как клеймо.        Им удается добраться до дома без каких-либо инцидентов с укусом на улице или в машине, что само по себе кажется настоящим подвигом.        Минхо снова кладет руку на шею Джисона, когда они заходят в лифт, поднимаются на свой этаж и идут по коридору к своей входной двери. Молчание между ними не является чем-то новым, но обычно оно комфортное, такое, при котором два человека не чувствуют необходимости говорить, потому что им достаточно просто быть рядом друг с другом. Это молчание не вызывает дискомфорта, но оно настолько накалено, что у Минхо болят зубы, и ему кажется, что его кожа слишком мала, чтобы вместить его тело и все его чувства.        Как только они заходят в квартиру, Джисон тянется к воротнику Минхо и расстегивает молнию, чтобы аккуратно снять пальто и повесить его в шкаф. Минхо не знает, что делать, чувствуя беспокойство, которое он не может объяснить, поэтому он просто остается рядом с Джисоном, наблюдая, как тот снимает свою куртку и вешает ее вместе с пальто Минхо, наблюдая, как тот задвигает дверь шкафа.        Минуту они просто стоят и смотрят друг на друга; теплый свет заката льется в квартиру, рассеиваясь сквозь прозрачную ткань штор, и окрашивает Джисона в золотистый цвет.        Он склоняет голову набок, улыбается, когда Минхо повторяет его жест, и напряжение немного спадает.        — Спальня?        — Спальня.        Минхо первым забирается на кровать, устраивается посередине матраса. Джисон собирается последовать за ним, но Минхо останавливает его.        — Иди почисти зубы.        — Ч… серьезно?        Минхо сдерживает улыбку:        — Да, серьезно. Ты же слышал, что сказал доктор. Это должно быть гигиенично.       Джисон искоса смотрит на него, но Минхо не отступает, лишь безмятежно улыбается, пока Джисон со вздохом не поворачивается, уходя в ванную.        — Не забудь воспользоваться ополаскивателем для рта!        Джисон не удостаивает эту фразу ответом.        Конечно, Минхо хочет, чтобы укус был гигиеничным — больше для ребенка, чем для себя, — но он также хочет хоть минутку перевести дух, успокоить свое бешено колотящееся сердце.        Все, что произошло за последние восемь месяцев — ребенок, свадьба, совместное проживание, влюбленность — все это привело к этому. К метке. Связи. К постоянству в совершенно ином смысле. Их брак был заключен с намерением когда-нибудь распасться, и многие браки заканчиваются разводом, запланированным или нет. Но метка — это совсем другое; метка будет преднамеренной, в отличие от их свадьбы. Такую связь можно разорвать, но это невероятно болезненно для обоих партнеров, не только физически, но и эмоционально. Метка — это на всю жизнь. Постоянно.        Навечно.        Восемь месяцев назад Минхо совсем по-другому отнесся бы к такой связи, к концепции навсегда, к тому, чтобы остаться с кем-то навечно.        А сейчас?        Сейчас он чувствует, что готов.        Джисон возвращается из ванной, его улыбка немного застенчива. Минхо вспоминает ночь их знакомства, нерешительную улыбку Джисона и то, как мило, почти застенчиво он наконец-то представился; вспоминает Джисона в кафе, когда они встретились, чтобы Минхо мог рассказать ему о беременности; вспоминает, как Джисон пришел к нему перед свадьбой, как Джисон взял его за руку на верху лестницы, как Джисон специально заказал свадебный торт со вкусом пудинга, потому что это единственное, о чем он знал, что может понравиться Минхо.        Минхо отодвигается назад к подушкам, чтобы освободить место для Джисона, забирающегося на кровать.        