Save me

Скандал, прогремевший на территории университета две недели назад, до сих пор отзывается эхом в коридорах факультетов. Из-за ожесточённой драки, в которой участвовали несколько альф из разных направлений, двое студентов — альфы Джэхён, Джено и другие — были официально отчислены. Среди участников конфликта оказался и Джемин — альфа, чьё имя раньше ассоциировалось с успехом и безупречной репутацией. Однако судьба обошлась с ним иначе. После инцидента Джемин оказался в больнице. Серьёзные травмы и непростые дни восстановления вызвали волну сочувствия, и руководство университета решило не применять к нему строгих мер. Его простили. Джено же, несмотря на отчисление, получил право остаться в общежитии до конца учебного года — гуманное исключение, чтобы тот не остался без крыши над головой. Он молчалив, держится обособленно, словно пытается не дышать лишний раз, чтобы не нарушить правила общежития.  Джемину сделали операцию перегородки носа. Джено не позволил никому остаться с Джемином на ночь в больнице. Ни друзьям, ни однокурсникам, ни дежурного медбрата, который пытался шепнуть: «может, он хочет побыть один?» Нет. Он не хотел. Потому что Джено знал: когда Джемин остаётся один, — он проваливается в темноту. В боль, в стыд, в сомнения, которые грызут изнутри. А он не допустит этого. Он остался с ним в ту самую первую ночь. И до последнего дня в чертов больнице.  Каждое утро начиналось одинаково. Джено вставал с неудобного диванчика, чуть потягивался и тихо смотрел на Джемина, который ещё спал. Потом уходил ненадолго. Всего на час. Чтобы вернуться. С цветами. Иногда — с ромашками. Иногда — розами. Однажды он принёс малюсенький кактус в горшке в виде пандочки и сказал: — Он, как ты. С виду колючий, а внутри — мягкий. Иногда — с подарками. Брелок из кожаной ленты, сплетённый своими руками. Открытка с фразой “ты справишься”, написанной криво, но от души. Один раз — собственноручно сделанный крошечный ловец снов, украшенный пером с его куртки. Иногда — с едой. Сладкий рис, завёрнутый в лист лотоса. Острый суп, от которого Джемин морщился, но ел до последней ложки. Печенье в форме сердца, слегка подгоревшее, но такое искреннее. И каждую ночь он снова оставался. Сидел у изголовья, пока Джемин не засыпал. А потом ложился рядом — поверх одеяла, аккуратно, почти не касаясь, но… был там. Был рядом. Когда Джемин просыпался среди ночи, весь в поту и с громкими вдохами — Джено уже держал его за руку. — Я здесь, слышишь? Всё хорошо. — Почему ты так стараешься?.. — Потому что люблю тебя, — всегда отвечал Джено, просто и без пафоса. — Даже если я не могу с тобой нормально потрахаться? — Ты думаешь, что мы встречаемся ради секса? — посмеялся Джено, тыкая пальцем в щеку своего парня. — Мне ужасно не хватает тебя.  — Мы обязательно устроим тебе развлечения перед выпиской, — подмигивает Джено.   Тем временем Чэнлэ, бывший лучший друг Джемина, с тех пор, как узнал о его ориентации, полностью отгородился. Он не ответил ни на одно сообщение, проигнорировал каждый звонок. Джено осталось лишь уговорить Джемина перестать ему писать и забыть о его существовании. 

