Воедино

             Дилюк открыл окно — оно поддалось не сразу, с недовольным скрипом, но все-таки отворилось. В кабинет чёрной кошкой запрыгнула ночь, зашелестела бумагами, поигралась с кончиками его волос и уснула на диване, потоптавшись на скинутом впопыхах плаще. Пахло от неё дымом костров, жженой мятой и цветами. Дилюк втянул в себя воздух, постарался определить все до последней нотки. Поежился — скорее по привычке, нежели от сквозняка — с глазом бога он давно забыл, что такое холод.              Но почему-то сейчас именно он хрустел внутри, ломался на мелкую ледяную крошку.              Весь город, всегда шумный даже ночью, был погружён в тишину. Дилюк забрался на подоконник, прислонился затылком к раме. Если прислушаться, то можно было уловить далекие звуки песен, лир и гитар, что играли сейчас в Шепчущем лесу. Можно было увидеть всполохи огней, вырывающиеся в небо снопы искр. Услышать смех.              Мондштадт любил праздники, а праздники любили Мондштадт. И отмечались они всегда с размахом, удалью, так, будто бы завтра никогда не наступит, и нужно успеть прожить новую жизнь за эти часы. Праздник Венков, как называли его в простонародье, давно забыв настоящее название, был старым — говорили, что остался он ещё с тех времён, когда даже Декарабиан не взглянул ещё на эти земли и не захотел сделать их своими. Но традиции сохранялись в хрупкой людской памяти, передавались с песнями, балладами, звенели каплями росы на цветочных лепестках. Многие вещи нашли своё забвение за эти годы, но все также горели в ночи костры, и звучал смех, и кто-то плёл венок, вкладывая в узелки своё сердце, и пускал его по воде — в надежде, что выловит его тот самый, важный, единственный.              Дилюк нахмурился, прикусил губу от обиды, подтянул колени и положил на них голову: рядом не было никого перед кем стоило бы сохранять лицо. Он так ждал этого дня! Так хотел…              Первый свой Праздник Венков он помнил смутно. Слишком уж мал тогда был. Крохи воспоминаний, как светляки во тьме: сладкий запах молодых яблок, окунутых в карамель, шелест юбок, свист стрел, топот каблучков на примятой траве. Шипение костров, что тянули к нему свои языки. Рассыпанные по темному небу звезды. Тени людей, высвечивающиеся на воде, тёплая рука Аделинды, которая водила его от прилавка к прилавку и покупала вкусности и лошадок, сплетённых из прошлогодней крапивы. Странное ощущение чуда, когда сотни венков со свечами по центру, удалялись от берегов — и толпа с гиканьем бежала за ними. То, как он почти уснул, прислонившись к мягкой и шершавой юбке, а Аделинда гладила его по голове, взяли на руки и несла домой, напевая песню без слов и смысла. Пустота огромного дома и холод кровати, и одиночество, слишком большое для детского сердца, такое огромное, что Дилюк даже не подозревал, что оно — есть, пока не стало вдруг по-другому.              Десять лет прошли слепым дождем, утекли солнечным светом, растаяли снежинками на руках. Он ждал этого праздника многие месяцы, зачеркивал дни в вымышленном календаре, думал, надеялся, как нежна и прекрасна будет эта ночь, как теперь он будет там — не один.              Можно будет исподволь, случайно коснуться чужих пальцев, запнуться о корень дерева в темноте, схватиться за подставленный локоть, услышать, как расцветает на губах фиалковый смех, шутливо распекающий его за неловкость, гулять по тропинкам, смотреть, как пляшет древнее пламя на темном меду кожи, завидовать ему, залезть на высокое дерево с коробочкой редисовых шариков и бочонком вишнёвого сидра, пить его сладость, разделяя на двоих хотя бы это. Хотя бы это. Спрятаться в ложбинке, укрытый листьями ото всех: и людей, и неба, и древних традиций.              Вчера Джинн спросила, будут ли они пускать по воде венки. Кэйа рассмеялся «ещё бы!», а Дилюк кивнул, не говоря ни да, ни нет. Ему не было смысла срывать цветы, делать из них корону, какой в этом смысл, если ты уже выбрал, нашел единственно-важное. Какой в этом смысл: сплети Дилюк хоть сотни венков, счастья он этим не обретёт.              