в правильных глазах ты будешь искусством

Когда у Саймона под подушкой зазвонил телефон — он привычно некрепко спал, уже вставая несколько раз в эту ночь. Сначала — после удушающего приступа панической атаки, которая выдернула его из сна и столкнула с кровати в ледяную воду. Затем — после нескольких минут лязга зубов в нестерпимом холоде от открытого окна — пора было уже привыкнуть к тому, что глубокой ночью ветра пробираются глубоко в город по узким улочкам с песочной морской кромки и заглядывают во все гостеприимно открытые окна; пришлось подняться, кутаясь в легкое одеяло, и закрыть окно. Слабость, мышечная усталость, изжога — как будто шли в комплекте с отвратительным состоянием, и Саймон буквально уговаривал себя уснуть еще ненадолго — в целом, до рассвета оставалось четыре-пять часов. А с золотисто-белым весенним солнцем все подкроватные монстры уходили в спячку, жадное до пряной теплоты солнце все равно делилось крошками, кусающими открытую кожу и одежду. Можно будет выпить чашечку чая и начать новый день с правильными мыслями, но вставать сейчас — свалиться от усталости уже в шесть вечера, а у Саймона еще были планы на сегодняшний день. И он, то проваливаясь в черноту своего сна, то выныривая из него снова, словно пьяный, сунул руку под подушку — телефон извивался от вибрации, пока яркая подсветка сенсорного экрана впитывалась в подушку. Она на мгновение обожгла руку переворачивающегося на живот Райли, но он в итоге смог частично стряхнуть сон с век и щелкнуть челюстью, чтобы иметь возможность говорить, а не мычать. Перед глазами скользнули цифры неизвестного номера телефона, и Саймона окатила смесь почти забытой судорожной тревоги и закипающего раздражения. — Кто это? — низким, почти рычащим голосом спросил Саймон, не выдерживая сил гравитации и падая лицом на подушку. — Саймон, где ты? — шум улицы перемешивался с незнакомым женским голосом, резким, звонким и быстрым. — Дома. Ты время видела? — Райли не до конца понимал, с кем он разговаривал — но вместе с этим из «незнакомого» голос быстро перетек в поразительно похожий на чей-то; на мгновение ему показалось, что он все еще спал и в полусонном бреду схватил телефон и начал разговаривать по нему, но когда он отнял экран от лица и взглянул на экран, щурясь от удара яркого агрессивного света по глазам, то понял, что не спит. — Это кто вообще? — он попытался стряхнуть все острые углы тона своего голоса, чуть откашлявшись. — Ты серьезно сейчас? — может, диалог происходил не во сне, но определенно напоминал что-то, что могло присниться Гоусту в бреду. Мысли тяжело перетекали из одного полушария в другое, и, прежде чем попытаться полноценно вникнуть в услышанный по телефону вопрос, Саймон постарался сделать глубокий вдох и очистить голову от сонного тумана — только недавно он уговаривал себя снова погрузиться в сон, как чернильная темнота снова разверзлась и выплюнула его на поверхность. Он не понимал, слышалось ли ему то, что голос был женским, слышалось ли недовольство в интонации этого голоса или он снова воевал с каким-то уже забытым сном. Глотку скребло чувство страха, крошечные коготки оставляли на трахее свои глубокие царапины, и Саймон, приподнимаясь над подушкой на локте, снова посмотрел на номер звонящей. Обычный великобританский сотовый, ни одной знакомой комбинации цифр. Паника затапливала пазухи его отяжелевшего лица и он схватился за свою щеку, трогая горящую кожу холодными пальцами. — Это по поводу МакТавиша? — конечно, вместе с паникой первое, что пришло в голову — что-то случилось у Джонни; он был единственным, кому Саймон звонил сам, наверняка в его телефонной книге он был одним из последних — они созванивались уже после того, как разошлись поздно вечером, потому что Саймон не забрал блок от своей зарядки для телефона; вдруг он вышел из дома без него и что-то произошло, вдруг начались роды и что-то идет не так, вдруг… — С ним все в порядке? — сглатывая набегающую слюну, Саймон резко сел на кровати, запуская руку в свои волосы. — Что? — женский голос был переполнен возмущения, но Саймон цеплялся за каждую мелочь, что он мог распознать в растворяющемся по ветру голосе — британский акцент, звонкие гласные. — Какой-такой нахрен МакТавиш? Ты что, не узнаешь меня? — обрывки фразы тонули в автомобильном клаксоне на заднем фоне, окончательно путая Саймона. — Блять, да кто это, черт возьми, — растерянно пробормотал Райли, поднимаясь на ноги — во всяком случае, это не имело никакого отношения к Джонни, а значит — не требовало молниеносной реакции и такой паники, из-за которой разогнавшееся сердце било по ребрам. — Ты звонишь мне среди ночи и не можешь представиться? Он перебирал в голове всех девушек-коллег, но все были или записаны у него, или точно нигде не могли достать его номер телефона; но все его коллеги были шотландками, а акцент этой девушки был эссенцией мягкого британского акцента. Саймон начал думать — может, кто-то из тех, с кем у него были интрижки в прошлой жизни, решил набрать ему столько лет спустя, может, кто-то спутал его номер телефона с чьим-то еще — и просто дурацкое совпадение, что того парня тоже звали Саймон. Мысли постепенно подбирались к одному из самых невозможных вариантов, и прежде чем Саймон произнес его вслух — шум города на заднем плане словно убавили до точки, под которой уже будет беззвучный режим, а голос женщины наконец зазвучал отчетливо и знакомо. — Отлично, — знакомая ухмылка залила эфир, — шесть лет отношений, а он меня не помнит. Просто прекрасно. — Оливия, — Саймон закатил глаза. Это был последний человек, которого он надеялся услышать. Месяцы полной радио-тишины, месяцы отсутствия минимальных маячков, лишь небольшое сообщение тогда, в момент, когда Саймону действительно нужен был хоть кто-то рядом — и несколько уведомлений из FedEx как несколько прощальных поцелуев. Саймон переварил в себе столько злости и обиды к ней, что сейчас в его костях не осталось ничего, кроме собственной структуры, что напоминало ему об Оливии. Это были странные отношения, несерьезные и глупые, местами нездоровые, но Райли понял для себя — хоть расставание и было болезненным, оно было необходимым. Тем более, Оливия очень быстро нашла в себе силы двигаться дальше — она вышла замуж почти сразу, стоило им «расстаться» с Саймоном. Так какого хрена она звонит сейчас? — Молодец, Саймон Райли, ты наконец вспомнил мое имя, — Оливия редко язвила или истекала ядом — но сейчас Гоуст слышал, что она была довольно выпившей. — Я могу поинтересоваться, какого черта ты мне звонишь? — вместе с неотступающей тошнотой Саймон вдруг почувствовал слабость — он резко вскочил с кровати, за что его тело теперь брало приличную плату. — Забери меня, — со всей своей уверенностью сказала Оливия. — Забрать? Откуда, каким образом? — Саймон подобрался к комоду напротив кровати и склонился над ним, упираясь локтем в расстеленную по дереву салфетку — ему казалось, что если он сейчас примет горизонтальное положение или хотя бы сядет, то отключится в ту же секунду, ведь вскипевший секундной паникой мозг уже успокоился и оставил Райли только чистое