***

После отчисления Джэхён не растерялся. Он будто шагнул в прошлое, в старую, пыльную, но любимую книгу, открыв страницу своей первой профессии — повара. Не ради выживания, нет. Ради тишины, ради внутреннего порядка, ради откликов от гостей, что еда вкусная. Он легко справлялся с корейской кухней — пальцы помнили, как нужно шинковать кимчи. С японской — как правильно свернуть нигири, не разрушив форму. С китайской, тайской, европейской… Он не просто знал рецепты — он чувствовал их. Каждое блюдо было для него не просто едой — это был мост в прошлое. Отец Джэхёна, альфа с прямой осанкой и всегда горячими руками, когда-то сам был шеф-поваром в их родном городе. Два года рядом с ним на кухне заменили Джэхёну любое кулинарное образование. В те времена был среди живых его папа. И то были, без сомнений, самые светлые годы. Сейчас его нет, и альфа очень скучает по своему родителю, настолько, что иногда хочется просто порыдать в подушку перед сном, но ему учили, что альфы не плачут.  Но Джэхён не сдавался. Он работал с утра до позднего вечера, зарабатывал снова — честно, руками, трудом. Больше никаких лекций, домашних заданий, попыток вписаться в чужую систему. Теперь он строит свой собственный мир шаг за шагом, благодаря Тэёну. Они не сразу сблизились и не являются такими милыми, какими кажутся с первого взгляда. Оба — упрямые, оба — со своими принципами. Но с каждым днём между ними росло что-то тихое и крепкое. Не страсть, выжигающая до тла, а забота — как тёплый чай в дождливый день. И в этом было гораздо больше любви, чем в любых клятвах. Джэхён мечтает о будущем. О доме, где на утро будет пахнуть кофе и ароматом его омеги. О Тэёне, который будет обнимать его со спины, пока он будет готовить завтрак. О том, как они вместе будут жить — по-настоящему без секретов. Но пока остаётся одно «но». Джэхён знает всех: друзей, родителей, окружение Тэёна. А вот Тэён — ни разу не был в квартире Джэхёна. Он даже не знает, какие у него шторы, чем пахнет его подушка, и что он слушает по вечерам, когда думает о нём. Тэёну иногда кажется, что альфа ему не доверяет, или же стесняется чего-либо. Просто омега уверен в одном, что Джэхён должен общаться только с Джено и Куном — самыми приличными из его друзей-знакомых. А то остальные кажутся ему жуткими и проблематичными, из-за которых и Джэ попал в неприятности, хотя благодаря им они сейчас встречаются. Можно просто в глубине души отблагодарить им за это и послать нахуй. Чисто мнение Тэёна.  Но Джэхён не хочет быть половиной жизни омеги. Он хочет быть всем. И для этого ему нужно, чтобы Тэён не боялся быть рядом настоящим — без фильтров и страхов. Потому что любовь, построенная на укрытии, не выживет. А та, что основана на честности — сможет накормить и вылечить даже самые голодные и уставшие сердца. 

***

Сычен никогда не любил навязчивых людей. Он был слишком тихим, слишком уставшим от чужих ожиданий, чтобы терпеть рядом тех, кто лезет без спроса, но Кун оказался другим. Слишком правильным, слишком аккуратным, будто идеально выстроенным для того, чтобы не вызвать отторжения с первых минут. Всё началось невинно. — Ты выглядишь уставшим, — говорил Кун, протягивая бутылку воды после лекции. — Тебе стоит поесть, я заказал лишний рамен, — будто случайно оказывался рядом в столовой. — Тебе идёт эта рубашка, — обронил как бы между делом, и Сычен впервые за долгое время смутился. Кун двигался медленно, шаг за шагом. Не приказывал, не требовал — предлагал. Внимание его не душило, а окутывало, как плед в холодный день. Сычен не заметил, как начал ждать