Если ты полюбил того, кого любить нельзя — какой в этом смысл?              Вот и оставалось, что радоваться маленьким пятнышкам счастья: просто быть рядом и провести этот праздник вдвоём.              Они, Кэйа, Джинн и Дилюк, загодя выбили себе выходные: чтобы веселиться и ни о чем не переживать. Впрочем, почти всех рыцарей и так отпустили на волю: коли город пуст, то зачем попусту гонять людей? Тем более, даже в штатском, они могли поддерживать порядок на празднике одним своим присутствием. Потому, когда небо стало цвета сумрачной лаванды, они наспех перекусили лунным пирогом в «Хорошем охотнике» и двинулись в путь. Задержались поболтать с Вагнером: тот как раз ковал мечи для следующего вступительного экзамена — всякие торжества он предпочитал проводить у себя в кузнице.              Если бы не эта заминка, думал сейчас Дилюк, успели бы они уйти? Получилось бы?              — Дилюк! — послышалось сзади. Герта спешила к ним, перепрыгивая ступени, — Как хорошо, что я тебя поймала! Помню, что ты сегодня выходной, но можешь подежурить в штабе? Гил подвернул ногу и похромал в собор. Не знаю, когда он вернётся. А больше я никого не нашла… Ты ведь знаешь, что по кодексу в ордене всегда должен дежурить кто-то высокого ранга. Можешь? Потом обязательно дадим тебе несколько дней отпуска, обещаю!              Сердце у него упало. Пленительная свобода была так близко — лишь пройти с десяток шагов по мосту. День, которого он ждал так долго. Пора было привыкнуть, что нельзя так сильно чего-то желать — и его тихий вечер среди леса, дыма и чужих возможностей выскользнул и разбился.              Кэйа качнулся, встал рядом, будто бы преграждая путь.              — Не соглашайся! — горячечно зашептал он в ухо, — Дилюк! Уверен, Гилберт сразу после перевязки поскачет на попойку, я слышал, как они обсуждали это сегодня. Он просто не хочет дежурить. Не соглашайся, ты ведь так этого хотел!              Хотел, да.              Очень хотел.              Но Дилюк был уверен: не согласись он, злые языки быстро разнесут сплетню по ордену. Самоуверенный выскочка, что не пожелал прийти на помощь своему товарищу. Слух этот подхватят на свои крылья безразличные мельницы, и отец узнает об этом и спросит, скрывая своё разочарование под легкой усмешкой: «почему?»              Он не мог отказаться.              — Хорошо, — кивнул Дилюк Герте и обернулся к друзьям, улыбнулся так беззаботно, как мог: — тогда я возвращаюсь. Как раз осталось несколько отчётов, которые я хотел посмотреть. Повеселитесь там!              Джинн, слишком хорошо понимавшая его ситуацию, вздохнула, расправила плечи и шутливо отдала честь.              — Принесём тебе разных вкусностей! Пойдём, Кэйа.              Но Кэйа помотал головой, сделал шаг вперёд, обратно к лестнице и штабу.              — Тогда я с тобой, — отрезал он, не глядя на Дилюка.              Эгоистичная часть Дилюка, что хотела делить с ним все: и радости, и печали, возликовала. Другая — бессловесная, безнадёжная в своих чувствах, заставила его покачать головой.              — Нет. Это твой первый Праздник Венков, — посмотрел он на Кэйю строго, — и ты пойдёшь туда и будешь веселиться. А потом расскажешь.              — Подумаешь, первый или не первый! — стоял на своём Кэйа, — мы договорились пойти вместе! А куда — дело десятое. Если ты идёшь в орден, то и я с тобой. Я твой зам, так какие тут могут быть возражения?              Такие, хотелось крикнуть Дилюку, что я не хочу, чтобы это было так. Это нечестно, неправильно, несправедливо: я не хочу, чтобы ты выбирал меня тогда, когда на кону стоит твое собственное счастье. Я не хочу приносить тебе печаль — ее и так слишком много, и не нужно делить ее на двоих.              — Вот именно, — нашёлся Дилюк, — как мой зам: ты идёшь туда и следишь за порядком.              