Младший садится лицом к Минхо, его улыбка гаснет, а глаза опускаются к животу, на котором лежит рука старшего, и снова поднимаются к лицу.        — Минхо, ты…        — Да, — ему не требуется никаких усилий, чтобы сказать это, потому что это правда. Может, Минхо и не очень хорошо разбирается в чувствах, но Джисон делает все проще. С Джисоном все становится проще. — Да, я уверен, и я готов, и я люблю тебя. Я хочу быть твоей парой.        Джисон заливается румянцем, его запах вспыхивает, а улыбка становится очень широкой:        — Я тоже тебя люблю, хён.        Когда Джисон ничего не предпринимает, Минхо берет ситуацию в свои руки. Он забирается к Джисону на колени, вздыхая и закатывая глаза, хотя уверен, что Джисон знает, что это всего лишь притворство.        — Я что, должен все делать за тебя? Я же не могу сам себя укусить, Джисон-а…        Он потрясенно замолкает, когда Джисон притягивает его ближе и наклоняется, целуя основание шеи Минхо, прежде чем прикоснуться носом к его коже. Его рот теплый, когда он приникает к пахучей железе Минхо, и его дыхание заставляет старшего вздрогнуть, трепетный звук застревает в его горле, когда рука Джисона сжимается на его спине, а другая ложится на затылок Минхо.        Джисон держит его в таком положении несколько долгих мгновений, сердце Минхо бьется, как птица в клетке, хлопая крыльями о ребра.        Минхо закрывает глаза и опускает ладони на грудь Джисона:        — Ёбо.        Дыхание Джисона сбивается, его зубы царапают кожу Минхо.        Минхо сглатывает, и звук отдается эхом в его собственных ушах:        — Альфа…        Джисон сдается, наконец, кусает его, впиваясь зубами в кожу Минхо. Это больно, и Минхо не может сдержать рвущийся наружу жалобный звук, но Джисон не отпускает его, впиваясь зубами в шею Минхо, пока не сформируется связь.        Как только это происходит, боль отходит на второй план, притупляясь под натиском их связи, от ощущения чувств Джисона — от ощущения того, как сильно Джисон любит его. Это чувство струится через их связь, через Минхо, и все его тело трепещет от его любви. Это намного сильнее, чем он мог себе представить, и это ошеломляет наилучшим образом. Джисон наконец-то отпускает его, отстраняясь после очередного поцелуя в шею. На его губах осталась кровь, и Минхо, подняв руку, чтобы смахнуть ее большим пальцем, сдавленно смеется.        Он не понимает, что плачет, пока Джисон не убирает руку с его головы, чтобы вытереть его щеки, его прикосновения осторожные, такие нежные, какими никогда не были.        — Ты в порядке, хён? Я сделал тебе больно?        Минхо влажно хихикает:        — Думаю, останется шрам.        По лицу Джисона разливается облегчение, и Минхо тоже чувствует его через их связь, прохладное и успокаивающее.        Минхо думал, что все будет по-другому, но сейчас он хочет только одного — лежать и отдыхать в объятиях Джисона, укутавшись в надежное одеяло их связи. Когда он говорит об этом, Джисон прижимает его к себе и укладывается позади, прижимаясь носом к загривку Минхо, его рука перекинута через торс старшего, а ладонь поглаживает круглый живот. Минхо зевает и зарывается поглубже в одеяла, Джисон же говорит ему, что нужно поспать, а ужин они закажут, как только он проснется.        — Отдыхай, чаги, — голос Джисона теплый, губы мягко касаются кожи Минхо. — Я буду здесь, когда ты проснешься.        — Обещаешь?        Джисон смеется, и его веселье просачивается через связь, заставляя Минхо тоже смеяться.        — О, да. Уверен, теперь ты застрял со мной, хён.        Минхо не уверен, что ему удастся выразить вслух, насколько он рад этому, но он уверен, что Джисон в любом случае знает это.