этих мелочей. Сообщения с коротким «как спалось?» по утрам. Необязательные, но такие желанные приглашения «зайди ко мне, просто фильм посмотрим». Тёплые взгляды, чуть задержанные прикосновения к локтю или плечу. Он действовал изысканно. Когда Сычен отказывался — Кун улыбался: «Конечно, не хочешь — не надо». Когда омега замыкался — альфа делал шаг назад. Но всегда оставался где-то рядом, на расстоянии вытянутой руки. И это было страшнее всего. Потому что такая мягкая настойчивость разрушала стены куда быстрее, чем грубое давление. За эти недели Кун вплёлся в его рутину, как будто был там всегда. Сычен ловил себя на том, что думает: «Интересно, Кун уже поужинал?», «Надо бы рассказать ему про этот сон», «А что он подумает о новой стрижке?» Он не хотел, но каждый раз сам тянулся к телефону. Каждый раз ждал ответа. Кун умел слушать. Не перебивал, не спорил, даже когда Сычен говорил откровенную глупость. Он просто смотрел — внимательно, сосредоточенно, будто каждое слово омеги было важнее любых лекций, планов или встреч. И в этом внимании Сычен тонул. Иногда альфа позволял себе чуть больше. Слишком близко наклонялся, когда показывал что-то на экране ноутбука. Слишком долго держал его запястье, объясняя позу в спортивном зале. Слишком мягко поправлял выбившуюся прядь волос. Всегда невзначай. Но сердце омеги при этом сбивалось с ритма. Однажды ночью, сидя на крыше общежития, Кун тихо сказал: — Мы могли бы быть хорошей парой. — Ты шутишь, — тогда Сычен отвернулся. — Нет, но я не спешу. Подумай хорошенько. С каждым днём Сычен думал всё больше. Думал о том, как пусто без этого альфы. Как спокойно, когда он рядом. Как хочется снова слышать его смех, снова чувствовать этот ненавязчивый запах, снова ловить на себе его взгляд. Постепенно он забывал об существовании того самого японца его сердца.  Через пару недель он уже не выдержал. Вечером, когда они сидели в комнате Куна, омега опустил глаза и неловко сжал пальцы. — Ты… помнишь, что сказал тогда? — голос сорвался на шёпот. — Что именно? — Кун оторвался от ноутбука, но взгляд его сразу стал сосредоточенным, почти хищным. — Что мы могли бы быть вместе. Тишина, которую Сычен сам же и разорвал: — Я хочу. Хочу быть с тобой. И в этот миг Кун впервые позволил себе не скрывать улыбку, слишком довольную, слишком уверенную. Будто именно этого и ждал. Будто с самого начала всё шло по его плану.  Для всех Кун оставался идеальным студентом. Вежливый, всегда подтянутый, с аккуратной улыбкой, сдержанный сын уважаемого бизнесмена. Его манеры сводили с ума преподавателей, его спокойствие притягивало внимание сокурсников. Но никто не видел, что стояло за этим фасадом. Сычен — тем более. Омега видел только ту сторону, которую Кун позволял ему видеть. Сладкие мелочи, нежность, внимание. Кун умело строил образ «надежного плеча», но внутри у него давно жила холодная расчетливость. Он привык получать то, что хотел. Деньги отца, связи семьи, послушание тех, кто попадал в его орбиту. Всё это стало для него нормой. С Сыченом он решил играть иначе. Ни громких слов, ни угроз. Только тёплое присутствие и внимательная забота. Манипуляции, тонкие, почти невидимые. Он точно знал, какие кнопки нажать: — Ты так много работаешь, ты устал… Давай я всё сделаю за тебя. — Ты слишком добрый к людям, они этим пользуются. Позволь мне решать за тебя. — Ты слишком ранимый, тебе нужен тот, кто защитит. И постепенно омега начал верить. Сычен не видел, как Кун выбрасывал в мусорку письма, оставленные у двери от его старых друзей. Не слышал, как альфа в переписке от его имени отменял