Три отказа

Безусловно, Джон не смеет вменять Пьеру в вину своё разбитое сердце; не то что не смеет — права не имеет, ведь, как бы ты ни любил человека, он не обязан отвечать взаимностью. Да и сердце уже срослось… …и потому Джону до ужаса, почти до паники не хочется, чтобы оно разбилось ещё раз. Это будет, несомненно, уже привычная боль, но так ли легко получится её перенести?.. Он решил: даже если это игры подсознания, кто запретит ими наслаждаться? Но тревожный мозг заставляет то и дело вздрагивать: не увлекайся, Джон, не забывай, что всё может оказаться выдумкой. И Джон не забывает — особенно когда Пьер делает ему предложение, или он делает Пьеру предложение, или они оба, попробуй разберись. Знакомы всего две недели: те дни в Компьене едва ли в счёт; кто заговаривает о браке спустя такое короткое время? И пусть дело в том, что Пьеру нужны гражданство и вид на жительство… Интересное оправдание придумало твоё подсознание, а, Джон? Джон держится весь день: отчаянно сражается с сомнениями, покупая кольцо, целуясь с Пьером и занимаясь с ним сексом (когда он касается губами шрама, в глазах темнеет от прошившей тело дрожи: там же была неаккуратно рассечённая кожа, взлохмаченные мышцы, надрезанные стебли вен, а он, он!..), — просто лёжа в обнимку, перебирая распущенные волосы и повторяя себе: «Он здесь, он никуда не денется, он мой». А ночью ловит первую в жизни паническую атаку. Сколько видел, как ловят её рядовые, сколько помогал им успокоиться, вынырнуть в реальность, — и вот, пожалуйста, теперь себе помогай. Да только помнить бы хоть что-то, когда бьётся в голове: «Ты мёртв, Джон, ты мёртв, это всё твои фантазии, настоящий Пьер Кошон давно оттолкнул тебя — и этот оттолкнёт, уже скоро, уже вот-вот…» Джон аккуратно, стараясь быть бесшумным, падает на коврик у кровати и сжимается в комок, подтянув колени к груди: может быть, так не вылетит бешено прыгающее сердце? Надо переждать, всего лишь переждать, по возможности не разбудив Пьера. Не боялся бы упасть с лестницы и наделать шума — попытался бы доползти до кухни, но пока — так; может, позже, когда станет чуть легче… Беспощадные мысли вытесняют ощущения, всё подменяя собой. «Придумал тоже — купить кольцо; да зачем ты ему сдался? Правда думаешь, что он остался из любви к нелепому тебе? Ах, нет, наверное, его покорили собаки, а ты — лишь досадное приложение к ним». «Ты же истеричка, Джон, ты решил выпилиться как тупой школьник: из-за несчастной любви. Кому ты нужен, Джон, кто захотел бы с тобой жить?» «Уж не думаешь ли ты, Джон, что французский епископ всю жизнь мечтал вытирать слёзы взрослому ребёнку — английскому маршалу, который абсолютно равнодушно положил несколько тысяч солдат, а теперь лежит на полу и хныкает из-за того, что не заслужил счастья?» Темнота пульсирует под зажмуренными веками; пульсирует боль в стиснутом зубами пальце, но это едва ли помогает вернуться в реальность — как не помогло утром. Да и есть ли она, эта реальность?.. В ухо воет кто-то из собак, облизывает его и тут же тычется носом, требуя пустить к лицу — конечно, чтобы и его облизать. Затем касаются плеча — вовсе не собачьей лапой, вцепляются в руку с прокушенным пальцем, сжимают ладонь — и шепчут: — Я здесь, Джон, я с тобой, ты меня слышишь, ты меня чувствуешь? Дыши, пожалуйста, всё хорошо, ты живой, ты лежишь на коврике… Сквозь темноту и гаснущую боль проступает ощущение ворса, чуть царапающего голое плечо. Он… он и правда лежит на коврике; это вполне реально, правда? Коврик, собака, крепкая хватка на ладони, затёкшее тело… Джон находит в себе силы медленно распрямиться и взглянуть сквозь слёзы на сидящего рядом Пьера — пока Мэри (а это, конечно, она) вылизывает мокрую