🌠

       Минхо просыпается, задыхаясь, с бешено колотящимся сердцем. Джисон стоит рядом с кроватью, наклонившись к нему, словно собираясь разбудить Минхо или поцеловать его на прощание перед уходом на работу.        Прохладные пальцы убирают волосы со лба Минхо, пока он пытается успокоить свой пульс.        — Ты в порядке, чаги?        Минхо кивает, приподнимаясь на локте:        — Ага, — голос у него хриплый, вязкий после сна, и он чувствует, как пот проступает на задней части шеи. — Да, это был просто сон.        Он не собирается рассказывать Джисону, какого характера был этот сон, и ему остается только надеяться, что его запах останется неизменным. По выражению лица Джисона видно, что он обеспокоен больше, чем что-либо другое, и он наклоняется, чтобы поцеловать Минхо в лоб. Тот полушутя отпихивает его, говорит что-то о том, что ему нельзя опаздывать на работу, и беспокойство исчезает с лица Джисона, когда он наклоняется, чтобы снова поцеловать Минхо.        Как только он уходит, Минхо вновь опускается на матрас, прижимая ладонь к груди и заставляя себя расслабиться. Он бы с удовольствием поспал еще немного, но, зная свою удачу, ему наверняка приснится еще один непристойный сон о своем партнере, и тогда ему придется идти под холодный душ.        Минхо знает, что для недавно связавшего себя меткой и сильно беременного омеги нормально испытывать определенные… потребности, но кажется несправедливым, что он чувствует себя настолько неуправляемым, в то время как Джисон, похоже, не испытывает таких же проблем. Минхо иногда улавливает это в его запахе, чувствует отголоски собственных желаний через их связь, когда они обнимаются на диване или переплетаются между собой в постели, но руки Джисона никогда не гуляют по нему, и ему, похоже, не приходится бороться со своими инстинктами так, как это делает Минхо. Старший то и дело просыпается с ноющей пульсацией и смазкой на бедрах, а посреди дня просто отключается и начинает вспоминать ночь, когда они познакомились — руки Джисона на его коже, рот Джисона на нем, узел Джисона в его теле снова и снова. Такое ощущение, что его мозг не может сосредоточиться ни на чем другом больше нескольких минут, прежде чем снова начать дрейфовать по этим мыслям.        Это начинает действовать на него. Они связали себя меткой почти три недели назад, и Минхо в основном удавалось держать себя в руках; учитывая все обстоятельства, он был весьма впечатлен собой.        Поэтому неудивительно, что для того, чтобы подтолкнуть его к краю, требуется совсем немного.        В выходной день они решили пойти пообедать; Джисон тщательно метит его своим запахом, и уже одного этого достаточно, чтобы кровь Минхо забурлила.        Они заказывают стейк, потому что Минхо очень хочется красного мяса, и Джисон садится рядом с ним, прижимая Минхо ближе к себе, одной рукой поглаживая его поясницу или обхватывая бедро. Наверное, это должно успокаивать, но Минхо это доводит до исступления: кончики пальцев Джисона проникают под подол его футболки, и альфа сидит так близко, что все, что может чувствовать Минхо, — это его запах. Смотреть, как он ест, тоже не помогает: то, как Джисон облизывает губы после особенно большого куска стейка, заставляет Минхо неосознанно сжимать бедра.        Как только они приходят домой, Джисон включает фильм и тащит Минхо на диван, рассеянно проводя пальцами по волосам Минхо, скользит большим пальцем по ушной раковине и вниз по шее. Ему нравится прикасаться к месту укуса — Минхо думает, что он даже не осознает, что делает это, но он делает это постоянно, словно его пальцы притягиваются магнитом к отпечатку его зубов на коже Минхо — и когда он надавливает, Минхо вздыхает, не в силах остановить дрожь, пробегающую по позвоночнику, или вспышку желания, которую, как он знает, Джисон может почувствовать через их связь. Запах Джисона на миг вспыхивает, теплый, пряный и достаточно сильный, такой, что у Минхо начинает скапливаться слюна во рту, но он просто продолжает смотреть фильм, просто продолжает прикасаться к Минхо, слишком сладко, слишком нежно.        Однако Минхо не может расслабиться, и к моменту окончания фильма он становится беспокойным, вертлявым, внутри его гложет жажда чего-то совсем иного, нежели красного мяса.        Джисон говорит что-то о тренировке, и Минхо, извинившись, уходит в душ, потому что он достаточно хорошо знает себя, чтобы понять, что зрелище, как Джисон поднимает тяжести, определенно его не успокоит.        Душ помогает отвлечься: Минхо обматывает полотенце вокруг себя и приступает к уходу за кожей, надеясь, что к тому времени, как он со всем справится, Джисон уже закончит потеть и пыхтеть, и он сможет пережить остаток вечера.        