встречи. Не догадывался, что именно Кун убедил одного из преподавателей снизить ему нагрузку — слишком уж резко, почти угрожая. Всё это было скрытой системой контроля. Сычену оставалось лишь чувствовать «облегчение», а Кун наслаждался тем, как омега всё больше и больше замыкается только на нём. Но в его взгляде иногда проскальзывало что-то, что пугало даже самых уверенных людей. Лёд. Хищная тень. Стоило только кому-то слишком близко заговорить с Сыченом, и на секунду улыбка Куна менялась — мягкая, но с намёком на сталь. Он был опасен. И дело было не только в его силе или деньгах семьи. Опасность заключалась в том, что Кун не знал границ. Если однажды Сычен сделает шаг в сторону — альфа не остановится. Он скорее сломает, чем отпустит. Скорее ранит, чем позволит уйти. Просто пока омега этого не видел. А Кун умел ждать. Сидеть рядом, держать за руку, слушать, когда Сычен делится сомнениями. Давать ему почувствовать себя важным, услышанным, любимым. И в тот момент, когда омега сам дрожащим голосом признался: «Я хочу быть с тобой» — Кун едва заметно выдохнул. План сработал. Теперь у него есть всё время, чтобы показать, кто он на самом деле.  Тэён был тем, кто всегда хотел для Сычена лучшего. Он видел, как тот мучается, как теряет себя в собственных сомнениях, и не мог оставаться в стороне. Когда Кун начал крутиться рядом — такой внимательный, всегда готовый помочь, с лёгкой улыбкой и почти безупречными манерами, — Тэён искренне поверил: может, именно это то, что нужно его другу. — Ты знаешь, он совсем неплохой, — сказал омега однажды вечером, сидя рядом с Сыченом в своей комнате. — Джэхён тоже так думает. Представляешь? Они даже нашли общий язык. Сычен поднял голову. — Правда? — Да. Кун разговаривал с ним насчёт подработки. Помнишь, ты жаловался, что скучаешь по бару? Так вот, Джэхён сказал, что может помочь устроить тебя к себе в ресторан. Сычен моргнул. Он не верил в совпадения. И в то же время сердце внутри болезненно сжалось — то ли от благодарности, то ли от страха. Кун. Снова он. Ему не нужно было заставлять. Не нужно было давить или контролировать. Он просто отступал на шаг и делал вид, что «разрешает». «Хочешь снова быть барменом? Конечно. Делай то, что тебе нравится». И именно эта видимая свобода ещё сильнее путала Сычена. Вечером он стоял на крыше дома Тэёна с ним. Тот держал в руках бумажный стаканчик с чаем и смотрел на огни города. — Сычен, ты должен попробовать, — сказал он вдруг. — Не каждый день встречается альфа, который реально заботится. Ты знаешь, сколько он для тебя сделал? И ведь ничего не требует взамен. Может, стоит дать шанс? Сычен опустил взгляд. Голос друга звучал так искренне, что спорить не хотелось. — Я боюсь, — тихо признался он. — Все боятся, — Тэён улыбнулся мягко, положив ладонь ему на плечо. — Но знаешь… иногда мы слишком долго держим двери закрытыми. А вдруг за ними — именно то, чего ты всегда искал? Эти слова окончательно сломали последние сомнения. Джэхён, в отличие от Тэёна, не был так простодушен. Да, он улыбался, общался с Куном, даже благодарил его за интерес к Сычену. Но каждый раз, когда взгляд Куна задерживался слишком долго или его улыбка казалась чересчур безупречной, в груди альфы поднималась настороженность. Он не сказал об этом Тэёну. Не хотел рушить его энтузиазм. Не хотел показаться ревнивым или предвзятым. Но внутри сидела тяжёлая мысль: «Этот парень не тот, за кого себя выдаёт». И всё же он молчал. Сычен уже согласился. Кун уже получил своё «да». А значит, теперь оставалось лишь ждать, когда маска на его лице впервые треснет. 