щёку. — Прости, пожалуйста. Меня накрыло. Я пытался, но… Пьер гладит пальцы — и, склонив голову набок, выдыхает: — Всё ещё думаешь, что я твоё видение? А как не думать, когда ты слишком прекрасен? Как не думать, когда ты остался, и заговорил про брак, и предложил заняться сексом? Лучше бы ты вовсе не прилетал и не отвечал на моё сообщение. С разбитым сердцем жить проще, чем в подобии ада и попытках убедить себя в его нормальности. Нетнетнет, прости мне такие мысли! Хорошо, что ты ответил, просто замечательно, что ты прилетел; а что меня из-за этого накрывает — сущие пустяки, переживу, честное слово, только, пожалуйста… Джон молча кивает, виновато отводя взгляд. Прости меня, Пьер, я не гожусь для совместной жизни с кем-то кроме собак. Пуля в голову вроде не прилетала, но… Значит, я и без того был достаточно отшибленным, просто оно дремало до поры до времени, а теперь вылезло. Вот заключим брак — сможешь сдать меня в психушку на правах законного супруга, это же так работает? Никогда не интересовался: не думал, что пригодится. Что ж, время пришло. Пьер, кажется, читает этот бессловесный монолог в его глазах и, опустившись рядом, прижимает к себе. Сердце у него тоже неспокойно; Джон осторожно целует его сквозь футболку, сквозь кожу и мышцы, сквозь рёбра и кровь. Ты-то чего переживаешь, Пьер? Неужели из-за меня? — Когда я летел, — негромко начинает Пьер, — я боялся: вдруг ты пошутил и вовсе не ждёшь меня в аэропорту? А если ждёшь — вдруг ты в жизни совсем не такой, как в переписке? Но знаешь, Джон… Мне оказалось так хорошо и спокойно в твоём доме, рядом с тобой. Я, наверное, впервые осознал, в каком напряжении был последние месяцы, — потому что расслабился каждой клеточкой, обмяк и позволил себе не решать больше ничьи проблемы. Поверишь, нет — я иногда забывал по утрам проверять телефон, хотя обычно это первое, что я делаю, когда открываю глаза: смотрю, что успело случиться и кто в какой ад рухнул за ночь. Ты, наверное, думаешь: ну зачем я ему? Вот за этим, Джон. Ты напоминаешь, что в жизни есть не только долг и работа. Есть ещё и сама жизнь — странная, не всегда приятная, доводящая до слёз или панических атак, но… не в этом ли разнообразии её прелесть? И когда ты говоришь, что всё вокруг кажется тебе предсмертным видением… Я жалею, Джон, я ужасно жалею, что пока никакими силами не могу убедить тебя: это реальность, странная, но настоящая. Пьер, о Пьер!.. Джон целует его руки и, проглотив все «прости», шепчет: — Спасибо, спасибо, спасибо… — Спасибо, что ты со мной, спасибо, что ты пытаешься, и спасибо, что рассказал. Я постараюсь помнить, что это не выдумка, что ты, Пьер, не выдумка. — Я постараюсь помнить, что имею право на счастье. — Конечно, имеешь, — улыбается Пьер, чудится — тоже сквозь слёзы. — Пути Господни неисповедимы, но я думаю, реши он наказать тебя за грехи — наказал бы иначе. Уж точно не руками далеко не самого преданного из своих слуг. Они снова обнимаются, вжимаясь друг в друга, будто пытаясь срастись; Джон подстраивает своё дыхание под дыхание Пьера, Пьер запускает заледеневшие руки под его футболку, и они лежат так долго, долго, долго. Обиженная Мэри фыркает Джону в ухо и удаляется, цокая когтями. Когда отступают остатки дрожи и ужаса, когда стихают последние отголоски ядовитых слов, Джон медленно садится, поводит плечами, разминаясь. Пьер смотрит снизу вверх, и в глазах его ни капли осуждения, лишь любовь; Господня любовь ко всем заблудшим детям. За окнами брезжит рассвет, и пусть они могли бы забраться в постель и проспать хоть до вечера, хоть до ночи, хоть до завтрашнего утра, Джон чувствует: едва ли у них получится. И потому предлагает: — Кофе? Пьер кивает с широкой, совершенно человеческой улыбкой.