недоумение. — С «Хиддена», — сказала она — в этом баре они с Саймоном познакомились и проводили много времени, когда он возвращался с работы. — Сядь в такси и забери меня, я не шевелю ногами. Гоуст снова провел рукой по своему лицу и выдохнул. Он пытался найти в себе хоть какой-то отклик на ее слова, пытался понять, почему все, с чем ему сейчас приходится мириться — это выедающая мозг растерянность, почему он так спокойно реагирует на нее и почему — она вообще сюда звонит? Саймон листал их совместные воспоминания, бегая рукой по корешкам папок в картотеке, но все файлы были пустые или поврежденные. Лишь какие-то вспышки — красивая картинка из этого куска города, из другого, какие-то приглушенные громкие слова, какие-то мелочи — а все остальное словно стерли с жесткого диска, не дав сохранить даже обиду на нее за такое мерзкое крысиное расставание. А были ли они вообще когда-нибудь действительно вместе, чтобы короновать их разрыв громким словом «расставание»? А заботила ли его Оливия больше, чем кто-либо еще? А Оливию? — Начнем с начала, — сглотнул Гоуст. — Ты хочешь, чтобы я приехал из Шотландии на такси и отвез тебя куда-то? — Что ты нахрен забыл в Шотландии? — искренне удивилась девушка. — Ты же больше не работаешь в SAS. — А кто сказал, что я работаю в Шотландии? — пробурчал Саймон. — А что тогда? — она всегда сильно повышала голос, когда наконец дозванивалась до Саймона спустя многие недели тишины между ними — повышала и сейчас, словно именно Саймон был тем человеком, который избегал общения с ней. Разговор двух людей, ничего не слышавших друг о друге очень долгие полтора года, но пытающихся звучать так, словно созванивались они, типа, вчера. У них обоих давно была новая жизнь, очищенная друг от друга до последних, самых ранних упоминаний. Ни одна даже самая крошечная вещичка Оливии не закатилась в упакованные ею вещи Саймона, которые она отправила ему в Абердин, чтобы напомнить о ней и вспомнить о том, как им когда-то давно было хорошо — и Саймон правда забыл. Забыл все, что у него было с ней. Забыл, как они познакомились и как сразу же закружили роман, забыл, как постепенно осваивался в ее небольшой, но уютной квартире, забыл, как писал ей всякие милости с позиций и присылал фотографии, пока они были в разлуке, забыл, как они колесили по Манчестеру на байках и останавливались в каждом закутке, чтобы Оливия могла влезть на руки Саймона и понежиться в его объятиях. Забыл, как впервые изменил ей с точно такой же девушкой из бара, забыл, как мог месяцам не писать ей — а она и не требовала от него этого, потому что Оливия просто была такой — молодой и не особо парящейся по поводу того, что ее мужчина с опасной профессией постоянно где-то пропадает. Забыл, как по дороге к ее дому стирал написанные, но не отправленные сообщения с просьбой встретить его, и сворачивал в мотель, чтобы побыть одному. Забыл, что он, так-то, сам особо не пытался связаться с ней, когда уже попал в госпиталь с инсультом. Просто двое бывших, которым не удалось расстаться друзьями — и Саймон не жалел об этом. Просто обычно ему никто не звонил после такого. — Оливия, — он хотел прозвучать угрожающе, но получилось скорее устало. — Нахуя ты позвонила? — Хотела, чтобы ты забрал меня, — тяжелое дыхание от некрепкой ходьбы прекратилось — кажется, она завалилась на какую-то скамейку. — А твой супруг тебя не хочет забрать? — зачем-то спросил Саймон — вместо того, чтобы наконец положить трубку. — Мы развелись, — беззаботно усмехнулась Оливия. — Мне жаль, — буднично сказал Райли — и не чувствует даже насмешки или удовлетворения. — Я хочу, чтобы ты просто сейчас был здесь, со мной, — девушка звучала уставшей, расстроенной — и ужасно пьяной, ведь она никогда бы не пришла к тому, чтобы сказать эти слова вслух, трезвая и в полном равновесии. — Ты просто отмазываешься, чтобы не видеть меня? — Саймон не слышит обиды в ее голосе — скорее такое же непонимание и разочарование, каким переполнен он сам. — Почему? Нам же с тобой так хорошо вместе. — Положи трубку сама, иначе это придется сделать мне, — Райли протянул руку к затекшей пояснице. — Ты обиделся? — фыркнула Оливия. — На то, что тогда я не приехала к тебе? Или на то, что я тогда не была с тобой, пока ты отходил от инсульта? — она пыталась защититься — хотя это не Саймон звонил ей посреди ночи; наверняка алкоголь и отчаяние заставили ее брести по Манчестеру от «Хиддена» вниз, к жилым кварталам, к комплексу, в котором она жила, пешком, укрываясь от еще кусачего ветра. — Я понимаю твои обиды, но тогда мне казалось, что… — Это не обида, — оборвал ее нытье Саймон. — Это переломная точка. То, что ты сделала — это было предательство. Бросить меня по СМС и отправить мои вещи доставкой — это предательство, — Райли выпрямился и уставился в стену. — Окей, благородный рыцарь, рассказывающий мне про предательства, — раздраженно пробормотала Оливия. — Перебрал всех шлюх Англии, но едва ли приезжал домой. Я угробила на тебя шесть лет своей жизни. — Мой дом в Манчестере сгорел одной рождественской ночью, — остекленел Саймон. — И разберись уже, тебе было хорошо со мной или ты угробила на меня шесть лет своей жизни. — Придурок ебанный, — прошипела девушка, — смейся, сколько влезет, нихрена не изменился с того момента, как я видела твою мерзкую рожу в последний раз. Я тяну тебе руку, а ты ее отталкиваешь, как глупо с твоей стороны. — Так ты из жалости мне звонишь? — все-таки она нашла способ, чтобы задеть Саймона — и этим способом оказались не глупые оскорбления, а ее никому не нужное сочувствие — это тут же разогрело солнечное сплетение Саймона до невыносимого жара. — Мне она не нужна, я вполне нормально обхожусь без нее. — Да кому ты нахрен сдался кроме меня? — чувствуя, что она нашла нужную ослабленную струну, Оливия принялась дергать ее только сильнее. — Не звони сюда больше, ясно? — так тщательно соскабливаемую с сонного голоса грубость Саймону ничего не стоило снова вернуть в свои связки. — Никому не нужный гребанный инвалид, ты еще приползешь ко мне, ясно…? — голос девушки прервали гудки, а телефон Саймон тут же со злости швырнул в кровать. Да как, блять, она вообще посмела вспомнить его номер телефона? Такая счастливая и сияющая в новых отношениях — она решила, что Саймону есть хоть какое-то дело до того, что у нее пошло не так? И с чего она решила, что может просто взять и позвонить ему столько времени спустя? Саймон, может быть, понял ее, если бы эти отношения кончились натурально — общение сошло на нет, они оба признали бы, что никакой искры друг в друге они уже не зажигали, никакого будущего им друг с другом не построить; но Райли сам никогда не начинал этот разговор, как и Оливия. Все это просто не нужно было начинать. Очередная глупая ошибка, каких в жизни Саймона было колоссальное количество. Очередная пропущенная ступенька в лестнице. Очередные несколько лет эмоциональной пустоты и выстраивания высоченных стен, за которыми до него сложно было достучаться. Он сам мало напоминал идеал, которым он так хотел представить себя сейчас — и это злило его больше, чем что-либо еще. Больше, чем ее