Они могли бы ещё долго препираться. Но понятливая Джинн схватила Кэйю за рукав и потянула к выходу из города, успокаивающе приговаривая, что надо спешить.              Дилюк видел, что Кэйа ещё не сказал последнее слово: его разочарованный взгляд жег нутро похуже любого пиро, пока они с Джинн не скрылись за мостом.              …С его места на подоконнике открывался вид почти на весь город. Дилюк видел, как зажигается в некоторых домах свет: кто-то уже нагулялся на празднике, вернулся и теперь медленно готовится ко сну. Заметил он и Гилберта, что шёл, подволакивая то одну, то другую (видимо, уже забыл, на какую жаловался Герте и сёстрам) ногу, к таверне, там тоже уже образовалась своеобразная точка притяжения.              Хотел бы Дилюк разозлиться на него. Но не получалось. Больше он был зол на самого себя, что не смог нормально уговорить Кэйю уйти на праздник, и теперь тот ходил в лесу обиженной колючкой. А может, и нет. Может, он сразу выкинул из головы глупую ссору и развлекался на всю катушку.              Хорошо бы — если так.              Пусть хоть кто-то из них веселится.              Может, Кэйа подойдёт к воде и достанет из неё чей-то венок. Может, это будет милая, смешливая девушка, не связанная долгом, как цепями, по рукам и ногам. Может, она полюбит его — так, как он того заслуживает. И ей не придётся ловить случайные прикосновения, как голодная птица ловит крошки хлеба, нет, она будет получать их так, будто этого заслуживает.              Так будет правильнее? Так будет честнее?              Дилюка учили защищаться от когтей монстров, от ударов дубинок и взмахов мечей. Никто не поведал, как быть, какой щит поставить, если ты сам разбиваешь себе сердце. Существовало ли лекарство от безнадежной любви? И, если да, то согласился ли он от неё избавиться?              Здравый смысл кричал «да». Все остальное лишь качало головой —              «нет»              …Дверь в его кабинет распахивается, и Дилюк чуть не сваливается со своего насеста.              — Под раскидистым каштаном среди солнечного дня полюбили мы друг друга, ты меня, а я — тебя~ — Варка мурлычет себе под нос песню, не замечая ничего вокруг, подходит к столу, гасит на нем лампу и уже собирается уходить, как его волчий, янтарный взгляд вылепляет из темноты застывшую фигуру, — Святые архонты, Дилюк! Ты что тут делаешь? Я же сам — вот этой вот рукой! — подписывал всему молодняку увольнительную.              — Дежурный подвернул ногу, — поясняет Дилюк, — я его подменяю.              — Да-а-а? — тянет Варка и хмурит свои кустистые брови, — Как же у него так вышло?              Дилюк пожимает плечами. Отворачивается. Он не будет жаловаться — никогда не умел. Варка, бурча под нос, зажигает лампу обратно, отодвинет стул и падает на него с усталым смешком. Кошка-ночь шипит на нарушителя тишины, но сделать ничего не может. Уходить он, кажется, не планирует. Сидит и смотрит, смотрит и сидит.              — Вот что, парень, — говорит он, сцепив руки, — раз уж ты здесь, то дам тебе одно задание. Особенное. Тайное. Никому о нем не говори. Как услышишь — так и забудь, понял?              Дилюк спрыгивает, подходит ближе, вытягивается струной, отдаёт честь.              — Понял. Жду ваших приказаний, магистр.              — Отлично! — Варка наклоняется, манит его пальцем, — Значит так. Сейчас ты берёшь свой плащ. Идёшь…              — Иду…              — Вон из города прямиком в Шепчущий лес и веселиться там до упада!              — Но я не… — Дилюк ничего не понимает, — я должен…              — Ты должен слушаться моих приказов, — жестко чеканит Варка, но тут же улыбается, показывая верхние клычки. Улыбка у него безрассудно-дерзкая, так улыбаются дети, которые знают, что им не откажут, — а твой любимый магистр говорит тебе идти и веселиться. Можешь считать это тренировкой по сплочению команды, а? То я находился за этот день, хочу прикорнуть на твоём диванчике, а всякие молодые капитаны будут мне только мешать. Давай, ноги в руки, руки в ноги и пошёл. Ночь коротка, так что поспеши!              