Три отказа

Святейший епископ Пьер Кошон отказывает ему трижды. Три божественных раза отказывает ему святейший епископ Пьер Кошон. Тэлбот — полководец, он не привык отступать; и потому он пробует в четвёртый раз, поймав Пьера Кошона на пороге номера. — Выпьем за перемирие? — Мне пора в Шинон, маршал, — хладнокровно отрезает Пьер Кошон. — Спасибо за компанию на прогулках, но не забывайте, что я, во-первых, епископ, а во-вторых — француз. Растерявшись, Тэлбот даже не предлагает помочь с чемоданом, так и стоит по-дурацки среди коридора с бутылкой вина, пока за Пьером Кошоном не закрываются двери лифта. Впрочем, он бы наверняка отказался от любой помощи: не захотел бы быть обязанным англичанину. Ах, маршал Тэлбот, на что же вы рассчитывали, пытаясь соперничать с Господом? Боль в груди ощущается настолько невыносимой, что Тэлбот машинально проверяет: не ранили? Нет, футболка цела, влажная от холодного пота кожа — тоже. Значит, так разбивается сердце?.. Бросьте, маршал, что за пафос, что за романтическая дурь! Тэлбот возвращается в свой номер, выкуривает на балконе три сигареты подряд и, взглянув на брошенную в кресло бутылку, решает: напьюсь. Алкоголь — друг, он отлично заглушает мысли, делает тело лёгким, а голову — слишком ватной, чтобы соображать. Именно то, что сейчас нужно. Тем более желудок с утра пустой — подействовать должно быстро. Конечно, для полной потери сознания одной бутылки не хватает, приходится прогуляться за второй и заодно третьей и — к чёрту номер, всё к чёрту, Тэлбот глотает вино будто воду, шатаясь в прямом и переносном смысле по Компьену. Вот здесь они впервые увиделись с Пьером Кошоном, здесь — в первый раз выпили кофе, здесь — любовались цветущей лозой. Вот здесь их руки лежали так близко, почти соприкасаясь, и если бы Пьер Кошон захотел… Но он не захотел. Да и чёрт с ним — и к чёрту его. Осекшись, Тэлбот заливает греховные мысли очередной порцией вина. Слюна постепенно густеет, становится сладковатой — верный признак, что скоро… Но не сейчас. Не сейчас. Сейчас он ещё полон боли пополам с вином, и, может быть, второе сумеет поглотить первую?.. Заплетающиеся ноги в конце концов выводят к реке — кажется, её называют Уазой? — и там, в кустах, Тэлбота рвёт, долго и мучительно, до прошивающей тело дрожи, до стучащих зубов. С завидным упрямством он продолжает заливать в себя вино, скручиваясь во всё новых и новых приступах, — пока оно не кончается и в бутылке, и, кажется, в желудке. Только деньги зря потратил, а? Подползший к берегу Тэлбот жадно глотает холодную майскую воду, но легчает ему едва ли. Будь он верующим, истинно верующим, а не тем, кто лишь в особенно ужасные минуты прибегает к Богу спрятаться под материнскую (или отцовскую?) юбку, — он бы молился: пусть затихнет скорее пляска гормонов, пусть перестанет бушевать кровь, это больше не счастье, Господи, это мука!.. Но он не верит — и потому лежит на берегу и думает: а если утопиться? Опустить лицо, вдохнуть поглубже… Для этого ты, Джон Тэлбот, выжил на войне — чтобы утонуть в Уазе и быть посмертно заклеймённым неловким пьяницей? И собаки, Джон Тэлбот, — собаки для тебя уже ничего не значат? Твоё разбитое сердце важнее их шести ждущих сердец? Джон Тэлбот поднимает себя на четвереньки, заставляет выпить ещё воды — а это случайно не работает как в сказках, это не сделает его французом?.. — и, убедившись, что желудок больше не намерен выворачиваться, возвращается в отель. Пустую бутылку он тихо опускает в попавшуюся по пути урну — хотя какие-то полчаса-час назад шарахнул бы её туда с грохотом, как предыдущую. Но сейчас не хочется грохотать, сейчас хочется лечь и лежать. Он, оказывается, ужасно устал. Он, оказывается, ужасно устал от войны и от бесчувственного себя — и когда показалось, что Пьер Кошон отвечает взаимностью на робкие проявления симпатии… Сейчас-то очевидно: и правда показалось. Всем влюблённым так кажется, правда? Все влюблённые хотят верить, что объект их симпатии питает такие же чувства, — и обманываются, с удовольствием обманываются, закрывая глаза на всё, кроме подтверждения догадок. Пьер Кошон был всего лишь вежлив с тобой, дипломатом вражеской страны, — а ты навоображал! Джон, Джон, какой же ты дурак. …Утро начинается с сообщения от начальства: он свободен и может вернуться в Лондон. Едва разлепив глаза, с трудом соображая сквозь головную боль, Джон покупает билеты на ближайший рейс — к счастью, ни в каких данных не ошибаясь. Чем быстрее он сбежит отсюда, из маленького и потому исхоженного вдоль и поперёк Компьена, тем скорее полегчает.