Нанеся достаточное количество увлажняющего крема и сыворотки, Минхо тянется за эссенцией для волос, но вспоминает, что флакон пуст: на днях он заказал новый, и коробка осталась лежать на кухонном столе. Недолго думая, он отправляется за ней, но его тормозит Джисон, отжимающийся на полу посреди гостиной.        Он не собирался материться под нос, не собирался терять контроль над своим запахом, но квартиру заливает запах клубники и амбры, липкого коричневого сахара, такой упоительно сладкий. Джисон падает на живот и переворачивается на бок, широко раскрыв глаза. Он покрыт каплями пота, без футболки, в одних спортивных шортах; он тяжело дышит из-за тренировки, а его кожа раскраснелась.        — Чаги? Что…        Минхо срывается.        Хотя он уже не может двигаться так быстро, как раньше, ему требуется всего несколько шагов, чтобы пересечь комнату, опуститься на колени и перевернуть Джисона на спину, после чего забраться на него сверху. Джисон издает сдавленный звук, переходящий в стон, когда Минхо наклоняется и целует его. Это не так просто сделать, учитывая наличие живота, но он справляется достаточно хорошо, одной рукой опираясь на ковер для устойчивости, а другой вцепившись в волосы Джисона. Он прикусывает нижнюю губу альфы, оттягивает ее зубами и слышит, как тот хнычет; он покрывает поцелуями челюсть Джисона, тянет его за волосы, чтобы придать ему нужное положение, и с рычанием впивается зубами в горло.        Джисон обхватывает бедра Минхо, тянется к полотенцу, завязанному на его талии, а потом останавливает себя.        — Минхо… Минхо, подожди, что…        Минхо отстраняется от синяка, который он оставил на коже Джисона, и садится так, чтобы самому разобраться с полотенцем, он тянет за него, до тех пор пока не снимает его и не отбрасывает в сторону. Он уже течет, и глаза Джисона темнеют от запаха смазки. Желание сквозит через их связь, раскаленное добела, зацикленное, усиливаясь до предела, пока Минхо не начинает задыхаться, теряя способность мыслить.        — Джисон-а… ёбо, пожалуйста, — Джисон сжимает бедра Минхо, но больше ничего не делает, вообще не двигается, и Минхо снова рычит, потираясь бедрами и впиваясь в плечи Джисона. — Пожалуйста, прикоснись ко мне, Джисон, я так ждал тебя, но не могу… не могу больше ждать…        Джисон тяжело сглатывает:        — Я не хочу причинить тебе боль, Минхо.        — Ты не причинишь, — говорит Минхо, и слова сами собой вырываются из его уст, — Не причинишь, обещаю.        Он откидывается назад, тянется к поясу шорт Джисона, но тот останавливает его, хватая за запястья достаточно крепко, чтобы удержать на месте. Осторожно. Все еще очень осторожно.        — Альфа, — Минхо знает, что это грязная игра, но он все равно делает это, снова двигая бедрами, отпуская тот слабый контроль, который он сохранил над своим запахом и своей стороной связи, позволяя Джисону полностью ощутить, как сильно он этого хочет. Бедра Джисона дергаются, и он упирается твердым членом в задницу Минхо, а омега тянет свою руку на себя, пока тот не сдается и не отпускает его. Он проникает пальцами в шорты Джисона, впивается ногтями в его живот и обхватывает рукой его член. — Я так долго ждал этого, альфа… Ждал, когда ты пометишь меня, используешь, сделаешь меня своим…        Джисон хнычет, дергает бедрами, толкаясь в кулак Минхо.        — Ты не… ты не представляешь, что ты делаешь со мной, чаги. Ты не п-представляешь, как сильно я хочу тебя все время, как с-сложно контролировать себя рядом с тобой.        Минхо сжимает зубы и проводит большим пальцем по головке члена Джисона:        — Тогда покажи мне.        — Я не хочу делать тебе больно, — повторяет Джисон, сжимая руки в кулаки на боках. —Блядь, Минхо…        Минхо отпускает член Джисона, не в силах сдержать улыбку, когда тот хнычет от потери. Он вновь тянет за пояс шорт Джисона, щелкая резинкой по его коже.        — Помнишь ту ночь, когда мы познакомились, ёбо? Ты перегнул меня через этот диван и довел до слез, потом отнес в постель и трижды трахнул меня с узлом. Ты сделал мне тогда больно? Ты не сделаешь мне больно, альфа, это безопасно… Мы знаем, что это безопасно, так что, пожалуйста, просто прикоснись ко мне, пока я не свихнулся.        Джисон медленно поднимает руку, обхватывая пальцами бедро Минхо и спускаясь ниже, между его ног. Он прижимает кончик пальца к головке члена Минхо и издает сдавленный звук, когда бедра Минхо подаются вперед. Омега прикусывает губу так сильно, что боится, как бы не повредить кожу, и старается не шевелиться, когда прикосновения Джисона опускаются ниже, когда он скользит пальцами по смазке на коже Минхо и проникает внутрь, задыхаясь так, будто это его ласкают. Даже от одного пальца звук получается непристойным — Минхо течет, словно в течке, и стыд, который обжигает его лицо и шею от того, как сильно с него капает, только разжигает желание внутри него.        