Чувствовать — видеть

Цзяоцю ничего не видит.       Ни сейчас, ни спустя час, ни на следующий день. Боль сковывает движения, грудь неприятно тянет, будто токсин всё еще пульсирует в крови, а ноги почти не слушаются. Но он добровольно уходит из клиники юной, невероятно талантливой целительницы видьядхара мисс Байлу, потому что иначе не может. Продолжать жалеть себя было бы настолько же мерзким и опротивевшим, как и глупо оказаться в плену у Хулэя. И на сегодняшний день лимит этих жалких проступков подходил к своему логическому завершению. Цзяоцю уходит, по памяти вспоминая дорогу к причалу, чуть не навернувшись с лестницы. Ноги помнят, уши помнят, солоноватый запах прибоя веет издали, направляет, помогает не запутаться в обострившихся ощущениях. Слышит за собой чьи-то обеспокоенные, легкие шаги, но тихий, неразборчивый голос Линши заставляет преследователя остановиться. Слух усугубляется, и механические взмахи робоптах, курсирующих по торговым маршрутам, слегка нервируют. Город, вопреки надвигающемуся настоящему празднеству тих, будто бы вместе с ним оплакивает павших.       Цзяоцю проводит кончиками пальцев по открытым глазам — сухие. Он пытается смириться, ведь так было правильно. Он ведь до последнего думал, что не выживет и, теперь, потерять зрение не кажется такой уж большой платой. Но нужна ли она миру? Маленькая целительница попыталась его утешить, что после реабилитации он сможет продолжить заниматься любимым делом, просто потребуется подмастерье, хотя «с вашими то навыками, вы сможете и сам». Цзяоцю пытается наивно верить.       Он спрашивает Фэйсяо об алой луне и чувствует облегчение впервые за долгое время. По голосу слышит — скорбит. Злится, возможно на себя. Если бы он мог видеть её лицо, то она бы точно хмурилась, а прищур бы был точно такой же сосредоточенный, как и во время охоты. Следом подходит Моцзэ, так же беззвучно, крадучись. Облегченные сапоги трутся о мостовую, не поднимая и пылинки, не издавая ни шороха, не вздымая ветряные потоки ввысь. В голосе звучит еле прослеживаемая хрипотца, но Цзяоцю замечает. Моцзэ первоклассный ассасин, первоклассный убийца, но одолеть монстра и его щенков в одиночку даже ему не по силам. Фэйсяо говорит о мести, Моцзэ молча поддерживает. «Око за око, зуб за зуб.» «И в сто раз больше.»       Шум прибоя успокаивает, и в какой-то мере не видеть — хорошо. Цзяоцю за жизнь узрел достаточно чужой боли, смертельных ран, потерь, отчаяния и мёртвых тел тех, кто еще вчера возвращались с поля боя за его исцелением. Наставник говорил о Фэйсяо, как о его собственном воскрешении. Цзяоцю, кажется, только сейчас начинает понимать. Фэйсяо не может вернуть ему зрение, но на то время, что он сопровождал её в пути, на поле битвы и на дипломатических выездах, кои на Яоцине случались в несколько реже из-за военного положения, он вновь чувствовал себя чуть-чуть более живым. В генерале кипит сила, которая ощущается даже в воздухе, а сейчас она достигает своего пика — даже похоже на Хулэя, но приятнее и безопаснее. От борисинца пахло ужасом — доселе Цзяоцю не знал, что ужас, в принципе, может пахнуть — и дело было не только в токсинах. Алая луна, что теперь пульсировала у Фэйсяо в груди, источала зловещую ауру, и находясь рядом с Хулэем достаточное время, Цзяоцю научился с этим мириться. Но генерал, кажется, приручила её, как приручила и Хулэя. Цзяоцю лишь усмехается, вслушиваясь в чужое, поменявшее тембр сердцебиение.       Фэйсяо, вопреки всем предрассудкам, на ощупь гладкая, с почти что нежной кожей, отвердевшей лишь на руках в шершавые потертости, особенно жесткие на ладонях; там где генерал Соколиная Мощь держит свою излюбленную секиру. Цзяоцю позволяет себе больше, Фэйсяо не возражает, лишь вздыхает как-то громко, как-то неправильно и тоскливо.       