***

Проходит неделя с возвращения в Лондон. Джон гуляет с собаками в парке; затевает генеральную уборку, избавляясь от кучи вещей, о существовании которых успел забыть; договаривается с друзьями о встрече в пабе через две недели; даже доезжает до Шрусбери, чтобы поесть любимых хот-догов — вернее, запихать в себя сквозь тошноту. Но тоска не оставляет, по-прежнему разъедает сердце кислотой — вовек его не собрать. «Я двадцать лет не влюблялся, за что мне это?» И тогда Джон утыкается в ноутбук и жадно читает всё, что находит о Пьере Кошоне: биографию, сухие отметки его дипломатических достижений, любые упоминания в СМИ, на страницах друзей и знакомых. И, конечно, фотографии — их Джон сохраняет все до одной, рассматривает часами, стараясь запомнить вплоть до мелочей, воскрешает в памяти, прикрыв глаза. А потом… Потом он делает то, что должно убить надежду на взаимность, пробудить отвращение, заставить мозг как можно скорее позабыть о случившемся в Компьене. Он дрочит на эти фотографии — на каждую, включая те, где Пьер достаточно юн, где он почти ребёнок. Когда не хочется — заставляет себя, делает всё механически, без капли удовольствия, повторяя мысленно: «Как же ты жалок и отвратителен, о, немногие могут похвастаться, что пали так низко!» Но легче не становится. Наоборот — отвращение, смешавшись с болью, будто не даёт сердцу срастись: чтобы ты, гадкий извращенец, не посмел влюбиться в другого — в того, кто неосторожно ответит тебе взаимностью. Тогда Джон прибегает к проверенному средству — начинает пить, не дожидаясь встречи в пабе. Конечно, в одиночестве — какая социализация, какие разговоры? Коробками покупает дешёвое пиво и заливает в себя, пока в желудке не кончается место, а мысли не становятся тягучими, как свежая жвачка. Обычно где-то в процессе его вырубает на диване, на ковре, на собачьей лежанке — в общем, где был, там и падает. В алкогольных снах ему является Пьер Кошон — улыбается ласково, гладит по заросшей щеке, что-то говорит, но Джон, разучившийся понимать французский, не разбирает ни слова. Зато, проснувшись, ещё видит какое-то время смутный силуэт сидящего рядом Пьера, пока его не смазывает взволнованная Мэри, или неугомонный Томми, или требующий внимания Ричи — кто-нибудь из собак, решивший облизать лицо непутёвого хозяина, заснувшего почему-то не в кровати. Опухшие глаза, липкая от пива, часто текущего мимо рта, щетина, почти неизменный след от слюны в левом уголке губ — от своих отражений Джон не отворачивается, наоборот, разглядывает с любопытством, в какое жалкое существо превращается. Такому Пьер Кошон уж точно не ответил бы взаимностью, правда? Так, может, хватит терзаться? Но фотографии всё ещё лежат на ноутбуке, и даже если их оттуда удалить — как их вырежешь из памяти, как заставишь не всплывать больше перед внутренним взором, когда закрываешь глаза?.. Спустя неделю алкоголь перестаёт справляться: ни долгого сна, ни приятной путаницы в мыслях; и Джон решается на финальный шаг. Доверять такое серьёзное дело нельзя ни течению Темзы, ни высоте Лондонского глаза, ни механизму боевого ствола — только себе. Поэтому Джон ставит на таймер сообщение с инструкциями для Вик, отпирает входную дверь и, забравшись голым в пустую ванну, вскрывает предплечье ножом, будто консервную банку. Сил на правую руку вряд ли хватит, а значит, нужно изрезать левую так, чтобы больше ничего и не понадобилось. Рассечь ли сухожилия? Нет, напрасная трата времени: истечь кровью это не поможет; лучше задеть ещё несколько вен, да, вот так… Интересно, почему этот способ называют болезненным? Он вот ничего не чувствует, хотя порез тянется от запястья до локтя, и крови льётся столько, что будь он Иисусом — хватило бы на несколько бутылок вина. Стал бы епископ Пьер Кошон пить его кровь, стал бы любить его, если бы он умер мучительной смертью? Может быть, вы некрофил, Пьер Кошон? Так я скоро умру; не на кресте, конечно, и не так чтобы мучительно, но — снизойдите до меня, Пьер Кошон!.. Спутанность мыслей напоминает опьянение, и мир точно так же плывёт. Джон откладывает нож, прикрывает глаза, но — из забытья вырывает пронзительный вой. Томми, дурашка Томми, самая глупая и самая