Гопник и кухарка

Время лениво тянется к вечеру, струится шустрой неглубокой речонкой, трещит, как трещит под ногами тоненькая ледяная корка, когда температура только-только уходит в отрицательное значение. Темнеет рано и стремительно, порой не успеваешь глазом моргнуть (или скипятить воду в кастрюле), а за окном уже надрывается одиноко моргающий фонарь, пока солнце плавно заходит за горизонт. Престон тёплыми мокрыми руками аккуратно формирует из свежесваренного риса округлый треугольник. Старательно сглаживает все неровности, оборачивает часть листом нори, легонько надавливая по площади, чтобы закрепить его, но не испортить идеальную форму. Выкладывает четыре готовых онигири ближе к краю тарелки. Далее варёные яйца, щепетильно очищенные от скорлупы. Давит ножом как можно аккуратнее, чтобы не раскрошился хрупкий желток. Ему хочется сделать этот ужин идеальным во всех планах. Готовка приносит удовольствие не только от вкусного результата, но и от процесса. Это ещё одно ответвление художественного творчества, возможность создавать что-то вкусное и красивое. Тонкой струйкой соевого соуса вырисовывает на онигири практически симметричное сердечко. Может, поставить свечи? В голове что-то отчасти привычно тихо-тихо скрипнуло. Ещё раз. Нет. Это не в голове, он готов поклясться. Слева? Поворачивает голову, инстинктивно в руке сжимает нож, будто готов любого неугодного прирезать, но, стоит приглядеться, тут же расслабляется, роняя своё оружие на столешницу. Картина маслом: Лололошка в тени прихожей крадётся мимо входа в кухню. Спокойный до чёртиков и изрядно побитый. Костяшки пальцев разбиты, хотя, кажется, они и не успели зажить. Кровь резво течёт из носа, сросшегося всего пару месяцев назад, бровь рассечена, а на штанах, на правом колене, тёмно-красное пятно с чёткими границами, точно его нанесли акварелью в качестве рефлекса и очень неумело размыли, оставив явный контур. Взгляды пересекаются и они оба нечитаемы. Престон, зависнув на секунду, дёргается в направлении навесного шкафчика, где лежит аптечка. — Что случилось? — удивительно спокойно, даже для себя самого, произносит Престон и кивает в сторону стола. Ло падает на ближайший к двери стул, стоящий боком к обеденному столу, и, словно первоклассник перед матерью, которому в школе порвали новый рюкзак, смущённо молчит и тупит в пол глаза, пока Престон не встаёт перед ним, приподнимая за подбородок голову, чтобы перекись, которой импровизированный врач заливает рану, не стекала. Глаза Лололошки направлены в чужие, а те – на алую струйку, огибающую контр губ и капающую на одежду. Престон секунду медлит, видимо, от небольшого колющего страха, и всё же впитывает ватой кровь, трепетно стирая засохшие подтёки. —Подрался. Немного болит. Пройдёт, — в оправдании чувствуется вина с беспокойством. Кому тут вообще стоит беспокоиться? Престон позволяет себе недовольно вздохнуть, но продолжает оказывать "непутёвому бойцу" помощь, аккуратно прикладывает к носу завёрнутый в кухонное полотенце почти пустой пакет льда. —Держи, — раненый слушается, прижимает лёд рукой. Рукав белой толстовки тоже испачкан кровью. — Пройдёт-не пройдёт, но у тебя же только-только нос сросся! — Престон болезненно хмурится, смотря на шипящую смесь перекиси водорода с кровью. —Ничего страшного, не ногу же сломал. Да и там, знаешь, вряд-ли перелом.. — Ло, не договаривая, замолкает под грозно-сочувственным взглядом Престона. Убрав ватой лишнюю влагу и убедившись, что кровь остановлена, художник опускается на колени. Пересиливает себя и закатывает чужую штанину; понимает, что пятно отстирывать и не придётся, ведь ткань штанов стёрта. Он думает о чём угодно, но не о ране, которую увидит. Его вообще удивляет то, как совершенно наплевательски относится к своему здоровью Ло. Знаете, если бы ему проломили голову или он, например, напоролся на арматуру, которая застряла бы у него в ноге, единственным вопросом было бы: "какое средство добавить, чтобы отстиралась кровь?". Художник даже подумывал поговорить об этом со своим психологом, ведь у него самого с болью, даже чужой, сомнительные взаимоотношения, а его парень стабильно раз в пару месяцев заявляется домой в.. таком виде. Рана, впрочем, выглядит не так жутко, как представлялось, однако всё равно заставляет сжать зубы. Кожа содрана, и активно выступает алая жидкость. Хочется закончить побыстрее, а завтра съездить в больницу – удостовериться, что с носом всё в порядке. В глаза бросаются грубые шрамы, пара бледнеющих синяков. Престон неосознанно вырисовывает абстрактные рисунки по их контурам, пока смоченной в перекиси ватой промакивает рану. Притрагивается большим пальцем к одному из старых шрамов на голени. Чуть зависая, тихо спрашивает: —Больно? — Ло в ответ мотает головой. Губы живописца невесомо касаются отметины на пару секунд, оставляя мягкий поцелуй. Он в небольшом смятении отстраняется, поднимая глаза. Взгляд сверху удивлённый и какой-то виноватый. —Пожалуйста, Лоло, пообещай, что больше не будешь встревать