От чистого сердца

      Да, я знаю, я вам не пара,

Я пришел из другой страны,

И мне нравится не гитара,

А дикарский напев зурны.

Не по залам и по салонам,

Темным платьям и пиджакам —

Я читаю стихи драконам,

Водопадам и облакам.

Я люблю — как араб в пустыне

Припадает к воде и пьет,

А не рыцарем на картине,

Что на звезды смотрит и ждет.

И умру я не на постели,

При нотариусе и враче,

А в какой-нибудь дикой щели,

Утонувшей в густом плюще,

Чтоб войти не во всем открытый,

Протестантский, прибранный рай,

А туда, где разбойник и мытарь

И блудница крикнут: вставай!

      Николай Гумилёв

             Хоть Демон Сна и был чистокровным демоном, но такого недоверия к людям не испытывал даже он. Старик не имел собственного мнения о Юэ Цинъюане, поскольку никогда не пытался проникнуть в его сознание, - слишком много мороки, учитывая силу главы Юэ. Однако, будучи паразитом, обитающим в разуме Ло Бинхэ, любопытный шифу не преминул сунуть нос в воспоминания некоторых других членов школы Цанцюн, и ни один из них не был дурного мнения об их верховном лидере.       - Я знаю, что люди порой могут дать фору демонам в хитрости и злобе, но этот парень?.. Трудно сказать. Хотя я и не исключаю такой возможности. А сам-то ты с чего так решил? Разумеется, помимо злости, питающейся твоей предвзятостью.       Ло Бинхэ презрительно фыркнул, уловив сарказм в словах шифу.       - "Предвзятость"? Предвзятость здесь вовсе ни при чём.       Если бы им руководили исключительно эмоции, он бы не отлипал от шицзуня, словно виляющий хвостом щенок, после каждого благосклонного взгляда учителя.       - На момент произошедших событий Юэ Цинъюань был уже в достаточно сознательном возрасте. До того, как шицзуня выкупили и заперли в хорошо охраняемом поместье Цю, у них обоих была куча возможностей сбежать. В городе, в открытом пространстве, где за ними следили работорговцы, тоже, конечно, есть свои опасности, но всё же больше шансов незаметно исчезнуть и замести следы. С чего ему вдруг приспичило пытаться "освободить" шицзуня уже после того, как тот оказался взаперти в застенках под надзором стражи?       Старший брат никогда не думал о побеге, в то время когда они могли свободно перемещаться по городу. Не думал он о нём и тогда, когда Шэнь Цзю, спасая одного из них, сам навлёк на себя опасность. Почему только когда младшего брата заперли, Юэ Цинъюань вдруг преисполнился отваги, чтобы пробраться в поместье Цю и попытаться его вытащить?       - Он с юных лет был в курсе их необычных талантов, но всё, что он с этим знанием сделал - попытался скрыть, вместо того, чтобы использовать свою силу для побега. Но сам он при этом в итоге не только успешно поступил в школу Цанцюн после того, как ему удалось сбежать, но и дослужился до должности преемника её главы, несмотря на то, что к моменту поступления считался уже слишком зрелым для успешного начала совершенствования. Неужели же такой человек не смог найти более подходящего момента для побега? Какая из версий кажется шифу наиболее правдоподобной: та, в которой Юэ Цинъюань на самом деле болван болваном, не способный трезво оценить ситуацию, или та, где ему не составило бы труда всё идеально спланировать с самого начала, просчитав всё до мелочей, включая "случайности"?       И, предвосхищая ответ шифу, добавил. Голос его сочился ледяным презрением: - Даже если я поставлю под сомнение злонамеренность его действий, это будет означать лишь одно: он попросту трус. Трусливый червь, который довольствовался жалкой участью раба и преступника. И понадобилась угроза жизни шицзуню, чтобы сподвигнуть его к решительным действиям. Только вот было уже поздно: однажды сваренный рис вновь не обратить в семена.       