Драгоценный смех

Чу Ваньнин определённо не осознавал, насколько обольстительно смеялся. А Тасянь-цзюнь ему не говорил: вдруг смутится и перестанет. Или скажет: «Об одном только думаешь!» Тасянь-цзюнь действительно думал в основном об одном: о Ваньнине. Ну так что же? Страной править больше не надо, коварные и могущественные злодеи закончились, о хлебе насущном тревожиться не приходилось — можно спокойно заполнить голову мыслями о самом главном. О том, какая у Ваньнина красивая улыбка. Вот бы целовать её и целовать, и чтобы Ваньнин не переставал улыбаться. Тасянь-цзюнь проявил полагающуюся благородному мужу решительность и перешёл от мыслей к действиям. Через час, сжимая рассеянно улыбающегося Ваньнина в объятиях, Тасянь-цзюнь вдруг осознал: Мо цзунши видел улыбку Ваньнина чаще! Подобную несправедливость следовало исправить. Но как? Попросить Чу Ваньнина пореже улыбаться двойнику? Не вариант. Он не послушает. Наоборот, рассердится на Тасянь-цзюня, отнимет драгоценные мгновения своих улыбок, и разрыв с соперником лишь увеличится. Нет, здесь нужно разработать план. Тасянь-цзюнь был и вполовину не столь коварен, как Мо цзунши, зато в три раза умнее, так что это не составило для него труда. Вскоре план был готов, и во время следующего пробуждения Тасянь-цзюнь взялся за его исполнение. Всё нужное нашлось на ближайшем рынке. — У нас не хватает кистей? — спросил Чу Ваньнин, оглядывая покупки. — Волос не очень качественный, — нахмурился он, взяв одну кисть в руки. — Это не для письма, — заверил Тасянь-цзюнь, не дожидаясь упрёков в недостаточной рачительности. — Я купил всё новое и чистое специально для тебя. Сейчас ещё размочу и высушу ци. Могу посыпать обеззараживающим порошком, если нужно. — Что ты собрался делать? — Пощекотать тебя. Чу Ваньнин поднял брови, и Тасянь-цзюнь пояснил: — Хочу, чтобы ты смеялся, когда мы занимаемся любовью. — Я думал, большинство людей не находят… супружеский долг смешным. «Долг» — это же надо! Вообще-то у них «супружеское удовольствие», долг там и близко не лежал. — Мне нравится, когда ты смеёшься, и мне нравится тебя трахать. Это называется «познать все мирские блага». А что, одному Мо цзунши можно что-то умное вворачивать? — Это не… — собирался возразить Ваньнин не иначе как из чистой вредности, но отвлёкся. — А игрушка тебе для чего? — он приподнял увесистый мячик, набитый песком. — Чтобы ты кинул в меня, если я буду щекотать слишком сильно. Ты же не сможешь говорить. Этот достопочтенный всё продумал для твоего удобства! Вообще Тасянь-цзюнь это в книге вычитал. Давно, ещё во время ученичества. Пригодилось же! — Почему ты готов продумывать что-то, только если это касается постели? — проворчал Ваньнин. — Не постели, а тебя. Потому что во всём мире только ты стоишь усилий этого достопочтенного. Ваньнин вновь посмотрел на кисточки и перьевые метёлки. — Ладно, давай попробуем. Но как только мяч полетит в тебя, ты прекращаешь и больше никогда не возвращаешься к идеям… с щекоткой, — последнее слово он произнёс так, словно оно тоже было чем-то неприличным. — Обеззараживающего порошка не надо. Тасянь-цзюнь раздел Чу Ваньнина полностью, пояснив, что так будет удобнее, чем снимать одежду в процессе. Вероятно, поняв, что «в процессе» Тасянь-цзюнь её попросту порвёт, Ваньнин согласился. На самом деле Тасянь-цзюню уже было сложно сдержаться и последовать плану вместо того, чтобы проявить любовь привычным способом. Растянувшийся на кровати Ваньнин не был возбуждён. Тасянь-цзюню стало обидно: его-то орудие от близости Ваньнина давным-давно рвалось в бой. А Ваньнину ощущения его рук на теле было недостаточно? Нет, Ваньнин просто волновался. Тасянь-цзюнь видел это в скрещенных лодыжках, приподнявшихся плечах и напрягшейся челюсти. Щекотка не всегда приятна, это правда, но Тасянь-цзюнь позаботится, чтобы Ваньнину всё понравилось. Он