оскорбления, больше, чем сухая правда, которой она плюнула в него, больше, чем бессилие, с которым он мирился все это время. Он был ужасающе неверным и не скрывающим своей неверности парнем, мог оставить ее на «доставлено» на несколько недель, пока спокойно мог поднять телефон и ответить, он никогда не интересовался — а были ли у Оливии такие моменты в жизни, когда она нуждалась в нем и пыталась дозвониться до него, чтобы попросить Саймона побыть с ней? Ведь Саймон приезжал только в ответ на гостеприимство, когда ему этого хотелось — не когда Оливия его ждала. И после всего этого — он хотел чего-то еще в их отношениях? Но ведь он изменился. Он понял кое-что. Он понял, что жить только сегодняшним днем — это уже не для него, он уже не может позволить себе роскошь отсутствия мыслей о далеком «завтра». Он понял, что слишком долго находился в отдалении от большой земли и превратился в отшельника, плутающего среди таких же заблудших душ. Он понял, что ему нужно было не столько оправиться после инсульта, сколько научиться жить заново. Сколько раз он находился при смерти, был в плену, был ранен, отравлен, сколько раз его пытали — но всегда он знал, что если он вернется обратно, то он вернется в вытоптанную им колею. Инсульт просто выкинул его из круга, по которому он ходил всю свою жизнь, заставил его нырнуть в некошенную траву по самую шею и разгребать всю ту новизну, которая упала на его плечи. Инсульт убрал из его жизни удобную Оливию, к которой он мог приехать тогда, когда ему вздумается, получить гарантированную горячую ванну, хороший секс и завтрак в постель. Убрал из его жизни SAS, где он мог работать по одной и той же инструкции годами, открывая «тревожный чемоданчик» раз в десятилетие. Убрал из его жизни удобство — хоть и сложно было сравнить его условия с пуховой периной; инсульт расколошматил все, что у него было, в мелкую крошку и заставил выбирать. Или ты склеиваешь крошку суперклеем и тащишь эту грязищу с собой дальше. Или ты стряхиваешь с себя пыль, идешь и ищешь целое. Саймон пытался латать дыры, но смог выкинуть старье и начать все с начала. И теперь это «старье» так непривычно ощущалось в руках. Райли выдохнул и отправился в ванную. Привычное натяжение в правой половине лица сейчас было сильнее, чем обычно — Саймон пытался расслабиться, но асимметрия отчетливо проступала через все его шрамы и пигментные пятна. Когда-то, может, у него и было симпатичное лицо — высокое аристократичное узкое лицо с выделяющимся подбородком и пьедесталами скул, но сейчас — борозды старых шрамов накладывались друг на друга, розовели, белели, сияли глянцем, как рыбная чешуя, крошечные осколки, впившиеся в полупрозрачную кожу, никто и никогда не предпринимал даже попыток достать и не дать им обрасти шматками соединительной ткани, навсегда заворачивая их в текстуру лица Саймона; дурацкие тонкие губы, все время поджимающиеся, как у вечно недовольного английского старика, дурацкие карие глаза, совершенно не сочетающиеся с рыжими волосами, а это что — седая прядь? Еще и эта асимметрия. Саймон улыбался перед зеркалом, смотря на то, как отчетливо видны все морщинки и линии на одной стороне и как ничего не проступает на другой. Как не слушалась бровь и предательски не поднимался уголок губ. Он поднимал руки, касался указательным пальцем кончика носа, но, в целом, ничего не отличалось от его обычного состояния. Саймон открыл воду, умыл лицо, спрятал его за полотенцем, вытирая его так агрессивно, словно хотел стереть отвратительные себе черты и нарисовать что-то новое. Это просто был сильный выброс адреналина, теперь тело требовало вернуть его в кровать и дать просто отдохнуть. На удивление телефон не улетел куда-то на пол — довольно твердый матрас не дал ему отпружинить на пол или в стену и помог ему зарыться в легкое одеяло. Саймон сел на край и рухнул на подушки, понимая, что сил едва хватает на то, чтобы поднять ноги обратно на кровать. До рассвета было еще так много времени, и все это время Саймону придется провести наедине со своими мыслями — уснуть он точно не смог бы. Люди часто ругали появление телефонов и социальных сетей с быстрым контентом — всякие TikTok или YTShorts — но Саймон иногда воспринимал их существование как благословление. Небольшая горстка быстрых дофаминов была гораздо сильнее синдрома упускаемой жизни, особенно когда ты давно понял, что упустил уже все, что мог. Яркие рецепты вперемешку с чьими-то модными показами, лайфхаками, смешными — но только в три часа ночи! — шутками, и вот мозг уже настолько устал и взбудоражен одновременно, что не уснет ближайшие несколько часов, но и не выделит сил на что-то действительно важное. Зато никакого пустого чувства тяжелого сапога на груди. Саймон, закинув руку за голову, листал социальные сети, лайкая все, что так или иначе привлекало его внимание — то смешное видео с собачками, то рецепт какого-то десерта, и наткнулся на рецепт малиновых тартов с розовой глазурью и симпатичными ягодками в центре аккуратной корзинки — по привычке скинул Джонни, чтобы тот заценил, когда проснется. «Ты не спишь?» — пришло от него сообщение спустя несколько секунд после того, как Саймон переслал ему видео. «Нет, а ты?» — Райли нахмурился и еще раз посмотрел на время — Джон обычно крепко спал; не было похоже, что Саймон разбудил его своим сообщением, ведь ответ пришел почти молниеносно. «Тоже» — ответил МакТавиш. «Уже поздно. Почему?» — Саймон шумно выдохнул через нос и потянулся рукой к прикроватной тумбе — за балаклавой. «Заработался. А ты?» — Джонни отвечал быстро, и в какой-то момент поймал Саймона в небольшой паузе, пока Райли положил телефон на грудь, чтобы расправить балаклаву на лице. Трение ткани по коже успокаивало его, он чувствовал себя защищенным, чувствовал себя в своей тарелке, когда балаклава оставляла в прорези видимой только уставшие глаза. Может, было слегка душно или тесно, но это была его защитная капсула, тот самый кусок «старья» от которого он не мог избавиться, который не мог оставить в прошлом. «Тебе нужно больше отдыхать» — Саймон снова взял телефон в руки. «Не переводи тему. Почему не спишь?» — снова спросил омега. «Разбудили звонком» — со вздохом Саймон написал правду. «Ты дальше спать?» — поинтересовался Джонни. «Неа, не могу уснуть» — Райли потер глаза. «Может, придешь?» — достаточно двух слов в коротком предложении, чтобы все, что тревожило Саймона — в одно мгновение стало не таким важным. Словно рассвет, обещающий быть лишь поздним утром, заглянул в окно уже сейчас — сел на подоконник, встряхнул кровать Саймона, согрел коричными лучами светлое постельное белье и укрыл Гоуста мягким облаком, не раздражая чувствительные, привыкшие только к рассеянному голубому свету глаза. Саймон никогда не улыбался так, что чувствовал боль от широкой улыбки, так, что обнаженных зубов касалась ткань балаклавы — никакая мелочь не могла заставить его улыбаться так, как сообщения МакТавиша. Но комом в горле стоял разговор с Оливией, ее слова, мысли Саймона. Что если инсульт отнял Оливию, но дал Джонни — а Саймон никак не поменялся для того, чтобы начать ценить