Джисон вводит второй палец в Минхо, с сияющими глазами повторяя его имя, как молитву.        Минхо проводит рукой по животу младшего, надавливает ладонью на его член под скользкой тканью шорт.        — Альфа. Пожалуйста, позволь мне… можно мне…        Джисон кивает, его голос дрожит, когда ему удается произнести:        — Да.        Уставший ждать Минхо, не теряя времени, приспускает шорты Джисона настолько, чтобы те не мешали. Он поднимается на колени, не успевая огорчиться из-за отсутствия пальцев Джисона внутри своего тела, и одним плавным движением опускается на его член.        Это именно то, что он так долго ждал, то, в чем он так нуждался. Он чувствует тепло во всем теле, удовлетворение. Наполненность. Теперь в его голове прояснилось, и только Джисон ерзает, тяжело дыша, его руки дергаются на бедрах Минхо, словно он не знает, что делать — словно они поменялись местами, словно теперь он поглощен своими инстинктами.        Минхо приподнимается совсем чуть-чуть и опускается обратно так медленно, как только может. Джисон охает, его глаза широко раскрыты и слезятся.        — Чаги, ёбо… пожалуйста.        Внезапно Минхо становится любопытно, до какого отчаяния он может довести Джисона, как сильно он может заставить его умолять, заставить его плакать.        Мучения его альфы придется отложить на потом, как бы весело это ни было. Он слишком долго был в отчаянии, чтобы заниматься этим прямо сейчас.        Он не может двигаться так, как раньше, но это не страшно — он позволяет гравитации сделать большую часть работы за него, и ему не нужно двигаться быстро, чтобы испытывать удовольствие, заставляя Джисона стонать и толкаться навстречу ему. А когда он устает, а его бедра ноют, он скатывается с Джисона и перебирается на диван, при этом альфа следует за ним, потому что этого хочет Минхо, а единственное, чего хочет Джисон, — сделать так, чтобы Минхо было хорошо. Он продолжает говорить это низким голосом, прижимаясь к спине старшего и проводя руками по его груди, животу, бедрам.        — Просто хочу, чтобы тебе было хорошо, чаги.        Он трется о задницу Минхо, оставляя засос на метке, его пальцы задевают соски Минхо, и тот выгибается под ним, выкрикивая имя Джисона. Младший зажимает сосок между пальцами и тянет, направляя свои бедра так, что его член скользит по влажному, пульсирующему входу Минхо, и кусает его за плечо.        — Мне очень хорошо, — выдыхает Минхо, — Ты всегда делаешь мне так хорошо.        Когда Джисон наконец снова входит в него, Минхо опускает голову на диван и позволяет удовольствию накатывать на него волнами, с каждым толчком оказываясь все выше и выше, ближе к краю. Джисон держит его крепко, трахает медленно и уверенно, пока не начинает формироваться узел, пока он не начинает цепляться за дырочку при каждом толчке.        Минхо цепляется пальцами за диван, откидывает голову назад и стонет:        — Давай, альфа.        Джисон хрипит, напрягая бедра:        — Ты уверен?        — Да, — Минхо выгибает спину так сильно, как только может, и толкается назад навстречу узлу Джисона. — Я могу принять его, Джисон-а, мне это нужно. Нужен ты.        Джисон давал ему все, в чем Минхо когда-либо нуждался. И это не исключение.        В комнате беспорядок, который нужно убрать, ковер и диван измазаны смазкой и спермой; им обоим отчаянно нужен душ. Может быть, Минхо удастся убедить Джисона отнести его в ванну.        Однако сейчас они все еще крепко соединены друг с другом, и Минхо настолько измотан, что не пытается слишком сопротивляться, оставаясь лежать на диване в тепле прижатого к его спине Джисона.        — Джисон-а…        Тот ворчит, утыкаясь носом в челюсть Минхо. Его рука обхватывает живот омеги.        Минхо вздыхает, переносит свой вес так, чтобы накрыть своей ладонью руку Джисона и переплести их пальцы.        — Нам нужно принять ванну, ёбо.        — Я вычищу тебя своим ртом, — бормочет Джисон, еще глубже вжимаясь в изгиб его шеи. — Ты такой вкусный, хён, я так сильно скучал по этому.        Минхо дрожит от этого обещания, сжимая руку Джисона.        — Думаю, тогда все в порядке.        Альфа выдыхает смешок:        — Да?        Минхо кивает, откидываясь на диванную подушку:        — Да. Твой рот, потом настоящая ванна, а потом ужин.        Он чувствует улыбку Джисона на своей коже.        — Все, что захочешь, малыш. Все, что захочешь.        Потребовалось восемь с половиной месяцев, чтобы оказаться здесь. Минхо полагает, что сможет подождать еще несколько минут, чтобы получить желаемое.