Моцзэ же неотесанный и небритый. Легкая щетина ощущается под пальцами как топорные волосья расчески. Ведя выше, зарываясь в волосы и проводя по вискам, он чувствует, как они мягко огибают руку — Моцзэ всегда следит за собой. Цзяоцю с иронией вспоминает его скрупулёзность и одержимость порядком. Слишком ласковые руки для залитого по уши в крови разведчика. Теневой страж Яоцина, что следовал за генералом лишь для того, чтобы убить её. Со временем это превратилось в привычку, в забавную для обоих игру — оба знали, Фэйсяо недосягаема. Между ними было то самое хрупкое абсолютное доверие, подкрепленное клятвой. Цзяоцю же знает Моцзэ другим, уставшим от долга, одиноким и не до конца выбравшимся из своего детства. И Цзяоцю чувствует неуместную ответственность перед ним, зная парнишку чуть ли не с подросткового возраста. Но Моцзэ уже совсем не ребёнок, а равный, строгий к себе и окружающим, способный осадить даже Фэйсяо. Всегда молчит, даже когда боль невыносима, даже когда руки содраны, и от кожи остается лишь название. Вправляя ему вывих, Цзяоцю причитает подобно старому зануде, а Моцзэ лишь скалится, сжимает зубы до выступившей жилки на виске. Он аккуратен, но удача не всегда на его стороне — а Цзяоцю — да.       Уши Фэйсяо инстинктивно шевелятся под чужими касаниями, металлическая серьга холодит. В отличие от него её мех гуще и жестче. Отличает рядом непривычно громкое дыхание Моцзэ; кажется, он специально издает больше звуков. Эти поблажки греют душу и задевают гордость. Цзяоцю слушает, как шелестит одежда, как кожа касается кожи, как рот расплывается в натянутой, полусонной улыбке. Фэйсяо аккуратно хлопает его по плечу по касательной, сильно медленней чем обычно, сначала касаясь нижней частью ладони, но Цзяоцю все равно вздрагивает и слышит вздох.       Моцзэ ходит за ним по пятам оставшиеся несколько дней, как за дедулей, что одной ногой уже в могиле. Вина гложет. Цзяоцю не слышит его, не чует, но точно знает, что его фигура скрывается в тени ближайшего здания в десяти шагах. Он захаживает к Линше и Байлу, выражая, наконец, более стоящую благодарность за чудо, вернувшее его с того света. С такими ранами не выживают, и как лекарь он это знал лучше всех. Цзяоцю даже не уверен, что помнит, как Моцзе и тот парнишка с экспресса тащили его в лазарет. Девочка-дракон наделена великим даром, спасшим его и, наверняка, уже более тысячи солдат и простых обывателей; столь юна и уже столь ценна. Линша прощается формально, но в её голосе звучит уважение и благодарность. Байлу же очаровательно ругается на нарушение режима. Цзяоцю лишь смеется и хочет потрепать малышку по голове, но сдерживается, боясь угодить девочке в глаз. Всё-таки спотыкается и только вовремя попавшееся под руку перила спасает от падения. Здешние уровни столь запутаны и незнакомы, что он с трудом ориентируется, надеясь, что если он потеряется, то какой-нибудь неравнодушный добросовестный гражданин обязательно проводит его обратно. Цзяоцю чувствует что-то острое и дергается, шагая назад, вновь оступаясь. Когтистая хватка усиливается, удерживая на месте. Волчьи морды замаячили в подсознании, и захотелось инстинктивно вырваться и убежать, но он замирает и оборачивается в ту сторону, где по ощущениям стоял Моцзэ. — Это я. — Волки убегают, Цзяоцю визуализирует товарища.       Фэйсяо пропадает на встречах с генералами, обсуждает дальнейшие планы и конечные цели; Цзяоцю считает, что общение с мудрейшим Хуайянем идёт ей только на пользу, поэтому только поощряет их деловые переговоры. Он искренне верит, что сейчас верхушкам нужно быть сплочённее чем когда-либо, пусть он и сомневался в верности Божественного предвидения, Цзинь Юаня, по прибытии на Лофу. Но генерал не только развеял сомнения насчет причастности к возрождению древа, но и проявил уместную сдержанность и неоценимый вклад в разрешении ситуации со вторжением. По пути к их временному жилищу, которое он запомнил по необычно фактурному фасаду, его окликает звонкий женский голос. Март 7, безымянная, что тренировалась у Яньциня и Юньли, бодро топала по направлению к нему, отбивая по плитке своими каблучками. Она трындит даже больше него, её голос теперь играет совершенно по-новому; в ней тоже кипит жизнь. Она ему, нравится, пожалуй: бойкая, добрая, справедливая, в меру наивная и с душой нараспашку. Март, кажется, даже не замечает изменения в Цзяоцю и убегает прочь, сфотографировавшись на прощание.       Оживленные улицы он избегает. Слишком много ориентиров, слишком просто заплутать или в кого-то воткнуться. Моцзэ вновь появляется рядом, выныривая из неоткуда. — Можешь держать меня за руку. — Шум впереди громче. Наверное, он вышел к переулку ауруматонов. Мужские, женские, детские голоса слились в один сплошной гул. — Не стоит. Вернемся. — Цзяоцю разворачивается. — Или ты голоден? Если это так, то с радостью составлю тебе компанию. — Иронично. Моцзэ издает неопределенный звук, похожий на хмыканье, а затем когти вновь касаются локтя, уже невесомо, бережно. — Ох, правда проголодался? Что ж, тогда придется тебе немножко побыть моим путеводителем.       