Дополнения

      Да, ещё один день. День, в который хочется находиться где угодно, подальше от этого места. Новости лучше не открывать, как и группы и чаты класса, в которые его добавили – ни там, ни там ничего хорошего.       Фёдор тихо выругался, пролив чай на футболку. В пустом изолированном помещении это стало громким звуком.       Его жизнь очень похожа на пытку белой комнатой – даже стены того же цвета, слишком уж однообразна картина вокруг день за днём. Но его это не пугает, ведь он знает, что рано или поздно такая жизнь закончится. Закончится же, да?       Фёдор медленно встаёт с кровати с кружкой в руке – пролитое на футболку заставляет выйти из полудрёмы.       Темно. При движениях хрустит спина. Он полуголый напротив зеркала, в одних домашних штанах. Смотрит на себя пару секунд, пытаясь осознать, что этот человек, который глядит на него оттуда – действительно и есть он сам. А вместе с этим приходит и осознание того, что он, оказывается умеет дышать и моргать. Вот это да.       Потом смотрит на иконы, стоящие на тумбочке. Ему никогда не нравилось, что они за всем следят. Это некомфортно– постоянно ощущать на себе чей-то взгляд, даже если это неодушевленное деревянное изображение. Сейчас неприятное чувство уязвимости усилилось и он не выдержал, со вздохом перевернув иконы взглядом в другую сторону. Уже лучше.       Фёдор вдруг покачал головой, усмехнувшись самому себе, мол, ну так не пойдёт.       Уже вон и иконы за ним следят. Ага, как же. Как будто одного постоянного соблазна заклеить камеру не хватает.       Он сделал вдох и выдох. Совсем что-то не то. Надо вернуться к реальности. Накинув лёгкое пальто он вышел из квартиры, что делать было до предела не охота, но надо, иначе увязнешь глубже в этом болоте.       В подъезде отдаёт влагой и сыростью. Руки лежат на оконной раме. До асфальта далеко и близко одновременно. Его нечёткий взгляд всё буравит каждый камень внизу. В такую погоду и само старое потрёпанное здание делается всё сырым и пахнет картоном, будто бы. Идёт дождь. Тоже вниз, вниз, с листьев.       Если бы кто-то увидел его в таком состоянии, спросил бы наверное, всё ли хорошо. Растрёпанный вид, которого он не позволял себе на людях и какая-то пустая отрешённость в глазах. Но нет, он не пьян и не накурен, и даже не под наркотой. Такое случается, если долго сидишь в одиночестве.       Он высовывается, неосознанно желая подставить себя под дождь. Фёдор прекрасно осознаёт, что не выпадет, ведь край выше половины его тела, просто хочется почувствовать это странное оживляющее ощущение. Это надо ценить, ведь немногое сейчас действительно.. оживляет.       Вопреки всем своим расчётам, он всё-таки чуть не выпал. А всё из-за того, что кто-то набросился на него сзади, специально напугав. Фёдор вздрогнул, вцепился в раму и покачнулся резко, однако, злоумышленник его придержал. – Э, Федька, помирать собрался шоль? Рановато тебе ещё, – голос прямо над ухом окончательно выводит из забытья – Отойди, Яновский. Нет, я не собирался.. – И камнем вниз, с крыши дома.. молчу, молчу, – голос примирительно отдалился и Фёдор обернулся, хмуро оглядывая застенчиво-весёлую физиономию своего соседа напротив и по-совместительству друга. Отличные новости, Николай тоже в чём попало: клетчатые штаны из домашних, но не такие, как сейчас носят, а красно-синие, как будто украл у деда.             Футболка. Волосы в хвостике, наспех. Фёдор прочистил голос, в прочем, зря стараясь, это не избавит его от хрипотцы. – Идёшь куда-то? – Да, вот, вижу дождь, хотел прогуляться!! А тут ты стоишь. – Ливень хлыщет, а тебе лишь бы гулять.. – А тебе в окна соваться, – Коля усмехнулся, тихо зевнув. Уже всё-таки вечер. – Справедливо, – так как Николай уже умостился на окне, Фёдор от греха подальше прикрыл ставни, залезая рядом. Холодный материал ощущался неприятно и он поёжился. – Ты чего вообще туда полез?– Голова Коли наклонилась набок. – Задумался.       