то, что давала ему судьба? Перед глазами плыли отпечатки собственного лица в память — а что если он действительно никому не нужный инвалид? «Захватить сладкого?» — тем не менее, Джонни хотел видеть его — и это очередная возможность провести с ним время, Саймон не отказывался от таких подарков. «А у тебя есть? Тащи конечно» «Скоро буду» — Саймон на мгновение прикрыл глаза, но довольно быстро собрал себя по кускам и поднялся с кровати. Ночи все еще были прохладными, и Саймон застегнул свитер под горлом, заправляя под воротник край маски. Давно пора было подстричься, но Саймон не мог сделать это самостоятельно, как не мог и сходить в парикмахерскую — просто прятал отросшие пряди под кепкой или балаклавой. Он чувствовал себя неряшливым и растрепанным, хотя его одежда и сам он всегда пахли свежестью и отпечатком его природного запаха вперемешку с дезодорантом. Его собственная кожа горела от его же взгляда, хотелось снять ее и дать затянуться новой — и он надеялся на целебные касания абердинского весеннего холода. Он собрался, взял со стола стеклянный контейнер с испеченным накануне овсяным печеньем с шоколадной крошкой — они давно остыли и удалось ссыпать их с пергаментной бумаги в чашку — и выскользнул на улицу. Идеально заученный маршрут, Гоуст наверняка знал даже количество шагов, которое ему придется пройти, чтобы оказаться у дверей квартиры Джонни. Бархат почти летней погоды гулял по улицам. Было столько черно-сапфировой зелени в слабом свете фонарей, сухой асфальт шуршал под подошвой. Саймон был одет максимально закрыто — карго, заправленные в берцы, лонгслив, толстовка на замке, балаклава, под которую он все нырял пальцами, чтобы поправить сбившиеся на лбу волосы. Хотелось еще засунуть во что-то руки, но Джонни не понял бы его, если бы он пришел в перчатках. Хотя Джонни всегда так заботился о его комфорте. С этой мыслью Саймон остановился около двери квартиры омеги. Тихий темный первый этаж, неприметные соседи, наверняка уже перекидывающиеся шепотом, что беременный одинокий омега Джонни, которого здесь многие знали еще с юного возраста, и таинственный альфа в маске — постоянно гуляют вместе. Он почему-то не мог заставить себя постучаться в дверь, все думал — если он не смог справиться с Оливией, когда-то ценным подарком судьбы, сможет ли он справиться с Джонни? Ведь речь шла не только о нем — но и о ком-то с другой стороны. Он не мог подвести Джонни, давая ему понять, что он может положиться на него, а потом исчезнуть. О чем он вообще говорит? С Оливией они, может, встречались — но с Джонни они все еще просто друзья. Просто альфа и омега, иногда прогуливающиеся за руку по вечернему городу. Просто две одинокие противоположности, позволяющиеся себе иногда утонуть в объятиях друг друга. Просто двое парней, частенько зависающих друг у друга за приготовлением ужина и просмотром сериалов. Просто друзья, постоянно висящие на телефоне друг с другом, когда у них нет возможности быть рядом. Просто… просто. Да нихрена все это не просто. Райли тяжело выдохнул и занес руку, чтобы постучаться. Дверь открыли почти сразу — наверняка Джонни прохлаждался в ванной. Жарковатый воздух окатил щеки до того момента, как Саймона окунуло в тесное объятие нежных сильных рук. Джонни уже прижимался щекой к его груди, пока Саймон закрывал за собой дверь, одной рукой держа в руках стеклянный контейнер; руки мягко лежали на лопатках, омега пытался прижаться к нему боком, чтобы им обоим не мешал его живот, но Саймон, на самом деле, любил, когда в объятии между ними был и Логан — он хотел обнимать и его. Как мало нужно было для того, чтобы снова почувствовать себя хорошо — теплота любимого тела и простое человеческое счастье, с которым его встречали. Он отпустил дверную ручку и на вытянутой руке поставил контейнер с печеньем на комод, который стоял в прихожей Джонни. Освободив обе руки, он накрыл ими спину МакТавиша, одну опуская чуть ниже, почти на его талию. Саймон скользил рукой по его спине, чувствуя напряжение в позвоночнике от тяжести увесистого живота, пересчитывал каждую косточку и замер раскрытой ладонью над поясницей, чтобы не превращать касание во что-то, что могло напрячь Джонни. Но омега сам словно отдыхал на его груди, прижимаясь щекой к не успевшей остыть на улице ткани толстовки — он был какой-то уставший, раскрасневшийся, отекший. — Ты в порядке? — спросил Саймон, но получилось как-то совсем тихо, почти шелестящим шепотом. — В полном, — также тихо ответил Джонни — они разговаривали так, словно боялись разбудить кого-то. — А ты? На тебе лица нет. — Ты не видишь моего лица, — МакТавиш никогда не упускал возможность заставить его улыбнуться. — Я по глазам вижу, — омега наконец отодвинулся от него — но Саймон не упустил возможность задержать свою руку на его спине. Печенье и две чашки горячего чая уютно обосновались на кофейном столике в гостиной Джона. Сам он — на своем любимом местечке на диване. Соуп, спящий в кресле, даже не удостоил Саймона своим вниманием, продолжая сопеть и изредка шевелиться во сне. Ноутбук Джонни с его открытой электронной почтой стоял на столе — видимо, действительно работал допоздна. Райли сел рядом с Джонни и откинулся на спинку дивана — у Джонни он был таким большим и удобным, поглощал в себя и позволял расслабиться. Тишина небольшой гостиной не давила на уши. Темнота не пугала, а была акварельно-розовой, мягкой, пушистой — хотелось протянуть руку и погладить ее. Не пахло мылом, чистотой или кухней — пахло жасмином и бергамотом. Джонни забрался на диван с ногами и прижал к животу подушку, поставив на нее свою чашку. Сюда хотелось приходить — хотелось возвращаться. В чужом декоре, наверняка ненавидимых им шторах, в атмосфере, которую он пытался сохранить здесь после кончины мамы — все равно было тепло. Омега мягко хрустел печеньем. Бесшумно работал телевизор на спортивном канале — показывали отрывки каких-то гонок. — Говоришь, кто-то позвонил в такое время? — Джонни лежал щекой на спинке дивана и смотрел на Саймона. — Просто человек из прошлого, которого я никак не ожидал услышать, — честно сказал Райли — он чувствовал, что если Джон спросит подробнее, то он сможет поделиться этим с ним. — Кажется, ты сильно переживаешь, — МакТавиш шмыгнул носом. — По голосу слышно. — Скорее всего это из-за того, что я резко проснулся, — Саймон не добавил «только не понятно, в какой конкретно раз за сегодняшнюю ночь». — Я уже не замечаю. Это нормально. Прости. — Не доводи себя, — Джонни водил пальцами по спинке дивана, то и дело бегая ими почти вплотную к плечу Райли, но все время останавливаясь в нескольких сантиметрах и возвращая руку назад. — Тебе нельзя так волноваться. — Но у меня есть повод для волнения, — альфа повернул голову к нему — между ними было не так много расстояния, чуть больше вытянутой руки Джонни, но Райли все равно чувствовал необычайную близость к нему; словно если он сейчас положит голову к его коленям — он сможет достигнуть того покоя, что так и не обнял его виски этой ночью. — Ты не спишь. — Я правда пытался уснуть, но мне то жарко, то холодно, то страшно, то тихо, все не