Из песни слов не выкинешь

Арсений часто начинает первым: поддразнивает, насмешничает, выводит из равновесия. Глядит с исследовательским интересом, от которого Антону становится не по себе. Словно действительно ставит эксперимент, замеряя в голове, сколько времени потребуется, чтобы Антон повелся. В том, что это обязательно произойдет, сомневаться не приходится. Антон сдержаннее, спокойнее и еще множество скучных правильных определений, но одно точно не входит в список его достоинств — и это способность долго держать себя в руках, особенно когда кто-то целенаправленно расшатывает его терпение. У Арсения получается просто великолепно. Существуй на свете первенство по доведению Антона до белого каления, он без сомнений занял бы там все призовые места. Стремная это штука — влюбленность. Живешь как обычно, работаешь, путешествуешь, а потом слышишь сигнал входящего сообщения, открываешь его, и все. Потому что Арсений, у которого выдается такой же редкий выходной, присылает селфи, перед ним стоит кружка с пенной пивной шапкой, но это не главное. Главное — насмешливые морщинки у глаз, расслабленная улыбка и взгляд, без слов говорящий: «Я рожден, чтобы меня хотели». Подпись, конечно же, утверждает другое: «Завидуй, козел». Стоило бы обидеться и отправить что-то язвительное в ответ, но взгляд упирается в эмодзи с сердечком, которое приходит спустя несколько секунд. Чтобы сбавить градус чужого самодовольства, Антон отправляет фото своей руки с оттопыренным средним пальцем. И следом — тоже сердечко. В итоге получается вовсе не обмен насмешливыми сообщениями, а что-то другое, искреннее и сокровенное. Когда-то Антон в порыве отчаяния и самобичевания поделился этим с Димой, о чем жалеет до сих пор. Потому что легче было бы пережить это чувство в одиночку, проглотить и переварить, и пусть бы оно тлело, а потом медленно угасло. Но высказанное вслух, даже не напрямую Арсению, оно расправляется и начинает сиять внутри, как ебучая гирлянда. И от этого могло бы стать тепло и легко, будь это кто-то другой. Не то чтобы Антона тянет на безобразно сентиментальную чушь типа сочинения уродливого любовного рэпа, да и заваливать его подарками и цветами тоже не хочется. Арсений — придурок с довольно специфическим чувством юмора, и все же именно Антон сейчас сидит под кондиционером, пялится на фотку с Арсением и гадает, за что он так провинился в жизни, что ему досталось вот это вот, а не кто-нибудь попроще, без всех этих мягко вьющихся волос, хитрой улыбки и синевы в глазах. Кто-то, кто не Арсений. — Ну и че? — интересуется Дима в тот единственный позорный раз. — Да ничего, — вздыхает Антон. — И не будет ничего, мне не светит. А потом оно само: взгляд тут, шуточка там, и вот Арсений уже прижимает Антона к стене, а тот, изумленный и оттого податливый, как подтаявший пластилин, отвечает на жадные поцелуи, неудобно наклонив голову и вереща внутри себя на одной ноте. Руки сами ползут под пояс джинсов, а потом наступает утро, и мир не схлопывается. Мир продолжает существовать, будто так и надо, а экзистенциальные проблемы одного отдельно взятого Антона его и вовсе не касаются. Зато касается Арсений: умытый и бодрый, он наваливается сверху и ведет кончиком носа вдоль спины, попутно лаская кожу влажными поцелуями. Антон вздрагивает и гнется под ним, часто выдыхая распахнутым ртом, и его легкие раздуваются, не справляясь с подачей воздуха. Он не успевает отследить, когда его ставят на колени и начинают возиться сзади, зато очень остро чувствует дрожащие от перенапряжения руки и то, как уверенно на поясницу ложится горячая ладонь. — Эй, — хрипит Антон, откашливается и пробует снова. — Эй. Слушай, а ты не... Я не. Блядь. — Ага, — отзывается Арсений довольно. — И я да, и ты да. Да? — Да, — выдыхает Антон. — Конечно да. Или в другой раз, когда Арсений в халате на босу грудь заваливается к нему в