дружелюбная в мире собака, воет, поставив лапы на край ванны. Джон знает — морда собак не выражает их эмоций, это человеческие заблуждения, человеческая игра; но в тёмных глазах Томми столько ужаса, что сердце впервые сжимается не из-за боли от безответных чувств. Да что ж ты творишь? Неужели ты прошёл двадцать лет войны, чтобы сдохнуть в ванне с кровью как последний ссыкун, свалив любимых собак на Вик? Или не такие уж они любимые, Пьер Кошон теперь важнее всего на свете?.. Первым делом Джон смывает кровь и, насколько хватает сил, недельную грязь. Вторым — кое-как одевается, вызывает врача и, пока тот едет, делает себе крепкий сладкий чай: ноги подкашиваются, кружится голова, в горле — будто пустыня. Поесть бы, но от слабости тошнит, вряд ли внутри задержится что-то кроме жидкости. Ничего, ничего, жидкость — тоже хорошо, особенно сладкая. Третьим делом он врёт, что порезался случайно, нет-нет, всё в порядке, так, лёгкая слабость, я сразу же замотал полотенцем… — и, сжав зубы, терпит зашивание под удивлённое «Как же вы так умудрились?» и одобрительное «О, сухожилия не задеты, повезло!». Шов рассосётся сам, рекомендации по перевязке врач предусмотрительно записывает на листе, и Джону остаётся бездумно хлебать чай, морщась от ноющей боли — наконец-то не в сердце. Вернее, не только в нём. Вик прилетает через считаные минуты после сообщения, которое он забыл отменить, — и орёт так, что собаки прячутся в спальне. Джон даже не подозревал, что она способна так злиться: будто молнии в стороны летят, спасибо, что не головы — вернее, только его голова, которой, по словам Вик, надо в футбол играть, ведь больше она ни на что не годится. Не знал бы её много лет — не понял бы, что губы дрожат не от гнева, а от слёз. Четвёртым делом Джон, сварив кофе, рассказывает всё от начала до конца: как влюбился в Пьера Кошона, прекрасно зная, что он епископ; как водил его по кофейням Компьена, слушая про местные католические церкви; как они выпили вина, и в такси до отеля Пьер Кошон лежал головой на его плече. И как потом он трижды отказался от похода в кофейню, подписал мирный договор («Приговор», — вертится на языке) и уехал в Шинон, оставив Джона Тэлбота, наивного маршала, решившего, что его первые за много лет чувства могут быть взаимными, собирать осколки разбитого сердца. — Ты не думал признаться? Джон смеётся: — Я, конечно, дурак, но не настолько! Нет, я думал, что если он сделает шаг навстречу, означающий, что он тоже влюблён, то я скажу. А так… — Вдруг он не сделал потому, что думал, что ты пытаешься его подкупить? — пожимает плечами Вик. «Думал, что я пытаюсь его подкупить…» Джон качает головой: это вряд ли. Пьер Кошон любит Господа, с ним никто из смертных не сравнится. К тому же Пьер Кошон — человек серьёзный, он не стал бы нарушать обеты даже мысленно, а связь с английским маршалом, наверное, считается греховной втройне. — Рискни и напиши! — подначивает Вик, боевая Вик, которая во время первого и последнего, ужасающе спонтанного секса исцарапала до крови и однажды вытащила танцевать танго в центре паба. — Что ты потеряешь? Ну заблокирует он тебя, подумаешь; это разве страшно? Не страшно, конечно, но — Джон мнётся, пытаясь понять, как будет хуже: изводиться дальше или получить онлайн-плевок в лицо. Станет ли слюна Пьера Кошона тем, что склеит сердце?.. И для начала варит ещё порцию кофе.

***

Пятым делом… Пятым делом, проводив Вик и поклявшись на прощанье больше не творить глупостей, Джон заходит на страницу Пьера Кошона в социальной сети. Загадывает: если для начала диалога его надо добавить в друзья, он не станет даже пытаться. Оказывается, не надо. «Доброго дня, Ваше Преосвященство. Я натурально схожу с ума от влюблённости в вас и потому осмеливаюсь на просьбу: может быть, вы не против хотя бы изредка переписываться?» Джон десять раз облизывает губы, почти дёргается сначала побриться, но — глупость какая, Пьер Кошон не увидит его сквозь экран, а фото на аватарке вполне приличное. А в профиле, что там в профиле, не надо ли сначала почистить записи?.. Выругавшись сквозь зубы, Джон отправляет сообщение. И замирает, уставившись на тут же мигнувший зелёным значок «онлайн».