Дилюк продолжает стоять, не веря, что он все ещё может успеть. Что ему позволили вот так просто, с лёгкого взмахами руки все-таки исполнить своё желание.              — Ты ещё здесь?! Помелом что ли гнать? Ну!              Дилюк выбегает из кабинета, и ему кажется, что не по земле он шагает, а идет по воздуху. Только и слышит, как Варка вновь начинает петь свою песню:              —…обманули мы друг друга, ты меня, а я — тебя…              Город остаётся у него за спиной. Крыши домов и стены укутывает серый густой туман, смешанный, поцелованный дымом костров. Дилюк проходит по мосту и замирает на несколько мгновений, вдыхает ночной, пряный шалфеевый воздух. Переводит дыхание. Вода внизу бьется перезвоном о каменные опоры, вбирает в себя черное небо с крупинками звёзд, вплетает в водоросли-косы. Дилюк останавливается и замечает что-то маленькое, приткнувшееся на голую ветку куста. Спускается осторожно, чтобы не свалиться кубарём в озеро, приглядывается, тянет руку.              Это венок.              Слабенький, истрёпанный, сплетённый из стеблей мяты, васильков и смолки. Лепестки у цветов поникли, побились о камни, пошли жилочками-трещинами, ещё немного — и разойдётся, рассыплется чья-то надежда, уплывет дальше, где никто ее уже не найдёт.              Дилюк не может этого допустить. Если его мечте не суждено сбыться, так, по крайней мере, он может помочь кому-то другому. Аккуратно, нежно он сплетает венок воедино, срывает несколько перьев осоки и обвязывает по контуру для большей прочности — синева васильков сливается с багрянцем смолки, а от рук пахнет мятой и горьким травяным соком.              Когда кто-то кладёт ладонь ему на плечо, сжимает его, Дилюк подрывается и чуть не падает в воду (что за день-то такой?), оборачивается зло-испуганно, но за спиной стоит Кэйа, улыбается неловко-счастливо, и все неприятные чувства внутри гаснут.              — Что ты тут делаешь? — спрашивает Дилюк, пока рука Кэйи оставляет плечо, зарывается в волосы, проходится пятерней по волнам лавы, распутывает узелки.              — Все-таки пошёл тебя вызволять. Как принцессу из замка, ха-ха! Но ты и сам выбрался. Принцесса из тебя так себе.              — А из тебя — принц, — ворчит Дилюк, и Кэйа склоняет голову: ты прав, ты как всегда прав, и поднимает его на ноги. Стряхивает с брюк пожухлую солому и сухие листья, прикипает взглядом к правой руке, пока Дилюк рассказывает о неожиданном появлении Варки. Кэйа, кажется, его не слушает — он прикипает взглядом к правой руке, берет ее, рассматривает пристально.              — Ты порезался, — говорит он, и только после его слов Дилюк замечает неприятную, тянущую боль в пальце: сорванный стебель травы оставил на нем кровавый росчерк.              — Неважно, пойде… — но Кэйа зажмуривается и слизывает с пальцев алое, проходится языком по тонкой ранке — и Дилюк умирает внутри.              — Вот теперь — пойдём, — губы Кэйи изгибаются. Не улыбкой, но довольным оскалом. Хищно. Голодно. — А это что?              Он указывает на венок, и Дилюк без слов подносит его ближе.              — Видимо, унесло течением и зацепился за корягу. Надо вернуть. Поискать хозяина…              — Оставь, — хмурится Кэйа, — не твое это дело. Пустое. Может, кто-то специально его выкинул. Будешь ещё тратить время.              Он будто бы хочет сказать что-то ещё, но молчит, кусая губы, враз посмурневший. На венок он даже не смотрит, словно он причиняет ему боль.              — Я просто возьму его с собой, — идёт Дилюк на компромисс, — вдруг кто-то узнает пропажу. А если нет — спущу на воду. Хорошо?              — А ты все стремишься помочь тем, кто, возможно, даже не заслуживает этого.              Дилюк молчит, только крепче сжимает венок.              Единственный, кто не достоин спасения — это он сам.              Кэйа вздыхает, кивает скупо «что с тобой будешь делать», и они идут вместе, шаг в шаг, на звуки музыки и песни костров.              