так, — пожаловался Джонни. — Я уж думал, может, началось, но я не чувствую совершенно никаких изменений по сравнении с днем или другим временем суток. Подозреваю, что это просто усталость. А еще я хочу хот-дог с заправки. — Я могу съездить за ним на такси, — предложил Саймон, не переставая улыбаться под плотной балаклавой. — Тут недалеко Shell, — Джонни поджал губы. — Мы можем прогуляться. — Мы можем, — Райли кивнул. — Только одевайся потеплее, ладно? Мир ощущался каким-то пластиковым, ненастоящим — видимо, от недостатка сна и всех эмоциональных вспышек, что пережил Саймон за эту ночь. Джонни похлопал его по плечу и поднялся с дивана, чтобы переодеться из домашнего, пока Саймон особо не шевелился, утопая в бархатной обивке дивана и смотря в темный потолок. Соуп на несколько мгновений приоткрыл глазки, посмотрел на Саймона и снова задремал, зевая и обнажая тонкие зубки. Альфа усмехнулся и потер глаза, а затем наклонился к столику и выдернул маску из воротника, чтобы закатать ее край над носом и сделать несколько глотков ароматного чая. Под боком лежала подушка, которую к себе прижимал Джонни — и рука сама потянулась к ней, поглаживая такой же плюшевый материал, которого минутой ранее касались пальцы МакТавиша. Наверное, Саймон слишком близко принимал слова Оливии к сердцу — стоило наконец повзрослеть и понять, что люди, как, кстати, и он сам — иногда говорят что-то неприятное. Особенно если это что-то — вполне заслуженное. Конечно, в груди еще клокотали эмоции, обида, непонимание, желание перезвонить и высказать ей все, что он о ней думал — но он шарился по своей голове в поисках хоть чего-то, что могло обидеть ее, и не мог найти. Копал глубже — и снова натыкался на сухую землю. Как будто никогда и не было этого странного периода в его жизни — круглосуточной работы, переполненной прыжками по горячим точкам, постоянных рукопожатий и пряток со Смертью, возвращения домой, где эти считанные дни и недели перед новой задачей были переполнены всем, чем Саймон сейчас совершенно не гордился. Как будто он в один день проснулся — и всегда был здесь, на островке плотной обивки и бархатной обтяжки посреди темной гостиной. Всегда Джонни шуршал чем-то в своей спальне с приоткрытой дверью. Всегда сопел Соуп на диване. Всегда были чашки чая и печенье. Всегда пахло цветами и цитрусами. Кажется, Джонни вышел из коридора и обувался. Саймон спустил маску на подбородок и вышел к нему. Омега стоял лицом к двери и пытался опереться на обувную полку так, чтобы закинуть на верхнюю секцию ногу и завязать шнурки на цветном кроссовке — живот, который он придерживал рукой, не помогал ему в том, чтобы успешно справиться с этой задачей, но Джонни не выглядел взбешенным и уставшим, скорее сосредоточенным. Альфа подошел сзади и мягко положил руки на его плечи, заставляя его сместить корпус назад, на Саймона. Когда Джонни со вздохом опустил ногу на пол, Саймон прислонил его к комоду и, обогнув его, встал перед ним на колено, стаскивая кроссовок с полки за шнурки и помогая Джонни надеть его. — С каждым днем это становится делать все сложнее и сложнее, — вздохнул Джонни. — В этой чертовой прихожей некуда поставить стул. Отекшая щиколотка в светлом, неаккуратно натянутом на нее носке, все равно казалась тонкой в руке Саймона. Он поставил колено прямо перед Джонни, чтобы омега мог упереться стопой в его квадру, пока тот обувал его. Измученное беременностью тело в целом казалось довольно слабым, хоть и было олицетворением бесконечной силы. Саймон обеими руками поправлял носок Джонни за резинку, чтобы выемка стопы и шов пальцев находились в нужных местах — омега сопел над его головой, но Саймон старался не смотреть вверх. Как минимум потому что если бы Саймон поднял свои глаза, то он уперся бы ими прямо в завязки на спортивных штанах Джонни. А это уже преступление — и против одного, и против второго. Но не думать об этом тоже было невозможно, и Саймон лишь методично, движение за движением, поправлял носки на ногах Джонни и обувал его в кроссовки, завязывая шнурки плотным узлом-бантиком. Мягкие растянутые штаны, широкие, все равно плотно обнимали бедра Джонни в самых широких точках — идеальная сочная округлость то и дело заставляла Саймон сдаваться и поднимать глаза. Спасением становились только другие движущиеся объекты — например, руки Джонни, которыми он хватался за край комода так, словно ему было… щекотно? Пальцы то сжимались, то разжимались на уголке мебели, и Саймон, пожалуй, сейчас ничего не хотел больше, чем эти пальцы в отросших прядях своих светлых волос, и чтобы Джонни вжал его в свою промежность с такой силой, что у Саймона не осталось бы никакого выбора, кроме как пошире открыть рот и пустить Джонни так глубоко в свое горло, как омега хотел этого. Пока цитрус его природного запаха щекотал нос, сладость жасмина давила на корень языка и вызывала активное слюноотделение. Это был момент какого-то помешательства, плотной пелены перед глазами, когда Саймон забыл обо всем, что держало его в руках — и наконец поднял голову на Джонни, который смотрел на него, прикусив нижнюю губу. Безупречно красивый, чуть потемневший от смешанных в груди чувств, он требовательно смотрел на Райли, пока тот, поставив ногу Джонни на свое бедро, обхватывал ее за щиколотку. Саймон хотел видеть выгнутую в грудном отделе спину, искаженный стоном рот, нетерпеливые толчки бедрами, цепкие пальцы на своем затылке, пока он будет прижимать МакТавиша за тазовые косточки к этому же комоду и, стягивая с него штаны и белье зубами, выжмет его досуха — он никогда до этого не был с мужчиной, но почему-то наверняка знал, что ему нужно сделать, чтобы Джонни понравилось. Запах Джонни почти осязаемый на языке Саймона, он никогда не чувствовал его таким концентрированным и густым, он лез в легкие, как густой дым при пожаре. За спиной послышался цокот коготков, за свитер Саймона схватились два ряда мелких зубов — Соуп потянул его на себя, требуя внимания. Пальцы Райли соскользнули с ноги Джона, подошва в мягком беговом кроссовке плотно встала на пол, тепло чужого тела под одеждой еще тлело на руках. — Соуп, блять, — рвано выдохнул Джонни и рассмеялся. Напряжение быстро спало, позволив Саймону наконец вдохнуть немного кислорода, которым закипала прихожая квартиры. Надев берцы и застегнув замки, он распрямился, возвышаясь над омегой — они все еще стояли слишком близко друг к другу. Румянец на улыбающихся щеках Джона выглядел глянцевым и здоровым, руки — наконец расслабленными. Соуп, недовольный отсутствием внимания к своей хвостатой персоне, потопал на кухню, очевидно, отказываясь от прогулки в такое время. Поясница МакТавиша отлипла от комода, в целом, они были готовы идти. Саймон втягивался в контрастный душ без воды, который он сам себе устраивал, то вскипая от какой-то эмоции, то выныривая в ночной холод на улицу. Эти качели помогали привести размышления и тело в тонус — голова опустела от всех тревожащих его размышлений, правая сторона тела перестала казаться такой тяжелой; они вдвоем прогулочным шагом, не обременяя себя весом завтрашних дел, в синеватой темноте шли в