🌠

       Когда у Минхо отходят воды, они по-прежнему не определились с именем.        Родители Джисона, конечно же, хотят, чтобы имя было традиционным, чтобы сочеталось с именем Джисона и его отца, и его деда, и…        Минхо как-то все равно, но Джисон без особого энтузиазма относится к этой идее, поэтому Минхо с радостью поддерживает его в этом решении. Имя ребенка, в любом случае, не являлось частью договора, и Минхо достаточно узнал о родителях Джисона, чтобы понимать, что на самом деле им неважно, как назовут малыша.        Джисон — единственный, кто переживает из-за отсутствия имени, когда у Минхо начинается активная фаза родов после практически двенадцати часов непрерывных попыток занять максимально удобное положение; Минхо слишком занят тем, что пытается не кричать во время каждой схватки, чтобы беспокоиться об этом. Рано или поздно они дадут ему имя, вряд ли они позволят ему навсегда остаться безымянным. Оно придет со временем, как пришло и все остальное.        В больницу они добираются без происшествий, и врач Минхо появляется практически сразу после того, как персонал размещает их в палате, он осматривает Минхо, проверяет его показатели и ход родов. Минхо с трудом понимает практически все его слова, кроме того, что все хорошо и что он вернется, когда придет время; боль такая же ужасная, как и предполагал Минхо, она затмевает почти все вокруг, но в промежутках между схватками Джисон дает ему кусочки льда, убирает волосы с его лица и говорит, как хорошо он справляется, напоминая, что результат стоит того.        Результат будет того стоить, Минхо знает это наверняка. Как бы болезненно это ни было, но ради встречи с сыном, ради того, чтобы он появился на свет, стоит потерпеть.        Время в активной фазе родов течет странно: он не может сказать точно, прошли минуты или часы, не имеет ни малейшего представления о том, сколько времени он здесь находится. Единственное, что его держит в сознании, — это запах Джисона, и он цепляется за него, стараясь изо всех сил слушать медсестер и врача и следовать их указаниям, когда приходит время тужиться. Это больно, неописуемое чувство давления, но он тужится и продолжает тужиться, даже когда мир вокруг него расплывается и теряет четкость. Он цепляется за Джисона, как за спасательный круг, и, делая судорожный вдох, тужится вновь…        Все обретает четкость, как только он впервые слышит плач их сына, когда доктор кладет его на грудь Минхо. Его маленькое личико сморщено и кривится от недовольства, а сам он весь красный, но он самое прекрасное создание, которое Минхо когда-либо видел.        Его идеальное яблоко.        Минхо словно в бреду, он смотрит на своего сына с благоговением и совершенно не понимает, что происходит.        Врачи и медсестры продолжают возиться вокруг них; кто-то забирает ребенка из рук Минхо, напоминая ему, что еще нужно родить плаценту. Джисон плачет, когда Минхо поднимает на него глаза, его подбородок подрагивает, и Минхо протягивает слабую руку, желая вытереть слезы. Джисон ловит ее, переплетает их пальцы и наклоняется, чтобы поцеловать потный лоб Минхо.        — У него твои щеки.        Он не уверен, что у него получилось произнести это вслух, пока Джисон не начинает смеяться, всхлипывая.        — У него твой нос. Он идеальный, Минхо-я.        Минхо снова теряет счет времени: он рожает плаценту, и это оказывается гораздо легче, чем сами роды, а потом кто-то приносит ему что-то попить и говорит, что его мать в комнате ожидания, как только он будет готов принять посетителей.        