в перепалки. Парень молчит. Молчит с трудом, потому что глаза, смотрящие на него снизу вверх, – молящие, полные надежды. Грустные. Теперь-то он чувствует боль. Свежие раны щипят, старые тянуще ноют. Слишком больно. —Прости. — нервно вдыхает и выдыхает под вопрошающий взгляд. — Обещаю. Больше не буду. Снова тишина виснет в воздухе. Оба парня смущённо переглядываются между собой, слышно, как неровно дышит Лололошка и как затаил дыхание Престон. А потом засмеялся. Тихо, коротко. Второй присоединяется, игнорируя ледяной холод и вместе с тем жжение у носа. —Я почти закончил с ужином. Замочишь пока одежду? — Художник, быстро успокоившись, принял стоячее положение и вернулся к столешнице у плиты, где его ждёт незаконченное блюдо. Проводив парня взглядом, он разрезал второе яйцо, ещё не успевшее остыть, и выложил четыре половинки на середину тарелки. Посыпав онигири кунжутом, приступил к финальным штрихам: полил яйца соевым соусом, его же налил в небольшую глиняную пиалушку с объёмной рыбкой на дне. Несколько капель упали на столешницу. Впрочем, тут же валялись крупинки риса, лежала открытая упаковка нори, блестели капли воды. Престон в плане готовки, конечно, был умельцем, но на его рабочем месте, как подобает художнику, всегда царил творческий беспорядок (даже если небольшой). У Ло же, в отличие от него, всё идеально чисто на любом этапе, это восхищает. Вышеупомянутый, уже успев закончить с порученным ему заданием, переодетый в чужую домашнюю одежду, подходит к нему сзади и нежно обнимает, целуя щёку. Живописец в ответ хихикает, берёт онигири и протягивает за плечо. Лололошка послушно откусывает кусочек и одобрительно улыбается, пусть его поварёнок этого и не видит, но явно чувствует и тоже пробует свой шедевр кулинарии, смакует сладковатый привкус креветок на языке. Ужин пока что действительно идеален, если не учитывать ранений. Шея покрывается мурашками, когда раненый громко сглатывает пищу прямо над ухом, характерно выдыхает и отстраняется. Престон недоумевает: что это сейчас было? Намеренно? Шатен, пользуясь небольшим промедлением партнёра, подхватывает мокрую тряпку и намеревается протереть испачканные во время готовки поверхности, но не тут-то было. Его возлюбленный лезет с поцелуем, и вот Ло уже мягко переминает чужие губы своими сухими и потрескавшимися. Ягодицами упирается в столешницу, а по бокам руки художника. Прижатый, он всем телом отдаётся процессу, а в голове только "Престон.. Престон.. Престон..". Ловкие, изящные руки, способные превратить простой холст в шедевр искусства, влажные, пошло причмокивающие при поцелуе губы, шелковистые волосы цвета соломы, которые так и хочется накрутить на палец. Ло с неподдельным восхищением в глазах, на которые налегла белёсая пелена наслаждения, старается каждой клеточкой кожи прочувствовать все действия обладателя вышеописанных черт, сохранить их в памяти, пока тот медленно, будто нарочно дразня, ведёт дорожку поцелуев по челюсти, шее, останавливается на ключицах, уделяя им больше внимания. Чмокает аккуратно, через раз прикусывая, но чтобы не до боли, и тут же зацеловывает. Подняв одну руку от стола, Престон медленно, ласково, с наслаждением ведёт пальцами по щеке, крадётся к загривку – знает, что эта зона наиболее чувствительна. Он приподнимает голову, заводит в поцелуй, и Ло толкается языком навстречу, проходится по ряду зубов, снова слышит мокрые слюнявые похлюпывания и сходит с ума. Рукой ныряет под кофту и, дабы подразнить, проводит ногтем по затвердевшему соску, ловя ртом глухой стон. Живописец в ответ не медлит и сжимает пальцы на загривке, заставляя волну мурашек пройтись по телу парня, а его самого приподнять голову и снова отдаться полностью в чужие руки, позволяя совершать даже самые непристойные вещи. Это зовётся доверием. Престон даже стонет с огромной нежностью, несдержанно, порой гортанно, совершенно не волнуясь о том, как изменится насчёт него мнение соседской бабушки, считающей его наисветлейшим ангелочком. Прерывается только на затяжные, слюнявые поцелуи и пошлый, дрожащий при каждом движении внутри, шёпот хрипотцой прямо у уха, но Ло не разбирает ни слова, полностью утопая в удовольствии от настолько близкого контакта с любимым человеком. С человеком, ради которого он готов действительно на всё, которому он смело даёт обещания, и ведь всегда выполняет. С человеком, с которым каждый раз как первый: такой же яркий и необычный, с тихими вопросами о том, не больно ли, с попытками показать всю свою заботу и искренность, с желанием двигаться быстрей при каждом неровном вздохе или крике, также не заботясь о тонких стенах в квартире, которая старше их двоих вместе взятых. С человеком, с которым удовольствие одно на двоих, и никто не важнее, но оба крайне ценны взаимно. Ему, любимому человеку, хочется позволять больше даже тогда, когда уже некуда, когда ближе быть уже не может. С любимым человеком трудно остановиться, но важно знать меру, чтобы не навредить, заботливо предложить душ и уснуть в обнимку.