коснулся руки, сжимавшей мячик, развернул её тыльной стороной и погладил. — Расслабься. Конечно, одного слова было недостаточно. Тасянь-цзюнь повёл пальцем от запястья Ваньнина к сгибу локтя, как в детской игре, где нужно, отвернувшись, угадать, когда палец дойдёт до сгиба. Вот только Чу Ваньнин не отворачивался. Чудесно. Пусть всегда смотрит на Тасянь-цзюня. Ваньнин перестал стискивать зубы. То, что он ощущал, было ещё не совсем щекоткой, но он наверняка чувствовал, как по его коже из-под пальца Тасянь-цзюня во все стороны разбегались мурашки. «Совсем не страшно», — хотел сказать Тасянь-цзюнь, но вовремя одумался и вместо этого щекотнул Ваньнина под подбородком. Ваньнин слегка дёрнулся, но в уголке рта мелькнула невольная улыбка. Тасянь-цзюнь двинулся ниже по его шее. Плечи Ваньнина вздрогнули, но смех не пришёл. Тасянь-цзюнь решил, что пора было попробовать что-нибудь понежнее. Он выбрал узкую кисть из беличьей шерсти и пощекотал ей центр ладони Ваньнина. — Приятно? — Неплохо, — ответил тот. Так что Тасянь-цзюнь подразнил немного локтевую ямку и на этой руке, провёл по плечу — Ваньнин напрягся, ожидая, что кисть скользнёт в подмышку — и перешёл к чувствительному местечку за ухом. Ваньнин не рассмеялся, а издал сдавленный стон, который звучал чертовски завлекательно. Тасянь-цзюнь взял вторую кисточку и принялся щекотать за обоими ушами сразу. Ваньнин слегка запрокинул голову, словно подставляясь. Его алые соски заметно приподнялись. Если бы кисти коснулись их — Ваньнин бы застонал в голос, но Тасянь-цзюнь воспротивился искушению. Раз он продумал план, следовало его придерживаться. Отложив кисточки, он немного пощекотал Ваньнина под рёбрами. Белый плоский живот вздрагивал, но с губ срывались только вздохи. Прикасаться к Ваньнину самому было приятнее всего, но, кажется, без инструментов всё же не обойтись. Тасянь-цзюнь взял другую кисть, широкую, как расправленный веер. Такие использовали художники, чтобы изобразить фон, и кокетки, чтобы растушевать пудру по лицу. Поэтому сначала Тасянь-цзюнь подразнил Ваньнина, пощекотав кончик его носа. Ваньнин заморгал, но запротестовать не успел: Тасянь-цзюнь раздвинул ему ноги, и узкая кисть нырнула в складку на внутренней стороне бедра. Неожиданное прикосновение взбудоражило Ваньнина: его член привстал. Чтобы не схватиться за него свободной рукой, Тасянь-цзюнь вновь пощекотал Ваньнина под рёбрами, и тот всё же издал едва заметный смешок. — Так тебе всё-таки хорошо? Тасянь-цзюнь тут же схватил новую, широкую и густую кисть и покружил по животу Ваньнина. Схватив воздух ртом, тот наконец-то рассмеялся в голос. Тасянь-цзюню захотелось засмеяться вместе с ним. Или ворваться в его тело, чтобы ощутить мельчайшее движение, вызванное пробегающей по нему дрожью. Но это было лишь начало. Ваньнин случайно брыкнул ногой, и Тасянь-цзюнь тут же поймал её. — Ножке тоже хочется внимания? — проворковал он, обводя пальцем выпирающую косточку. А затем, едва Ваньнин перевёл дыхание, нашёл перьевую метёлку и медленно провёл ей по щиколотке. Большой палец на ноге шевельнулся. — Да-да, всё для тебя, — пощекотал его Тасянь-цзюнь. Все пальцы поджались, и Ваньнин едва слышно фыркнул. Тасянь-цзюнь улыбнулся в ответ, и пёрышки заплясали по ступне Ваньнина. Тот рассмеялся, но всё ещё скованно. Тасянь-цзюнь хотел свести его с ума, чтобы Ваньнин хохотал в полный голос, открыто и несдержанно. Так, как только Тасянь-цзюнь мог его заставить. Поэтому левой пятки Ваньнина тоже коснулась метёлка. На сей раз Тасянь-цзюнь атаковал обе ступни без предупреждения. О, эти нежные ступни, такие мягкие, ни капли не уступающие терзавшим их перьям. Маленькие пальчики судорожно сжимались и разжимались, а ноги дёргались, словно пытаясь сбежать. Но Ваньнина никто не связывал. В любую минуту тот мог прекратить, но вместо этого покорно растянулся перед