Приносят ребенка — на этот раз завернутого в бледно-зеленое одеяльце — и передают его на руки Минхо. У него и впрямь нос Минхо, да еще и с крохотной родинкой на том же самом месте, хотя у малыша он гораздо симпатичнее, по крайней мере, по мнению Минхо. Его рост — пятьдесят сантиметров, на голове — пушок темных волос; у него десять идеальных пальцев на руках и десять идеальных на ногах, и Минхо никогда в жизни не гордился чем-либо сильнее.        Позднее Джисон вновь заговорил о его имени.        Ребенок лежит в люльке на колесиках, которую привезли медсестры; сам Минхо еще в полудреме, он только-только проснулся, так как одна из медсестер принесла ему поднос с едой: суп, рис, кимчи, стакан сока.        Минхо ест столько, сколько может, и смотрит, как Джисон наблюдает за их сыном. У него было девять месяцев чтобы подготовиться к этому, но почему-то это зрелище все равно выбивает его из колеи, заставляя сердце болеть так, что кажется, будто оно распирает грудную клетку.        Закончив есть, он подталкивает столик с подносом к креслу Джисона.        — Ты голоден?        Джисон качает головой.        — Твоя мама была с тобой, пока ты дремал, так что я смог сходить поесть в кафетерий. Ччигэне такое вкусное, как у тебя.        — Миёккук тоже не так хорош, как у тебя.        — Не ври, хён.        Минхо немного сдвигается, поворачиваясь, чтобы лучше видеть Джисона и ребенка, пусть и с болью во всем теле.        — Я не вру, чаги. Как он?        Ребенок немного шевелится, ерзает, будто ему неспокойно, и Джисон берет его на руки, бережно прижимает к груди, тихонько приговаривая что-то себе под нос. Через мгновение он встает и присаживается на край кровати Минхо.        — Я придумал имя.        Минхо протягивает руку, чтобы провести кончиком пальца по макушке малыша, по крошечному ушку и круглой щечке.        — Оно такое же слащавое, как Бёль?        Джисон слегка краснеет, но все равно продолжает улыбаться:        — Возможно, даже хуже. Ты можешь сказать, если тебе не понравится…        — Непременно.        Джисон хмыкает:        —Тебе понравится, или ты скажешь мне, если не понравится?        Минхо улыбается:        — И то, и другое.        Ребенок издает тихий звук, и Джисон покачивает его, пока он не успокаивается.        — Давай, Джисон-а, ему нужно имя. Если ты сам его придумал, я уверен, что оно мне понравится.        Джисон на мгновение опускает взгляд на их сына и вновь смотрит на Минхо.        — Что ты скажешь о Хёну?        Красивое имя, но Минхо слишком измотан, чтобы анализировать все возможные значения в своей голове.        — Хёну как…        — Хён, — подсказывает Джисон, — Как проявление. У — как божественное вмешательство.        Это идеально… идеальное имя для идеального ребенка… Но Минхо не может удержаться от поддразнивания:        — Это так слащаво, Джисон-а.        — Не смейся надо мной, когда ты единственный, кто плачет, хён.        — Я не…        Джисон проводит подушечкой большого пальца под одним глазом Минхо, затем под другим; хотя он слегка самодовольно улыбается, его глаза тоже кажутся немного влажными, будто не только Минхо плачет.        Хёну. Их божественное вмешательство. Ему определенно подходит.        — Мне нравится, — заключает Минхо через мгновение, и они оба смотрят на сына. Одна из его маленьких ручек высвободилась из пеленки, и Минхо прижимает кончик своего пальца к ладошке малыша, стараясь не заплакать сильнее, когда его крошечные пальчики обхватывают палец Минхо. — Хёну.        Минхо смотрит на своего сына, смотрит на своего мужа — свою пару. На свою маленькую семью. Прошло меньше года, а столько всего изменилось. Все изменилось.        (Феликс не даст и слова сказать, когда узнает имя ребенка. И Минхо это устраивает; мириться с самодовольным Ли Феликсом вполне стоит того, если это означает, что Минхо будет счастлив со своей парой и их малышом.        И может быть…        Может быть, истинность — это не просто бабушкины сказки).

✨