Людей в лесу, несмотря на поздний час, все ещё много. Кто-то стоит у берега, карауля проплывающие мимо венки, кто-то танцует и поёт на поляне, скинув башмаки и здравый смысл, кто-то жмётся к огню и тянет к нему руки. Но никто из них не выглядит потерянно, никто не ищет свою пропажу. Кэйа тянет его дальше, прочь от людей, к жаровням, где остались ещё несколько соломок теста, запеченных на березовых ветках, подхватывает бочонок, где плещется доброе вино, и они уходят с опушки. Залезают на толстое старое дерево, хрустят выпечкой, пьют сладкое, терпкое.              Дилюк все порывается спуститься, вернуться на праздник: сам он этого не хочет, ему хорошо и так, но ведь это первая такая ночь Кэйи, и будет нечестно заставлять его провести ее вот так. Он говорит это, но Кэйа лишь смеётся и прижимает его к тёплому, шероховатому дереву, и укладывается на плечо.              — Мне и этого достаточно. Ты ведь — здесь.              Дилюк соглашается. В этом, кажется, они одинаковы.              Когда затухает последний костер, лес пустеет, становится темным и тихим, а ночь все не кончается и не кончается, они идут на винокурню. Дом спит, и нет ничего постыдного в том, чтобы забраться в свою комнату по шпалере, увитой плющом и диким виноградом. Окно распахнуто — и никакой скрип не тревожит сонные стены. Кэйа сбрасывает сапоги и падает поперёк кровати, довольно выдохнув и не собираясь идти в свою комнату. Дилюк не собирается его гнать.              Он только ложится рядом, и они синхронно поворачиваются друг к другу, и звёздное небо падает в рассветное небо.              И есть только одна вещь, которую нужно узнать Дилюку.              — А ты… пускал по воде венок? — спрашивает он и замирает в ожидании ответа.              Кэйа тянется к нему, словно бы, словно бы сейчас случится что-то неотвратимое, что-то, что сломает и соберёт Дилюка заново. Но останавливается в одной доли от касания, а слова его падают с потолка пылью сгоревших звёзд.              — Нет, — говорит он тихо, — я даже не сплёл, не получилось. Давай спать.              — Я покажу, как надо, — шепчет Дилюк, — и в следующий раз ты обязательно…              — Не надо, — просит Кэйа, — не надо, Дилюк. Спи.              Дилюк повинуется, закрывает глаза: вставать ведь придётся рано, нечего забирать у них обоих крупицы сна. Он засыпает, но чувствует, как Кэйа придвигается ближе, зарывается лицом в его волосы, расслабленно дышит. Как мягкие подушечки пальцев кружат по раскрытой ладони.                     Праздник Венков праздновался в Мондштадте раз в десять лет. Слишком редко, чтобы помнить об этом. Дилюк не ждёт его, не зачеркивает в календаре дни, не думает. Наверное, он бы и не заметил, как тот прошёл, если бы на стол не легло несколько заказов на бочонки вина, а путешественница не прислала полное восторгов письмо, где брала с него обещание свидеться на торжестве.              «Сделай уж для нас с Паймон такое одолжение!» — пишет она на листе, пропитанным жарким солнцем и морской солью; бумага хрустит под его пальцами, — «Я слышала, что в этот раз прибудет много гостей из разных стран, сама приложила к этому руку, хе-хе. Все для Мондштадта! Загляни хотя бы на пять минуточек, а?»              Дилюк не хочет идти. Он предпочёл бы остаться дома или сбежать в дозор, лишь бы этот день и ночь прошли поскорее, лишь бы не терзали душу воспоминаниями о былом. Как много изменилось за десять лет — скольких людей он потерял, как изломался сам. Сколь многое поменялось, но — вот в чем жестокая шутка судьбы — самое главное его желание, то самое, сокровенно-безнадежное, так никуда и не делось. Оно все ещё плавало в реке его мыслей истрепанным венком, и никто не выловил его, не приютил.              И не сделает этого уже никогда.              