Фёдор сел поближе, руками распутывая кудри товарища из этой спиральной резинки. – Тьфу, больше не заплетай этой гадостью. Не снять потом. На вот, не ходи как бомж – он тихо вздохнул, отдавая ему свою резинку – какая-то из них всегда да заваливалась у него в карман пальто. Николай довольно заулыбался, принимая трофей. – Спасибо, но от главного бомжа слышу. – Тебя никто не спрашивал. Николай хотел было ответить горячим протестом, а то и толкнуть друга в плечо, но его дверь открылась и оттуда послышался голос. – Колька, харош ворковать, сюда, быстро, – когда Николай подскочил, ему торжественно вручили пакет мусора, – На вынос тебе, – Николай не успел ничего сказать, как дверь перед его носом тут же закрылась с громким хлопком. От него быстро и нагло избавились. Он моргнул, почесав рукой затылок, но оживился, посмотрев на соседа. – Со мной идёшь или будешь тут свой зад отмораживать? – Для меня нет разницы, где отмораживать, – Фёдор медленно слезает с лестницы, убирая волосы с лица и спускаясь вслед за уже побежавшим вниз по ступенькам Николаем, который имел раздражающую привычку не дослушивать фразы и сразу бросаться действовать, а также опасную для жизни привычку прыгать через две и более ступени разом, так что Фёдор со своей спокойной походкой никогда за ним не поспевал.       Выход из подъезда ознаменован потоком свежего холодного воздуха,от которого идут мурашки и приглушённым светом.       Дверь придерживается ногой торопливого товарища, носок второй нетерпеливо стучит по плитке. – Милости просим.       Фёдор выходит, кивнув ему и потягивается.       Николай раскрывает над ними большой чёрный зонт, под которым мир вокруг кажется меньше и теснее, сводясь к чужому тёплому плечу рядом и хлюпающему под ногами асфальту, пока их «навес» получает град ударов свыше, немного трясясь. Идут двое в попыхах, но потом постепенно замедляются, шаг становится размеренным и неохотным, как будто не хочется быстро заканчивать прогулку       Фёдору, потому что он не хочет снова чувствовать что-то такое мерзкое и гнетущее, совершенно бессмысленное, что шевелится в нём в одиночестве, бурлит и наливается силой. Его собственной утекающей жизненной силой.       Николай, потому, что сегодня без него всё не так и не то. Он чувствует себя неуютно и совсем не в своей компании, где бы он не появлялся, как будто он вечно приходит сам, и никто его не зовёт.       Да, это неправда, и у него есть друзья, но они не помогают избавиться от глубокого чувства нехватки. У Николая есть такие глубокие секреты, которые выходят за допустимые рамки морали. И ему тяжко их нести. Ему требуется тот, кто отпустит грехи, простит его и не отвернётся, как от прокажённого, даже если в действительности он заслуживает, чтоб отвернулись. Нужен тот, кому он может рассказать абсолютно всё о себе, самое стыдное или мерзкое, и тот спокойно скажет: "Я знаю, Коль. Я знаю." Иногда Фёдор говорит и о тех вещах, которые он вроде никогда и не выдавал ему, причём именно в те моменты, когда они становятся такими тяжёлыми на душе.       И Николай подсознательно улавливает безнадёжность его благодетеля, понимает, что он ему нужен, как оплот здравомыслия, за который можно держаться, который всегда дозвониться или достучится, проверит. Николай привык и научился читать микровыражения на не слишком эмоциональном лице товарища.       Да, они оба цепляются друг за друга, как два утопающих. Это стало похоже не на "взаимоотношения", а на постоянную взаимопомощь в последнее время. Сегодня, сейчас. Их загоны как будто дополняют друг друга, что странно забавляет, но тем не менее притягивает ещё больше. – О чём ты думал там, у окна? – О происходящем. Я понимаю, что я утратил силы. Я просто устал стремиться к большему. Все ресурсы, которые я вкладывал в свою деятельность, в основном творческую, истощаются. Я чувствую себя безыдейным и бездарным. Я даже не могу перечитывать то, что пишу. Но это только временный кризис.. – Уж не сам себя убеждаешь? Ты из этого "временного" кризиса не вылезаешь с прошлой осени, – Николай невесело усмехнулся, задев его зонтом легонько. – Бывают моменты просветления. – Реже, чем когда-либо раньше. Где ж теперь твоя хваленая дисциплина.. – М. А он ещё и злорадствует, смотрите ка. – Вовсе нет, это лишь факт. Как и то, что мы угасаем в этой неопределенности. Раньше хотелось жить, чего-то добиваться, а теперь и не знаешь, чего хочешь, всё вокруг обыденное и бессмысленное. Интерес и смысл искать надо не снаружи, а внутри, но если внутри ничего не осталось? – Тебе со мной находиться вредно. Заражаешься, – Фёдор фыркнул, – Как Бог даст.. будем делать, что можем.       