номер. Непринужденно садится на кровать, удобно мостится и поднимает брови: — У нас полтора часа, ты в деле? Антон всегда в деле, даже если крутит носом, пытаясь сделать вид, что нет. И после как загипнотизированный прослеживает губами узкие жгуты мышц, лижет вдоль желоба позвоночника, притирается бедрами к бедрам. Живот Арсения напрягается под его раскрытой ладонью, колючие волоски трутся о кожу, и если Антон проведет ниже — заденет член. У Арсения никакой выдержки, а энтузиазма хватит на десяток раз, и это очаровывает, почти заставляет почувствовать себя особенным. Раньше Антон мог только догадываться, что Арсений под одеждой вот такой — сухой, с широкими развернутыми плечами, гибкий и податливый. И его хочется трогать, брать и гладить, пока не отнимут, а в том, что не отнимут, он никогда не уверен. Телефон вздрагивает в руке сразу после того, как две синие галочки показывают, что сообщения прочитаны. Антон дергается от неожиданности, принимает звонок и слышит нетерпеливое: — Ты сейчас один? — Да, — удивленно отзывается Антон, сглатывая сухим горлом. Сердце начинает колотиться быстрее, пока до него доходит, к чему этот вопрос. — Прекрасно, — выдыхает Арсений. — Сядь как-нибудь поудобнее, снимай штаны или что там у тебя, а я послушаю. — Вот так сразу? — А чего зря время терять? Или не хочешь? «С тобой хочу всегда», — чуть не вырывается у Антона, но он кусает нижнюю губу. — Шаст, — тянет Арсений мягче. — Шаст, я соскучился. — И я, — кряхтит он, зажимая телефон плечом, а сам уже выворачивается из штанов и трусов. Плотная джинса застревает на коленях, и он сопит, пытаясь стянуть ее ниже. Арсений тяжело дышит, бормоча что-то о том, как поставил бы, наклонил, вылизал. Антон сжимает член, прислушиваясь к мягкому голосу, и совсем не удивляется, обнаружив, что заведен до предела. Берет телефон в свободную руку, смотрит, сколько времени прошло от начала звонка — позорно мало. Ставит на громкую и кладет рядом. — Что на тебе надето? — неловко интересуется он, облизывая губы. — Вот так банально? — тяжело выдыхает Арсений. — Носки. — И все? — Оближи ладонь, если еще не, — приказывает Арсений. — И давай начинай. — Да я уже начал, — бормочет Антон. Ситуация немного неловкая, слегка смешная, но он ни за что не признается, что его это заводит, даже несмотря на полнейший вакуум в голове. Он чувствует себя глупо, не представляя, как и что говорить, разговоры по телефону — это в принципе не его, и Арсений об этом знает. Но пока он тяжело дышит в трубку, то и дело срываясь на тихий скулеж, Антон готов провисеть на телефоне хоть до утра. Член в руке твердый, и Антон действительно добавляет слюны, потому что вставать на стреноженные джинсами ноги и тащиться за смазкой кажется слишком расточительным использованием времени. — Ты сидишь или лежишь? — уточняет Антон, вслушиваясь в ускоряющееся дыхание. — Лежу, — немедленно отзывается Арсений. — Антон… — Закрой глаза, — распаляясь, приказывает Антон. — Представь, что я рядом. Смотрю на тебя. Покажи, как тебе нравится, когда я… Арсений на несколько секунд затихает, а потом сдавленно ругается. После доносится расслабленный смешок: — Даже не успел представить, как ты мне отсасываешь, вот спасибо, — жалуется он страшно довольным голосом. — Козел. Антон сидит в спущенных штанах и с твердым членом в кулаке и улыбается, как будто это он сейчас кончил. — Ну вы посмотрите на него, жалуется он, — фыркает он. — Приедешь — и представлять ничего не надо будет. — Обещаешь? — живо перестает ломать комедию Арсений. — А то. — Тогда теперь ты закрывай глаза и фантазируй, что я сижу рядом, — деловито командует Арсений. — Можешь даже представить, что я без носков. — Ну нет уж, — выдыхает Антон, с готовностью прикрывая глаза. — Из песни слов не выкинешь, носки так носки. Он кончает под мягкий смех Арсения, представляя, как тот наклоняется и целует его.