обратную сторону от моря к заправке неподалеку, чтобы съесть по паре самых отвратительных, но при этом самых вкусных хот-догов в мире. Саймону пора прекращать думать о каких-то продолговатых вещах из мяса в своем рту. — Говоришь, звонил кто-то из прошлой жизни? — вдруг спросил Джон — и Саймон почему-то думал, что они опустили эту тему куда-то назад. — Ага, совсем неожиданно, — берцы шуршали в темноте — работало какое-то минимальное количество фонарей, а некоторые, в основном на другой стороне дороги, еще и моргали, как в фильмах ужасов. — Не слышал этого человека полтора года. — Коллеги с работы? — предположил Джонни, дергая рукой застежку толстовки под своим горлом. — Не-а, — Саймон покачал головой. — Бывшая. — Ой, извини, — МакТавиш неловко почесал затылок. Гоуст не переставал удивляться тому, что ему может быть комфортно с кем-то просто так, в полной тишине. Абердин не переставал удивлять его тем, что он вымирал по ночам — за недолгий отрезок дороги, что они прошли, они не увидели ни одной проезжающей машины, ни одного зажженного окна и ни одного человека. Лишь тонны влажной весенней зелени, бирюзовый чистый воздух и тюль темноты, вьющаяся кружевных холодам по островкам открытой кожи. Саймон поправил балаклаву на шее, чтобы ветер не дул за воротник, затем повернул голову к Джонни, чтобы посмотреть, не мерзнет ли омега. — Что звонила? — Джонни определенно не мерз — но снова потащил за собой тему, которую Саймон упрямо обрубал уже второй раз. — Хотела, чтобы я забрал ее, — Райли пожал плечами. — Она была в каком-то клубе в Манчестере. — А ты? — Джонни смотрел на него искоса, и Саймон даже отвел взгляд, чтобы не столкнуться им с Джонни — но все равно чувствовал его прямо на одежде. — Послал ее, — сказал Саймон. — Почему? — это не было осторожным, почти в стиле Джонни, вопросом — это было сказано таким тоном, словно Райли находился в комнате с шпионским зеркалом на стене, сидел за хлипким столиком в наручниках и допрашивался прокурором на тему совершенных им убийств. — Потому что она бывшая, — Гоуст не совсем уловил момент, в который так изменилось настроение Джонни; но омега не выглядел злым или расстроенным, просто решительным. — А я в Шотландии, а не в Манчестере. Но, на самом деле, — поспешил добавить он, понимая, что звучит так, словно хотел бы поехать к ней, если бы их не разделяло столько километров — хотя и не подразумевал такого в неосторожно сказанных словах изначально, — на самом деле, будь я в Манчестере, я бы не сдвинулся с места. — Она все-таки твоя бывшая девушка, вас много чего связывало, — в голосе МакТавиша было что-то, что Саймон до этого никогда не слышал в нем. И поэтому он нырнул обеими руками в себя, пытаясь понять, слышал ли он хоть когда-нибудь что-то подобное. Возможно, не самый внимательный, он редко улавливал по отношении к себе очень призрачную смесь упрека, которую он по крупицам вытащил из голоса омеги; но он ничего не сделал, чтобы Джонни обижался на него? МакТавиш всегда был прямолинейным в своих чувствах, никогда не стеснялся говорить о своем дискомфорте — но сейчас пытался его завуалировать? Что теоретически мог натворить Саймон за это время? Его напугало то, как Саймон трогал его, пока помогал ему обуваться? Или же Джонни передумал видеть его сегодня и теперь сожалел о своем решении пригласить его? Почему он так зацепился за слова о бывшей и… Саймон прикрыл глаза, пытаясь унять улыбку, которая опять лезла на губы. Джонни ревновал? — Тебя с твоим бывшим связывает гораздо больше, целый Логан, — Саймону приходилось душить взлетающих в желудке бабочек обеими руками. — И что-то я не вижу, чтобы вы двое хотя бы общались. — Почему, он звонит иногда, — пожал плечами МакТавиш. — Я просто трубку не поднимаю. — Но вас ведь много чего связывает, не так ли? — Райли усмехнулся. — Тебя вообще возможно переговорить? — Джонни поддался его настроению и тоже улыбнулся — так приятно было видеть кокетливо приподнятые уголки его симпатичных губ. — Нет, — сказал Саймон. — А тебе хочется? — Если честно — нет, — омега растерял все эти трещинки в голосе и стал самим собой. — Не хочется. Сюрреалистичная, почти нарисованная ночь окутывала их со всех сторон. Саймон никогда не замечал, что ночью может быть так спокойно. Он частенько оставался начеку всю ночь — и в тихих пустынях, и в трескучих лесных морозах, и в утопленных в вакууме полуразрушенных зданиях, и в переполненных городах на последних этажах высоток — он всегда должен был быть внимательным, а сейчас — он мог просто отпустить потенциальную опасность и дать красивой тьме угольных масляных разводов по тонкому высокому небу быть отличным фоном для горящих васильковым-голубым глаз Джонни. — А чего тебе хочется? — тихо, но воодушевленно спросил Саймон — он так хотел спросить у Джонни о его планах на будущее, о его мыслях, о его чувствах, хотел просто слушать его столько, сколько омега захочет ему что-то рассказывать; ему достаточно знать, что он рядом с ним. — Я прозвучу глупо, но, — Джонни притормозил, их и без того прогулочный темп замедлился, и Саймону пришлось обернуться, чтобы посмотреть на Джонни, — хочу, чтобы ты взял меня за руку. Это именно то, что заставляло людей чувствовать себя живыми? Не кровь, боль и долг, чем Саймон всегда прикрывал свою работу — как будто этой песчинке в истории, которой и была его жизнь, нужны были высокопарные слова для того, чтобы обрести хоть какой-то смысл. Не страдания, тьма и лишения — в перевес всему счастью, что можно было испытать в эти годы. Чувствовать себя живым — это когда человек, вдохнувший в тебя тягу и желание побыть здесь, утяжеляя Землю, еще какое-то время, кажется, начинает видеть в тебе тоже самое. Это когда для вас двоих нет никакого ощутимого дискомфорта — лишь желание не причинить его друг другу. Это когда все те разы, что ты брал свою любовь за руку — это казалось чем-то милым, но сейчас — чем-то действительно серьезным, подтверждением некоторых чувств, громким заявлением. Что Джонни не наплевать. Что Джонни что-то чувствовал в ответ. Что он не хотел избавиться от него — он не хотел, чтобы Саймон оставил его. Что все те вечера за сериалами, видеоиграми, прогулками — это не пустые попытки забить скуку. Что для Джонни это что-то значит. И в этот момент Саймон словно начал лучше понимать его. Прохладная тонкая ладошка омеги идеально ложилась в его руку — в очередной раз Саймон, бегая подушечками по запястью, прежде чем переплести с ним пальцы, чувствовал, сколько сил спрятано в этих сильных предплечьях и ладонях. Райли спешил согреть тонкую кожу, она быстро перенимала его пылкое тепло; и в очередной раз все было совершенно неважно. — Лучше? — в вате темноты тихий голос звучал ровно так, как Саймон хотел бы. — В разы, — Джонни поднял на него глаза и поравнялся с ним, чтобы им удобнее было идти рядом. — Извини, если это слишком. — Это в самый раз, — сердце Райли требовало приоткрыть грудную клетку и выпустить его наружу. — Ты не считаешь все это странным? — МакТавиш физически испытывал переживания — и Саймон загреб его руку покрепче, поглаживая его большой палец с внешней