Хоть Цзяоцю и говорит это, но сам улавливает самые малейшие колебания запахов воздухе и, даже не глядя, прокладывает маршрут к нужному ларьку. Моцзэ лишь помогает лавировать между курсирующими парочками, семьями и одинокими горожанами, вышедшими на обеденный перерыв. Чувствует остринку и нотки говядины, душа тянет туда, но здравый рассудок заворачивает в лавчонку тетки Каланчи. Они сразу сцепляются языками, и хоть женщина ничего не смыслит в медицине, поговорить со знатоком поварского дела показалось очень приятным и даже успокаивающим. Зацепившись о ножку стула, он присаживается. Моцзэ, судя по деревянному скрежету, садится справа. Молчит. Вновь дышит специально громко. — Ты не обязан ходить за мной. — Это приказ. — Врёт. — У меня пропало зрение, но не слух, Моцзэ. — Цзяоцю понимает, что до сих пор чудом не потерялся, но обременять этим итак обремененного заботами товарища не хотелось. Моцзэ не отвечает, дышит, стучит железякой по столу.       Едят в тишине.       Цзяоцю готовит впервые спустя неделю. Дома он не врезается в мебель, ловко лавирует между интерьером, взмахивая хвостом для амортизации. Ножом орудует так же ловко, как и палочками, и на все уговоры отказаться от использования заточенных приборов отвечает сдержанным холодом. Своя кухня пахла по-родному и дышалось здесь легче — левее полка с палочками, стеллаж с резаками, а вот тут, где столешница потерта и потеряла краску чуть сзади стоит любимый котел. Цзяоцю нарезает траву и напевает старую мелодию, что ему пели в детстве. Методичные движения вводят в экзотического вида транс, позволяют выпасть из реальности на час-другой и прекратить думать. Ведет ухом, заслышав шорох за спиной. Нет, не шорох — шаги. — Ты специально или я уже научился? Что-то случилось? — Нет. — Моцзэ, привычный общаться жестами, невольно переучивался и проговаривал то, что раньше бы показал кивком головы, вслух.       Цзяоцю готовит для Моцзэ. Тот неразборчив и поглощает всё, что дадут, лишь бы силы были. Только живность есть не любит, считает это негигиеничным и мерзким. Чистит руки, как прилежный мальчик, перед каждым приемом пищи, садится, нарочито шумно, щелкает палочками. Моцзэ растворяется в ночной тишине так просто, что иногда стынет в жилах. Цзяоцю боится, что начнет забывать их лица. Уже сейчас образы в голове начинают размываться во что-то абстрактное, похожее на реальность, но обезличенное. У Моцзэ тёмно-синяя рабочая одежда, красный подклад, серые волосы, зачесанные вправо и такие же обесцвеченные, серые глаза. Фэйсяо яркая, светлая, боевой камзол белый с победными нашивками, белоснежные волосы, белоснежные уши. У обоих тело в шрамах, Фэйсяо была серьезно ранена минимум трижды, и это не считая их знакомства. Моцзэ и того хуже, уродливые рубцы опоясывают левое предплечье и живот. Он помнит, и от души отлегает. А себя помнить было необязательно.       Фэйсяо приходит ранним утром и помогает заплести косу. Цзяоцю и сам бы справился, но генеральша настаивает. Перебирает волосы в руках и говорит что-то о чайной церемонии в одном из десятков павильонов. У неё не бывает выходных, но она позволяет себе минутные поблажки после утренних тренировок, только лишь заходя к своему целителю. От нее всегда пахнет растительностью, иногда потом и влагой. Ей действительно становится лучше, и волк внутри затихает, полностью подчиняясь. Цзяоцю искренне надеется, что это навсегда.       У Моцзэ холодные руки. Вплывает в комнату, как только за генералом закрывается дверь. Цзяоцю не слышит, не чувствует, не чует его, но протягивает руку вперед и, не прогадывая, касается чужого лица. Как ритуал ведет вверх, по кругу взлохмачивает брови. Иногда ему кажется, особенно вскакивая по утрам от таких же абстрактных, как и его теперешние фантазии, снов, что его больше не существует. Что теперь он окунается в небытие, в ничто, во вселенскую бесконечность; и вокруг него теперь всё и ничего одновременно. Местный целитель из комиссии по алхимии называет это классической адаптацией мозга под изменения — Цзяоцю и сам это знает. Моцзэ не умеет читать мысли и людей, но чувствует Цзяоцю и проводит ему рельс в настоящее. Обнимает, молчит. Цзяоцю усмехается, кладя подбородок на чужое плечо. Тепло и вполне реально. И пока что этого достаточно.