Чего же Юэ Ци всё это время дожидался? Что он вырастет и сам пополнит ряды работорговцев, замыкая порочный круг? Неужели надо было продать Шэнь Цзю, чтобы достучаться наконец до его старшего брата, заставив того понять, что их братство важнее, чем безропотное повиновение на побегушках у торговцев людьми?       - Даже несмотря на то, что он в то время был всего лишь внутренним учеником, самый захудалый верблюд всё равно лучше, чем любая лошадь. Что мешало Юэ Цинъюаню использовать ресурсы крупнейшей школы заклинателей, чтобы вызволить из рабства уличного мальчишку? Слишком гордый, чтобы согнуть спину перед вышестоящими ради помощи брату, и слишком трусливый, чтобы посмотреть в глаза последствиям, так? Извиниться? Да он должен был собственную жизнь бросить к ногам Шэнь Цзю! Он по гроб жизни обязан шицзуню!       В их нищем детстве Юэ Ци даже не мог заставить себя разжалобить сердобольных прохожих, считая такое поведение ниже своего достоинства. Все обязанности за добывание куска хлеба для них обоих легли полностью на плечи шицзуня: это Шэнь Цзю был тем, кто выпрашивал, выплакивал милостыню, выпячивая свою хрупкость, пользуясь собственной слабостью как оружием. Если Юэ Ци не мог наступить на горло собственному эго даже тогда, ради того, чтобы выжить, как же он мог смирить гордыню и попросить помощи для того, кто больше не был частью его жизни и никак на неё не влиял?       При воспоминании о показательном дружелюбии и приторных улыбках главы Юэ в общении с шицзунем, подступила тошнота, а из горла вырвался смех, больше напоминавший лай гиены, чем человеческий голос.       Фальшивая доброжелательность - большее злодеяние, нежели зло открытое. Она манит ложной надеждой.       - ...Ты прав, но коли уж представилась такая возможность, почему Шэнь Цинцю не воспользовался ею и солгал о своих травмах? Он мог бы рискнуть тогда и попытаться сбежать вместе с братом.       Сомнения старейшины можно было понять. Он был демоном и на своём веку повидал больше зла, чем добра, поэтому сомневался в том, что у Шэнь Цзю не было скрытых мотивов. Ло Бинхэ не удивился его непониманию.       - ...Шицзунь был всего лишь ребёнком. Истощённое дитя, в жизни своей не евшее досыта, - едва слышно пробормотал он, превозмогая душившую его боль. Каким бы дерзким и непокорным ни был дух Шэнь Цинцю, тело его было телом худого, слабого мальчика. Мальчика, у которого после пережитого потрясения почти не осталось сил...       - ...Когда я нёс шицзуня на спине в его кошмаре, он просил меня оставить его и бежать самому. Он не хотел, чтобы вместе с ним пострадал другой, посторонний человек... Что уж говорить, если дело касалось его названого брата? Даже без учёта сломанных ног, шицзунь знал, что будет для него обузой в таком состоянии. Если бы Юэ Цинъюань нашел способ взломать дверь, шум неминуемо привлёк бы внимание стражи, и их бы поймали и наказали. Он не хотел ставить под угрозу жизнь и здоровье Юэ Цинъюаня, обрекая на гибель их обоих. Мой шицзунь... благороден до мозга костей.       Как же жестоко подшутила над ним судьба: несчастная душа, родившаяся в нищете и обречённая вечно ползать во прахе, влача жалкое существование раба без надежды на высокие устремления и достойный путь. Забытый небом, преданный людьми, кого вся жизнь учила: на этом свете нет места милосердию, а праведность не приносит утешения. Однако вопреки всему, его шицзунь даже среди всей этой грязи сумел сохранить свет в душе, изо всех сил цепляясь за малейший его проблеск.       Нефритовая Гуаньинь - последний жест сострадания Шэнь Цинцю.       В кои-то веки раскаявшись в своих предубеждениях, укрепившихся с возрастом, Демон Сна промолчал. Слова Ло Бинхэ заставили его пересмотреть своё мнение: старый демон совсем забыл, насколько хрупко человеческое дитя. Если бы Шэнь Цинцю был демоном или полудемоном, то с его-то свирепым нравом ему не составило бы никакого труда вырваться и сбежать, пусть даже имея травмы. Он переоценил силы Шэнь Цинцю, видя, каким вздорным и упрямым был бессмертный с самого своего детства.       