Известное чувство

Медленно, с наслаждением потянувшись, Рокэ повернулся на бок, подпер подбородок ладонью, глядя, как Ричард встаёт с постели, как подходит к окну, распахивает портьеры. На широких лопатках всё ещё виднелись капельки пота — будто выпавшая к ночи роса; ниже, от поясницы к правому бедру, спускалась цепочка следов, оставленных пальцами, губами, зубами Рокэ. Сливочная белизна крепких подтянутых ягодиц тоже была расцвечена отпечатками. Пальцы Рокэ сладко покалывало, будто они и теперь ощущали жар гладкой кожи, щекотную мягкость светлых волосков, ток крови, которую с отчаянной спешкой гнало по сосудам заполошно колотящееся сердце Ричарда. Рокэ словно всё ещё чувствовал соль пота на языке, и ноздри ловили смесь густых, мешающихся друг с другом запахов кожи, волос, семени, от которых дурела голова. — Открой окно, — сказал он, откидываясь на подушки. Под ладонью Ричарда тихонько щёлкнула ручка, створка отошла в сторону, впуская прохладу. На груди, на влажном животе высыпали мурашки — Рокэ поискал глазами рубашку и забыл о ней: куда занятнее было разглядывать Ричарда, так и оставшегося у окна. Заходящее солнце подкрашивало русые вихры в медь, мягко очерчивало контур упрямого широкого лба, прямого носа. Ричард, навалившийся ладонями на подоконник, склонивший голову, напоминал бордонскую статую мыслителя, и контраст этой задумчивой позы с недавней горячкой желания, с тем, как Ричард выгибал спину, поддавая бёдрами, захлёбываясь стоном, странно будоражил. — Погружены в раздумья о несовершенстве мира? — поддразнил Рокэ. — Или, быть может, спрашиваете себя, как вас угораздило? — он указал взглядом на смятую простынь в подсыхающих пятнах семени и смазки. Ричард обернулся. К щекам его, против ожидания, не прихлынул румянец — серые глаза смотрели хмуро, с какой-то затаённой тревогой, и Рокэ захотелось подойти, притянуть его к себе, взять в ладони лицо, выспрашивая, в чём дело. В расспросах, разумеется, смысла не было, захочет — объяснится сам, и Рокэ ждал. Ричард молчал долго, и наконец, шумно вздохнув, как перед прыжком с берега в холодную воду, произнёс: — Я всё думаю, что же я к вам чувствую. Мы почти месяц… — он тоже кивнул на постель — и смущённо улыбнулся, ловя взгляд Рокэ. Ответную улыбку Рокэ не смог бы сдержать, даже если бы захотел. — Я же должен драться с вами, должен вас одолеть, а я… Теперь он смотрел, словно ища подсказки. Подсказывать Рокэ не любил. — Загадки в этом никакой нет, — хмыкнул он. — Чувства вообще куда более простая штука, чем принято представлять. А вот и румянец — яркий, густой, растекающийся, будто брызнутая на влажную бумагу алая акварель. — Я знаю, что вы скажете, — буркнул Ричард, слегка наклоняя голову, выставляя лоб, точно с намерением боднуть. — Вам, мол, захотелось, мне захотелось… Но похоть — это же не… Он мучительно нахмурился, ловя ускользающую мысль, и Рокэ махнул рукой. — Окститесь, Ричард, какая похоть? Вы из-за того, что ли, что у вас в штанах свербело, сидели надо мной с компрессами, когда у меня голова разламывалась? Или я вёз вам из Алвасете гранаты и черешню, чтобы половчее забраться вам меж бёдер? Коротко усмехнувшись, он потянулся за кувшином, смочил горло, пролив несколько прохладных капель на живот. — Когда ноет не только в чреслах, но и в груди, Ричард, это называется влюблённость. Сердечная склонность. Тяга. Много ещё названий для одного и того же недомогания, которым страдаешь пару месяцев, от силы — лет. А потом оно утихает, голова становится как никогда ясной, и былые восторги и мучения оказываются чем-то вроде… ну, скажем, бутылки старого вина, которую откупориваешь от скуки, пригубливая и смакуя — или морщась, это уж кому как