стороны. — Нет, как по мне — это ощущается вполне нормально, — Гоуст почувствовал, как на его успокаивания Джон ответил тем, что приблизился к нему. Теперь они переплетали руки не в запястьях, а в локтях, и из-за разницы в росте им приходилось слегка тянуться друг к другу, что сталкивало их плечами. Удобнее было бы, если бы Саймон сейчас расплел их руки и обнял Джона за плечи или шею, не мешая ему идти — но желание омеги было «взять его за руку», а между строками читалось «не отпускать». И Саймон не смел пугать прекрасное изящное животное, наконец снова решившееся подойти к нему. Шаг за шагом — они становились все ближе и ближе друг к другу, пропадала неловкость в первом шаге, появлялась нужда в физическом контакте. Пока что без громких слов — но Саймон искал в себе силы на то, чтобы все-таки сказать Джонни о том, что он чувствовал к нему. — Ты правда не поехал бы к ней, даже если был бы в Манчестере? — Джон сунул другую руку в карман. — Не поехал бы, — кивнул Саймон — может, он хотел бы потрепать Джонни расспросами, зачем ему нужна эта информация, но если он спрашивал — значит ему важно было знать. — Не поехал бы, даже если бы она действительно нуждалась в том, чтобы я приехал. Она оставила меня в разгаре реабилитации после инсульта, упаковала мои шмотки по коробкам и очистила свою жизнь от меня. А я предпочитаю не возвращаться к прочитанным главам. — И… те, с кем ты работал — тоже? — мягко спросил МакТавиш. — Жизнь и служба продолжаются даже после потери боевого товарища, — равнодушно сказал Саймон. — В мире много плохих парней и нужно быть сосредоточенным на том, чтобы ловить их, а не тосковать по тем, кого уже не вернет эта тоска. Да, я больше не в отряде — но это тоже перевернутая страничка, и для меня, и для них. Саймон понимал сложный период Джонни. Когда вся твоя жизнь изменится со дня на день — хочется рефлексировать над тем, что ты потеряешь. Иногда казалось, что войти в темные воды неподготовленным бывает даже легче, чем готовиться к переходу долгие месяцы. У омеги не было никого, чтобы поговорить об этом, понять, что он не одинок в том, что одинок. Саймон своим глупым уютным молчанием не делал ему лучше — ведь помолчать он мог и дома сам с собой. Джонни же хотел разговаривать, пока прижимался к нему сбоку. — Ты измеряешь людей страничками? — тихо усмехнулся Джонни. — Это просто слова, — Саймон не переставал поглаживать его руку. — Я не тоскую по всем, кто ушел из моей жизни. — А если бы у тебя была возможность вернуть кого-то, кто был тебе дорог — ты бы пролистал назад? — спросил омега. — Вернул бы семью — каких-никаких, но родных людей, — за крайними жилыми домами показалась светящаяся на обочине желто-оранжевая ракушка Shell, и Саймон даже слегка прищурился — настолько ярким был свет заправочной станции даже издалека. — Насчет остальных — не уверен. А ты? — Маму, — уверенно сказал Джонни — как будто хотел, чтобы с ним поговорили об этом, просил этих вопросов. — Ну, может, хотел бы познакомиться с папой. — Ты совсем не знаешь своего настоящего отца? — Райли же чувствовал, что от этих разговоров подкатывала тошнота — но не так интенсивно, как обычно. — Мама мало что рассказывала о нем, но когда я разбирал ее вещи, я нашел некоторые их письма и документы, — Джонни разгладил верхнюю одежду на животе. — Он не хотел сына-омегу, посчитал это позором. И бросил нас. — Мне жаль это слышать, — Гоуст хотел бы сильнее стиснуть руку Джона, но боялся сделать ему неприятно — просто не знал, как еще он мог бы показать ему, что он рядом. — А мой, — он запнулся на мгновение, но почувствовал, как МакТавиш отзеркалил его же жест, водя нежной подушечкой по его большому пальцу, — мой погиб в хосписе, у него был рак. У нас с ним были плохие отношения. Он терроризировал мою семью еще тогда, когда не родился мой младший брат, Томми. Сонный кассир на заправке даже не поприветствовал их, когда они зашли в автоматическую дверь. Джонни быстро сделал заказ, прилипая лицом к витрине гриля, но не отпуская руку Саймона, который у того же стола возился с кофемашиной и пытался добиться от нее двух стаканчиков кипятка, чтобы сделать им горячий чай. Ему казалось, что Джон слишком легко одет, а иллюзию его теплоты создавала нагретая им же рука — но омега выглядел вполне согретым и относительно счастливым. Все-таки стоило оставить его дома и дать ему отдохнуть после долгого дня, а не потакать ему и таскаться по кромешной ночи в такой холод. Кассир бросил через стойку Джону бумажный пакет для хот-догов, не потревожив себя даже тем, чтобы открыть этот пакет — и пока Джонни уже жевал один, Саймон упаковывал остальные. Что-то было умиротворенное в лице МакТавиша, который наконец получал все, что хотел. — Тебе тяжело об этом говорить? — наверняка если бы не стаканчик в руках, то Джонни снова схватил бы его за руку. Абердин был переполнен старой архитектурой и парками, даже здесь, за заправкой — было крошечная рощица с нестройным рядом фонарей вдоль аллеи. Воздух был таким чистым и свежим, что Саймон и сам был бы рад предложить Джонни погулять еще немного, но омега сам потащил его в знакомое место. Еще пять-семь минут ходьбы чуть северо-западнее — и можно будет оказаться у главного входа в Альбин, типовой английский госпиталь, каких было разбросано десятки по всей стране. В таких Саймон часто лежал с ранением, в таком — убили его отца, не дав его душе пережить все мучения терминальной стадии рака, в такой — уже не было смысла везти маму, Томми, Бет и Джозефа. — Знаешь, всегда было сложно даже думать об этом, но вот сейчас я сказал вслух — и впервые, наверное, я не вижу в этом ничего страшного, — они присели на одну из скамеек под белым фонарем. — Я буду рад выслушать тебя, если ты хочешь, — МакТавиш сел вплотную к нему и положил голову на его плечо. — Это правда очень тревожная история, — Саймон положил руку на его бедро и без слов получил то, что хотел — ладонь Джонни. — Я не хочу пугать тебя, я не хочу казаться опасным в твоих глазах. — Ну же, Саймон, — Джон же даже не шевельнулся в ответ на тяжелый вздох Райли. Подпаленные открытым пламенем обрывки его смутного прошлого летали вихрем вокруг его головы все то время, что он носился по континентам в поисках того самого покоя, которого он так и не смог достичь в жизни. Чтобы воспроизвести что-то вслух — нужно было ловить каждый отдельно, обжигаясь. Но Саймон попытался — тем более, что это была просьба Джонни. Если он хотел узнать — то почему Саймон должен ему отказывать? Почему Саймон должен решать, что МакТавиш может о нем знать, а что — нет? Ведь, как близко они бы не были друг к другу — у них еще есть возможность подумать и отдалиться. У Джонни, не у Саймона. Но Райли правда поймет любое его решение. И поэтому он принял решение рассказать Джонни все. Что-то кусками из не самого радужного детства, что-то из кошмарной жизни с отцом, что-то из зависимостей родителей, а затем и брата, что-то из тяжелой работы мясником в юности, что-то из начала службы в армии, что-то из поразительных для юноши успехов и что-то из критических провалов. Рассказал о лишениях, о приобретениях, рассказал