Наблюдая за взаимодействием двух братьев и за тем, как не к месту из раза в раз действует Юэ Цинъюань, старейшина не мог понять, что это: злой умысел или же катастрофическое несовпадение их с Шэнь Цинцю гороскопов, приводящее к взаимному непониманию и постоянным конфликтам между ними. Если так будет продолжаться, то Юэ Цинъюань одним своим присутствием, чего доброго, однажды так сглазит Шэнь Цинцю, что это закончится трагедией. Старый демон мысленно вздохнул: пришла пора снова утешать мелкого.       - Я же говорил тебе, что это будет не самый приятный опыт. Теперь, когда ты знаешь, что ты собираешься делать? Всё, что ты видел, - состоявшееся прошлое, и его не изменить, как бы ты ни старался.       Ло Бинхэ уставился на кровавое месиво у своих ног: иллюзия искалеченных им тел постепенно рассеивалась без следа. Несмотря на недавнюю вспышку ярости, сейчас его взор был спокоен. Юноша был твёрд в своём намерении услышать собственное сердце. Словно обретя наконец долгожданное просветление, он поднял глаза на шифу и медленно произнёс, будто пробуя на вкус каждое слово.       - Шифу, он мне нравится.       Решимость и искренность, с какой были сказаны эти слова, не укрылась от глаз старого демона. Старик знал, что его ученик может быть тем ещё лжецом и манипулятором. Но в том, что касалось Шэнь Цинцю, мальчишка был, как раскрытая книга: не в силах скрыть нежной привязанности, сквозящей во взгляде. Демон Сна глубоко вздохнул, ущипнув себя за переносицу. Так вот каково это - иметь ребёнка, который вот-вот достигнет совершеннолетия?       - Этот может и стар, но не слеп. Разве ты зашёл бы так далеко ради Шэнь Цинцю, если бы он тебе не нравился? Начнёшь ты наконец уже тренироваться, чтобы стать его партнером по дао, или нет?!       - ...Я не понимал, что это за чувство. Единственная любовь, которую я когда-либо знал, была любовью моей матери. И когда у меня перед глазами пронеслись события прошлого шицзуня... я осознал, что... перед этим человеком моё сердце всегда будет трепетать.       Когда он был ребёнком, после долгих мытарств добравшимся наконец до школы Цанцюн, им двигало детское одиночество и желание, чтобы кто-то взрослый и надёжный принял его под своё крыло и оберёг. Тёплый чай, пролитый ему на голову, ощутился ледяным водопадом, положившим конец его надеждам. Когда он подрос и стал остро чувствовать обиду, его настороженность сменилась желанием добиться признания от авторитетной фигуры, которая наконец-то обратила на него внимание. По мере того, как он взрослел и развивался, с опытом и новыми знаниями пришло и ясное понимание, что с его наставником всё обстояло совсем не так, как ему поначалу казалось.       Его ликование и трепетное предвкушение при мысли о том, что он станет единственным человеком, на которого его шицзунь сможет положиться, а также муки, которые он испытал, наблюдая за терзаниями бессмертного в его нищей юности, раскрыли ему глаза на природу его чувств. Но последней каплей послужила душевная боль, охватившая его при осознании того, что одиночество Шэнь Цинцю зеркально отображает его собственное одиночество. Ему хотелось утешить своего шицзуня, заверив его, что теперь Ло Бинхэ всегда будет рядом, и нет больше нужды в одиночку топить свою печаль в вине. Если однажды весь мир рухнет, они двое всё равно будут друг у друга.       - Я не могу изменить его прошлого, но мы можем построить совместное будущее своими руками.       Юноша стиснул в кулаке нефритовую Гуаньинь и прижал руку к губам, покаянно закрыв глаза.       "Прости меня, мама."       С этих пор, его кулон перестал быть только лишь амулетом, памятью о покойной матери.       Отныне это была красная нить, связующая их с шицзунем.       Символ любви, несущий в себе незапятнанный внутренний свет Шэнь Цинцю.       Свет его чистого сердца.