Но когда облачные поля зацветают вечерней лавандой, он все-таки выходит из дома. Лес уже сейчас кроется в пряно-травяной дымке, и в нем прорастает смех, иностранный говор, шелест одежд. Дилюк идёт, кивая знакомым, уклоняется от пустых разговоров, не оборачивается на восхищенные вздохи. Люмин он находит в самом конце, на окраине чащи, где лес медленно переходит в море полевого разнотравья.              Путешественница, конечно же, не одна. Ее окружают люди: весь Мондштадт опять пришёл сюда, чтобы веселиться всю ночь напролёт. Даже Вагнер здесь, какое чудо. Стоит, хмурится, вертит в руках венок из маргариток, не замечая, как со спины к нему подкрадывается женщина, носящая имя этого цветка.              Люмин машет ему рукой, подзывая в их тесный круг. Дилюк идёт — не на ее призыв, но на голос, который он узнает даже спустя тысячи лет. Кэйа там, сидит на корточках вместе с Кли и Паймон, что пристроилась на плечах второй накидкой, а в руках у него, которые он лихорадочно, испуганно пытается спрятать за спину — вот же шутка, только смеяться совсем не хочется — все те же мята, васильки и смолка.              Наверное, Дилюк догадался об этом ещё тогда. По выбору цветов — синева и багрянец, по эху чужих касаний, по рукам Кэйи, от которых пахло морозной мятой той ночью. Догадался, узнал, но так и не смог спросить, а Кэйа — признаться.              Они оба были теми ещё обманщиками. Обманули не только друг друга, но и себя самих.              Дилюку не нужно оборачиваться, чтобы знать: Кэйа идёт за ним следом, превратившись в молчаливую, страшную тень. Шаги его тихи и колючи, и трава покрывается мурашками инея. Край леса темен и молчалив, как глубокое дно бездны, в которую они сами себя заключили.              Дилюк останавливается, и Кэйа швыряет в него венок.              — Давай же! — кричит он, — Скажи что-нибудь! Ну же! Сожги его, изорви, растопчи, выкинь — теперь-то ты точно знаешь, кому он принадлежит! И кому — предназначен, хоть десять лет назад, хоть сейчас. Сколько бы лет не прошло, а он все также будет только для тебя, тебя одного. Давай! Какая же глупость, какая же…              Качнуться к нему выходит само собой. Тело, будто привязанное, оплетённое вьюнками, тянется к другому. Дилюк обнимает его, чувствуя, как заполошно бьется чужое — своё — сердце. Как Кэйа вцепляется в спину, царапает не кожу, а душу; как они врастают они вновь — две половинки одного целого — раня друг друга шипами-колючками и тут же зализывая эти раны.              — Я же говорил тебе тогда, — шепчет Кэйа, — говорил, говорил, что не все достойны спасения, специально выкинул его так, чтобы никто не нашел. Чтобы не оставить себе ни малейшей надежды на. А ты… Как всегда, как всегда, будто специально — все равно это сделал. За что? Почему всегда — именно ты?              Дилюку и самому хотелось бы знать, почему. Почему всегда и везде, сколько бы лет на прошло, как бы больно не было — они все равно находили друг друга.              Словно проклятие.              Словно благословение.              Словно просто — жизнь.              — Потому что единственное, что я желал получить в этой жизни и знал, что никогда не смогу, — это ты, — от признания не становится легче, не становится, только Кэйа обнимает его ещё крепче, притискивает к дереву, чтобы не упасть им обоим, не сломаться окончательно. Отстраняется немного, но даже так становится слишком пусто, страшно, Дилюк тянется обратно, но Кэйа качает головой: подожди. Он подбирает упавший венок, сдувает с него невидимые пылинки, расправляет лепестки.              Надевает на голову Дилюка, и смотрит, смотрит, словно не может поверить, словно десять лет вымываются из памяти речным песком, словно им снова по шестнадцать, но теперь отступать уже некуда.              — Вот так — правильно, — хрупкость улыбки и росчерк падающей ему в руки звезды во взгляде: как вообще можно было без этого жить? Думать, что сможешь? Что будет достаточно — просто смотреть?              Дилюк не знает и не хочет знать больше — он тянется к своему счастью и сплетается с ним воедино.