Тасянь-цзюнем, услаждая его слух громким смехом. Когда Ваньнин хватанул ртом воздух почти болезненно, Тасянь-цзюнь позволил ему передышку и поцеловал по очереди обе пятки, розовые, круглые, гладкие, как огромные жемчужины. А потом попросил: — Подними руки. Почему-то Ваньнин попытался снова свести ноги. Тасянь-цзюнь взял длинное страусиное перо и принялся невесомо водить по животу Ваньнина. — Не хочешь? Чу Ваньнин наблюдал за движениями поглаживающего его пера. — Или мне самому поднять их для тебя? — предложил Тасянь-цзюнь. — Я могу делать за тебя всё, золотце моё. Губы Ваньнина шевельнулись, но он промолчал. Просто завёл руки за голову. Тасянь-цзюню нравилось связывать его так, выставляя на обозрение покрытые тёмными волосами подмышки. Не потому что эта часть тела привлекала его больше, чем другие, — Ваньнин везде был непреодолимо соблазнительным. Просто подмышки, как внутренняя поверхность бёдер, например, обычно скрыты от посторонних глаз. Даже от лекарей и банщиков. Но Тасянь-цзюнь имел право на всего Ваньнина. А больше всего — на его смех. Перо сменили метёлки, и когда они коснулись подмышек Ваньнина, тот вновь попытался сдержаться, но его хватило лишь на несколько мгновений, а после комнату опять наполнил смех. Ваньнин смеялся так сильно, что из глаз побежали слезы. Их Тасянь-цзюнь видел на его лице часто, но вот сопутствующее выражение было внове. Кто бы мог подумать, что после стольких лет брака Ваньнин ещё может его удивить? — Ах! Ах! — вскрикнул Ваньнин посреди смеха, выгибаясь на кровати, словно бы он одновременно хотел сбежать от сладкой пытки и продлить её. Тасянь-цзюнь не в силах был больше терпеть. Метёлки полетели в сторону, и Тасянь-цзюнь нашарил на привычном месте флакон с маслом. К счастью, Мо цзунши сохранял дырочку Ваньнина растянутой и всегда готовой в очередной раз принять императорское орудие. Входя, Тасянь-цзюнь ощущал, как до сих пор подрагивают нежные стенки. Ваньнин дышал глубоко, силясь прийти в себя. Шаловливые пальцы Тасянь-цзюня пробежались по его рёбрам, вызывая тихое усталое хихиканье. Когда они добрались до подмышек, Ваньнин сжался почти болезненно и снова засмеялся. Тасянь-цзюнь приник к его рту, как если бы смех был воздухом, а он — спасшимся от утопления. И вот тогда он получил по голове мячом. Трижды — осознавая, что Тасянь-цзюнь вряд ли остановится сразу, Ваньнин не кинул мячик в него, а сжал в кулаке и бил. Умное золотце. Тасянь-цзюнь прекратил его щекотать и оторвался от губ, вместо медового смеха слизывая теперь слёзы с щёк. Удивительно, но они тоже отдавали сладостью. Может быть, он так напился смеха Ваньнина, что ещё неделю всё ему будет казаться облитым карамелью. Хотя Ваньнин и заставил прекратить щекотку, лодыжки он скрестил вокруг поясницы Тасянь-цзюня, и даже сам двигался рваными мелкими толчками. — Устал? — Тасянь-цзюнь пригладил ему волосы. — Сейчас я о тебе позабочусь. Верный своему слову, он медленно подался назад, почти выскальзывая из Ваньнина, а затем засадил на всю длину. — Хочешь больше? Быстрее? — спросил он, снова выходя из податливой дырочки так неторопливо, как только мог. — Медленно, — попросил Ваньнин. Тасянь-цзюню хотелось вдалбливаться в него, забыв обо всём. Но его золотце так порадовал его сегодня… Поэтому Тасянь-цзюнь толкался медленно, наслаждаясь тёплыми объятиями Ваньнина и тем, как щекочут кожу его глубокие выдохи. А темп он наберёт, когда Ваньнин отдохнёт немного. *** — Не рассказывай Мо цзунши об этом. Пожалуйста. А то он тоже захочет, — попросил Тасянь-цзюнь, вытирая Ваньнина. — Ты ведь не готов повторять это в ближайшее время? Измотанный, Ваньнин вяло покачал головой. Он не сказал, что не собирается повторять в принципе! План Тасянь-цзюня работал: ещё пару лет и несколько десятков повторений — и можно будет с гордостью утверждать, что он слышал смех Ваньнина чаще, чем Мо цзунши.