***

Белый особняк всегда пугал Юкхея. Не потому что был огромным — он видел и роскошнее дома, — а потому что внутри царила мёртвая тишина. Ни шагов, ни голосов, даже домработники передвигались почти бесшумно. Здесь каждый предмет сверкал холодной чистотой, и от этого становилось неуютно, будто находишься в музее, а не в доме. Юкхей возвращался сюда с ненавистью. Он исчезал, срывал смены, провоцировал скандалы — всё, лишь бы Чону наконец-то нашёл себе другого водителя. Но отец омеги был слишком занят, чтобы заниматься «такими мелочами». Контракт оставался в силе, и Юкхей понял: выхода нет. Когда он снова вошёл в холл, Чону заметил его почти сразу. Лёд в глазах омеги сменился бурей. — Ты? — голос сорвался на крик. — Ты посмел вернуться сюда?! Юкхей молчал, стоя прямо, будто на плацу. Его молчание только раззадорило Чону. Омега сорвался на истерику: метался по гостиной, сбивал со стола книги, срывал со стены дорогую картину. Белоснежное пространство трещало от его злости. — Убирайся! Ты не имеешь права! Ты… ты ничто! Юкхей впервые за долгое время почувствовал, как терпение рвётся. В нём кипела злость, унижение, обида, и всё это сплелось в одно. Он шагнул вперёд, резко схватил Чону за запястья, притянул к себе и впился в его губы. Поцелуй был не про нежность. Это был вызов, ярость, желание заткнуть крик и поставить точку. Зубы, жадные вдохи, почти болезненные касания. Чону сопротивлялся ровно столько, сколько требовалось для приличия, а потом… сломался. Его тело предательски отозвалось, руки вцепились в плечи Юкхея, дыхание стало рваным. — Ненавижу тебя… — выдохнул он в паузе между поцелуями. — Врёшь, — прошипел Юкхей, толкая его к лестнице. — Ты этого хочешь. И Чону не стал отрицать. Они рухнули на безупречно застеленную кровать, смяли белоснежное бельё, разорвали тишину, которую годами холили в этом доме. Юкхей не был нежным, он действовал резко, грубо, словно доказывая, что больше не позволит использовать себя, что теперь он сам диктует правила. Его руки держали крепко, губы жгли, каждое движение — сдержанная агрессия. И самое страшное было то, что Чону это нравилось. Омега выгибался, стонал, хватал его за шею, будто жил этим унижением и жадно впитывал каждую каплю боли, переплетённой с удовольствием. В тот момент Юкхей понял: он проиграл ещё тогда, когда впервые позволил Чону сесть к себе на колени. Всё остальное стало лишь продолжением.  Чону лежал распластанный на белоснежных простынях, и впервые в жизни его тело дрожало не от злости, а от какого-то безумного восторга. В груди всё ещё пульсировала обида — он хотел унизить, сломать, поставить на колени, но вышло наоборот: его самих поставили в зависимость. И это оказалось страшнее, чем все его угрозы. Он чувствовал каждую тяжёлую линию тела Юкхея над собой. Чувствовал силу, которая давила, держала, распоряжалась им. И вместо того чтобы бунтовать, он ловил себя на мысли: «Хочу ещё». Его гордость кричала, что это позор, что омега не должен так падать, но внутри разрасталось другое чувство — болезненное, дикое, как наркотик. Он обожал его тело. Обожал до судорог, до безумия. Ни один Ёнхо, ни один альфа, ни один случайный любовник не оставлял в нём такого следа. Никто не мог сравниться. Чону вдруг ясно понял: он нуждается в этом человеке так же, как в воздухе. И ненавидел себя за это. Юкхей же смотрел сверху вниз и чувствовал прямо противоположное. Злость кипела в венах. Он ненавидел каждую секунду, что вынужден делить пространство с этим существом, омегой, который разрушил его границы, обесценил его жизнь, превратил работу в ад. Но тело предательски горело. Каждый изгиб Чону, каждый его тяжёлый вдох, каждый дрожащий взгляд только сильнее разжигали желание. Омега был слишком сексуальным, слишком желанным, чтобы просто оттолкнуть. И это сводило Юкхея с ума. Он понимал: ненавидит. И в то же время хотел. Хотел, чтобы это тело принадлежало только ему. Чтобы никто, никогда, ни один Ёнхо, ни один плохой парень, ни один чужак не коснулся его. Он хотел стереть всех из памяти Чону, оставить только себя. Только свои руки, свои следы, свои поцелуи. Эта мысль пугала больше всего. Он вжимался сильнее, целовал жадно, словно пытаясь задушить ненависть, перекричать её этим безумным, отчаянным влечением. И чем громче в нём звучала злость, тем глубже он понимал: теперь они связаны. По его воле. Его силой. Его выбором. И это уже нельзя было отменить.