о первых годах службы в SAS, рассказал о первых миссиях и первых годах работы в городской среде, рассказал о том, как был рекомендован для работы с зарубежным отрядом — для поимки мексиканского главы наркокартеля Мануэля Робы, как был предан членами своего отряда, как пробыл в ужасающем плену с насилием и истязаниями долгие месяцы, как был похоронен заживо с разлагающимся телом бывшего сослуживца, как смог найти выход из-под земли — и как вернулся домой, где давно был похоронен своими родными, которым было также непросто принять тот факт, что старший сын семьи, которого они оплакали и отпустили — жив. В руках стыл чай, а Джонни так и не притронулся к еде — Саймон все рассказывал и рассказывал, прикрыв глаза. Рассказывал, что сам не смог избежать промывки мозгов Робы, что не смог восстановиться в SAS и был отправлен на реабилитацию, что не смог проследить явных изменений в поведении американцев, с которыми он был в плену — и из-за этого по своей неосторожности потерял в одну ночь всех, за кого боролся все эти годы. Отвоевывал мать у отца, Томми — у зависимости, Бет и Джозефа — у тяжелого несчастливого брака. Как с простреленной ногой забежал в дом и не обнаружил ни одной ниточки пульса на всех, кто был ему дорог. Как в тот момент на морозе совал дуло пистолета в рот, толкая его к самым гландам — но так и не смог выстрелить. Как сухо распрощался с отцом, которого не стало от рук тех же головорезов — и как по сей день он не мог простить себе того, что не предпринял даже попытку спасти его, храня в себе обиду на него. А потом — как испачкал руки в крови по самые ключицы, как вырезал десятки человек, как собственноручно вскрыл глотку тому, кто заставил его пережить это все — и как получил насмешку, что «не я первый — не я последний». Как не насытился чувством мести и как понял, что потерялся полностью — а потом, как в тумане, попал под руководство одного еще на тот момент сержанта и был наконечником его стрелы полного беззакония — ведь как можно предъявить обвинения мертвому солдату, без лица, без имени, без гражданства, без флага на разгрузке? МакТавиш не задавал вопросов, не ахал, не вздыхал — слушал, поглаживая руку Саймона, лишь крепче стискивал ее в некоторые моменты. Саймон никогда и никому не рассказывал все настолько подробно, никогда не вдавался в такие детали и никогда — не высказывал свое сожаление, глотая слезы. К тому моменту, как он закончил, он почувствовал, что из него вытащили все, что хоть как-то держало его скелет все эти годы — словно он не смог отпустить это все вовремя и сейчас все это вросло в него. Как осколки гранат, кирпичей и строительной крошки, которые въелись в его лицо. Так и бесконечный ужас потери семьи — был частью его костей. Если бы не произошло это — не было бы того Саймона Райли, который сейчас сидел здесь на скамейке. — Я ужасно виноват в этом, — всхлипнул Саймон, не ожидая от себя, что он расчувствуется перед Джонни; и замолчал, пытаясь не дать волю эмоциям дальше. — Нет, Саймон, ты не виноват, — смертельно серьезным голосом тихо сказал Джонни. — Виноваты SAS, пустившие промытых Робой боевиков домой и не обеспечившие охрану тебе и твоей семье, виновата полиция, не послушавшая тебя, виноваты эти придурки Вернон и Спаркс, которые решили, что их жалкие шкуры важнее чьей-то семьи. Ты пытался вернуться официально и предупредить их — и лишь на руках тех, кто не выслушал твои уговоры, лежит кровь твоей семьи, — МакТавиш прижимался подбородком к плечу Саймона. — И помимо непоправимого вреда никто не остановил тебя от возвращения в армию, они обезличили тебя и навязали тебе желание потеряться в работе. Этого не должно было случиться с тобой. У тебя должна была быть совершенно спокойная размеренная жизнь, ты не заслужил трудностей этого пути. — Я никогда не думал об этом, — клейменный вечной скорбью, как каленным железом, Гоуст, отставив стаканчик, свободной рукой украдкой вытирал слезы. — Мне казалось, что я буду нести это вечно. — Это тяжело и ужасно, но — хоть ты и можешь винить себя столько, сколько ты хочешь, раз уж я не могу отнять у тебя этого права — ты не виноват. Ты заслуживаешь всего, чего тебя лишили, — омега накрыл их сцепленные руки второй рукой. — Уже слишком поздно — начинать жить эту жизнь, — Саймон никак не мог смириться с совершенно новой глубокой пустотой, которая разверзалась внутри него — это чувство поглощало его, отвергало все его разумные доводы и просто было сильнее него, но в сознании его обеими руками держал Джонни, опиравшийся на его плечо. — Я просто оставленный на обочине инвалид, — Райли покачал головой, вспоминая слова Оливии. — Саймон, нет, послушай меня, — МакТавиш крепко сдавил его пальцы в своих руках, — у тебя все только начинается. У тебя есть новый дом, работа, ты хорош во многих вещах… — Я всегда умел только две вещи — ровно держать оружие и точно убивать, — Саймон закрыл глаза — и ничего не вырисовывалось на усталой сетчатке. — А теперь — у меня дрожат руки и я размяк. — Зато теперь ты потрясающе готовишь, — Джонни выпрямился, когда услышал треск в голосе Саймона, — а еще ты безумно веселишь меня, а еще… если бы не ты, я не знаю, как я бы сейчас держался, Саймон, — Райли не смог проигнорировать ту же самую фальшивую ноту в голосе Джонни. — Пойдем домой, Саймон? — Ты прав, — Гоуст попытался собрать себя по кусочкам, но едва ли у него были силы на то, чтобы подняться на ноги. — Скоро начнет светать. Нужно отвести тебя домой. — Нет, пойдем домой? — Джонни отнял вторую руку Саймона от его лица и собрал их в объятиях своих теплых ладоней. — Тебе же нравится мой диван, ты можешь лечь на нем, если хочешь, мы найдем тебе что-нибудь в качестве пижамы. Только идем ко мне, хорошо? — Я… я беспокойно сплю, — бормотал Саймон, не веря словам МакТавиша. — Я боюсь, что буду мешать тебе. — Ничего подобного, — Джон поднялся на ноги и потянул за собой Саймона. — Возражения не принимаются. Дома Джонни стянул с Саймона свитер и оставил его медитировать в прихожей, пока сам бегал с чистыми простынями и подушками из комнаты в комнату. Солнце уже забивалось в щели между шторами и топило комнаты в духоте, но холодный пот, окативший Гоуста, все еще заставлял его подрагивать, пока лился мелкими каплями по его спине. Джонни делал все быстро и сосредоточенно — закончив с застиланием дивана, затолкал Саймона в ванную, оставил на крышке унитаза то, что посчитал подходящим Райли по размеру в качестве пижамы и удалился. Гоуст сидел на краю ванны и вертел в руках чистую плотную хлопковую футболку Джонни, не переставая корить себя за то, что поддался чувствам. Спустя какое-то время Саймон уже спал, уткнувшись лицом в мягкую прохладную подушку. Впервые за долгие-долгие месяцы ему ничего не снилось — ни плохого, ни хорошего. Не дергалось тело в непроизвольных болезненных движениях, не перехватывало дыхание, не вились жуткие образы перед глазами. Он проспал бесконечно долгие девять часов, а когда проснулся, то на улице было уже темно. На кухне закипал чайник. Соуп дремал на кресле. А Саймон — был дома у Джонни. Райли смотрел в потолок и не мог поверить своим глазам.