повезёт… Я влюблён в вас, Ричард. Думается мне, что и вы в меня — тоже, оттого и смотрите на меня сейчас такими блестящими глазами. Поднявшись, Рокэ смочил тряпицу водой из кувшина, неторопливо обтёрся. Достал из сундука свежую рубашку, просунул руки в рукава — гладкая ткань скользнула по телу, обволакивая. За спиной шумно потянули носом: — Да нет же, эр Рокэ. То, что я чувствую — оно серьёзно. Очень. — Влюблённость всегда серьёзна, — Рокэ кивнул, — это её верный знак. Серьёзна, как смерть, а по итогу смешна, как жизнь… Ну, до этого мы ещё успеем дойти. Никого не слушайте, Ричард, в том числе и меня — своё похмелье нужно заполучить самому. В ответ буркнули что-то неразборчивое. Рокэ обернулся, заканчивая шнуровать штаны, — теперь обтирался Ричард, и от вида его сильного, ладного тела, изогнувшегося, невинно и непристойно выставленного напоказ, уязвимого, кровь вновь устремилась в пах. Отчего-то Рокэ вспомнился запах яблок, сладкий с отчётливой кислинкой, свежий. Ричард так радовался, когда в конце Осенних Скал их привозили ему из Надора, хрустел ими не переставая. И рот его наверняка тоже терпко-сладкий, губы поблескивают от сока, чуть припухли, покраснели… Теперь до осени далеко. — Уверен, что хочешь идти? — мягко спросил Рокэ, когда Ричард потянулся к своим штанам. Тот замер на мгновение, глянул радостно — и лоб тут же прорезала озабоченная морщинка. — Если останусь, наверное, опоздаю… — Ричард глянул на стрелки настенных часов. — Мне нужно навестить друга. — Старого и больного? — усмехнулся Рокэ, и Ричард спешно отвёл взгляд. — Я обещал, — невпопад сказал он. Рокэ повёл лопатками, точно пытаясь избавиться от кольнувшей в спину булавки. В последнее время, стоило отдать должное, Ричард бывал у кансилльера вовсе не часто. Он перестал исправно навещать друга семьи ещё до того, как впервые пришёл к Рокэ в спальню — должно быть, повлиял тот разговор у камина, когда Ричард, от «Дурной крови» сперва разомлев, а потом вдруг сделавшись зол и печален, стал расспрашивать Рокэ о дуэли с Эгмонтом. Им бы вовсе не вмешиваться в эти игрища у трона, Окделлам, крутолобым и упрямым; бравым воякам, ценителям замшелых традиций, рачительным хозяевам на своей земле. И ему, Рокэ — всё бросить бы, умчаться в Алвасете. А осенью податься на север, в Торку, и долго-долго добираться туда через Надор, багряно-золотой, пропахший яблоками, и увезти с собой вот этого, сероглазого, сердитого… — Вы не хотите, чтобы я виделся с эром Августом? — Это ваше дело, — Рокэ пожал плечами. Пускай колет эта булавка, надо перетерпеть. С кем пить, с кем спать, с кем драться бок о бок, кому подставить спину, чтобы ловчее было воткнуть в неё кинжал — всякий советчик или говорит впустую, или губит; ничего не выдумаешь глупее, чем прийти в Закат чужой, подсказанной каким-нибудь доброхотом тропой… Ричард, уже одевшийся, пригладил ладонью встрёпанные вихры. Подошёл к столику, заглядывая в зеркало, и Рокэ шагнул ближе, дотронулся до его плеча кончиками пальцев — расправить складку мягкого бархата. Легонько провёл раз, другой, не спеша отвёл руку — Ричард обернулся порывисто, не отступая ни на шаг, так, что они почти соприкоснулись носами. — Я скоро, — сказал почему-то шёпотом. Щёки его опять краснели, наливались румянцем… Придёт осень — Рокэ прикажет привезти в особняк дюжину бочек с яблоками, рассыплет яблоки по постели и возьмёт Ричарда среди них, тёплого, сладко пахнущего, изнемогающего от наслаждения. А после будет смотреть, как Ричард вгрызается в сочную мякоть, смеётся, фыркает: «И придумаете же вы всякого бесстыдного, эр Рокэ…» И целовать, целовать до одури. Если только осень успеет. — Иди, — сказал Рокэ. — Иди, и возвращайся.