Николай согласно и легкомысленно кивнул. Его жесты часто забавляли Фёдора чрезмерной экспрессией. Как и этот кивок, схожий с тем, как если бы он с размаху бахнул головой об стол. – А лучше на терапию, – он не удержался, вспомнив, как Фёдор не любит эту тему. – Не хочу, чтобы в моих мозгах копались. Неприятно, – Фёдор поморщился. – Конечно, а быть в постоянной апатии намного приятнее. – Не приятнее, но.. естественнее. – Ну конечно, тебе никогда бы не захотелось вылезать из своего кокона, даже если он тебя убивает, это комфортнее, уже как своё, привычное.       Фёдор молчит некоторое, не желая продолжать тему. Николай думает, что знает, как для него лучше и вечно корит его, будь то неправильное отношение к телу или разуму. Иногда это мило, но часто больше злит.       Если у близости есть минусы, то это именно моменты, когда другой человек считает себя уполномоченным лезть с советами. – Я не хочу, чтобы меня пытались переделать. Несмотря на всю современную повестку о том, что на самом деле заболевания не являются частью личности, я не могу этому доверять. Нет чёткой грани, иногда эти самые заболевания так срастаются с личностью, что без них это будет и вовсе другой человек, – его тон более хмурый и неохотный. – Определённо более счастливый. Да и что ценного в личностном плане тебе это дало? – Если брать все проблемы в совокупности, то буквально всё. То, что я пишу это уже последствие эскапизма, то есть способа избегания этих самых проблем, например. То, что я неплохо играю на виолончели – последствия жестокого воспитания родителей и так далее. – Если ты проработаешь травмы, ты типо играть разучишься? Проблемы могут быть толчком к развитию, но это не значит, что надо мириться с их последствиями. – Ну, моя деятельность во многом всё ещё форма эскапизма. Что я стану делать, когда мне не будет требоваться отдушина? Это явно поубавит эмоциональный вклад.       Это оставляет обоих в неоднозначных чувствах. Тема слишком противоречива, чтобы решить одним разговором и каждый остаётся при своём. Они постоянно придумывают новые тезисы друг против друга в этом затянувшемся споре. На сегодня его эпизод можно считать оконченным.       Какое-то время идут молча. Глаза приятно тяжелеют, оба в сонливом спокойствии. – Ты будешь приезжать, когда поступишь?– внезапно одна из главных тревожных мыслей последнего времени вырвалась из Никооая, как сама. – Буду. На кого же я тебя ещё такого оставлю?       Николай довольно улыбается, опять лезет в чужое личное пространство. Фёдор спотыкается, когда его обнимают за плечо и чужие мягкие губы легко касаются холодной щеки, распространяя жар по его лицу. Со стороны это странное зрелище, двое фигур так и застыли посреди дороги под зонтом. Он вздохнул, с деланным недовольством, отмахиваясь от ухажёра. Тот возобновил шаг, лукаво глядя на Фёдора, который слегка отводил рассеянный взгляд. – А когда? – Увидим. Может даже каждые выходные, при лучшем раскладе. – И я к тебе буду. На электричках не так дорого.. – Но долго.. – Но долго, – рука зарылась в тёмные волосы, издевательски ероша так, чтобы всё попало на лицо. Фёдор его стукнул. Николай ойкнул. – Я тебя сейчас пакетом с мусором ударю..– он улыбается озорно, как будто действительно готов это сделать.       Фёдор тут же брезгливо ретировался. Исчезновение тепла чужого плеча даже немного разочаровывает. Николай замахивается пакетом, но тот летит, слава богу, не в спутника, а в мусорный бак по пути.       Ого. Фёдор не ожидал, что они так быстро дойдут. Это пробуждает почти досаду, хотя она быстро разбивается о поступившее предложение: – А можно я к тебе? – Николай улыбается ему, пытаясь задобрить – Напрашиваешься? – Фёдор усмехнулся. – Агаа. – Эх, ну вот что с тобой делать? Пошли, – Фёдор покачал головой, но уголок его губ незаметно приподнялся