А вчера вода с неба

А вчера вода с неба.

Мокро.

Холодно.

Мне холодно.

      Рену так холодно спать без Стрейда. Ему не хватает чужого теплого, сильного тела, к которому можно прижаться крепко-крепко, как лисенок к брюшку матери-лисицы. Ему хочется, чтобы кто-то обнял его со спины, дышал горячим дыханием ему в ухо, растрепал рукой его рыжие, отросшие волосы, напомнил, что Рен не сможет сбежать, что Рена все друзья и близкие забыли, что Рен никому, кроме Стрейда, не нужен, что Рен никогда не вернется домой.       Но ему и не нужно возвращаться домой. Теперь его дом тут. Теперь это его дом. Не Стрейда.       Старые шрамы снова напоминают о себе. Они болят от холода, ощущаются ужасно. Вдобавок горят огнем Преисподней недавние ссадины; он драл, царапал когтями кожу, чесался, надеялся содрать, соскрести с костей тот нежный, до омерзительного уязвимый слой, что заставляет его так себя чувствовать. Но он не может. Ему больно. Стрейд глубоко засел не только в его разуме. Воспоминания о нем теперь и на теле Рена.       И снова, ему холодно.       Он думает, как холодно и Стрейду. Одному, по кусочкам сложенному в морозильной камере. Ему еще холоднее, чем Рену. Он страдает в одиночестве. Совсем один. Как и Рен. Его внутренности заточены в кубиках льда, но не сердце. С ним Рен расправился сразу, еще тогда, когда оно отчаянно билось в его руке. Он жадно вгрызался в него зубами, отрывая кусками и почти не пережевывая. Если бы у Стрейда было два сердца, Хана без колебания съел бы и второе, но уже, возможно, как-нибудь бы приготовил. Сделал бы острый маринад, как любил Стрейд, и в любимом пиве Стрейда. Ему бы понравилось, он бы, как обычно, грубо потрепал Рена за волосы, похвалил, сказал бы: «Очень вкусно, Fuchs.»       Садясь, Рен попутно задирает рукава толстовки до локтя, а затем рассматривает бледную кожу, белые, почти незаметные на ее фоне полоски. Кажется, что такие незначительные, но мешают они Рену адски, особенно сейчас, когда его некому согреть и прижать к себе. Он их ненавидит больше, чем аниме с плохой рисовкой или одноголосой озвучкой. Но зато их ему подарил Стрейд, заботливо вгоняя нож поглубже в плоть, но одновременно не перебарщивая. Стрейд был очень расчетлив, он знал, что делал. Если он, конечно, не был пьян или не был возбужден, а и то, и другое — это, конечно, сильно, и Рену приходилось очень-очень несладко.       Сначала он трет шрамы внутренней стороной ладони в надежде разогнать кровь и согреть. У него удается, но тепло сохраняется лишь на несколько секунд, а вот боль вообще никуда не делась. Хочется выть, извиваться, начать неистово чесаться, разодрать руки в кровь. Рен чувствует, что дрожит, сомневается, что уже только от холода.       Если бы Стрейд был рядом, он бы притянул Рена к себе поближе, уткнулся в его затылок носом, прошептал бы с мягкой укоризной и своим невероятным, обаятельным акцентом:       — Не порть мою работу, Schätzchen. Посмотри, как красиво. — При первой встрече Рен чуть ли не сошел с ума, слушая, как говорит Стрейд.       Рен оттягивает воротник рубашки, зарывается лицом в ткань и делает глубокий вдох. Запах Стрейда еще не выветрился, и выветриваться, наверное, будет долго. Смесь пота и машинного масла въелась в материал, пропитала его собой, создавая легкое, невесомое ощущение присутствия Стрейда, как если бы он сидел рядом. Он закрывает глаза, представляя чужую зубастую улыбку, как у чеширского кота. Как же она подходила Стрейду, его визитная карточка, туз в рукаве. А еще на Стрейде великолепно смотрелось все зеленое, особенно эта рубашка, что сейчас на Рене.       Тишина. Но если бы Стрейд сейчас был тут, он бы немедленно скрасил ее громким, раскатистым храпом, вроде как и мешая спать, но и вместе с тем по-странному баюкая. Также с тишиной: она есть идеальный компонент хорошего сна, но все равно давит Рену на виски тяжелым грузом, не позволяя сомкнуть глаз и провалиться в хотя бы дрему. Хана раньше не задумывался об этом, но после смерти Стрейда он ощущает это особенно остро. Ощущает, как же не хватает ему Стрейда.       А еще ему холодно.       Иногда Рен размышлял о том, каким же на вкус будет его сердце. В дни без Стрейда эта мысль особенно не давала ему покоя, копошась в его мозгах тонной белесых, жирных личинок.       Ему холодно, но теперь даже Стрейд не сможет согреть его.