Бог Царей: Золото Египта

      — Вернись ко мне со щитом в руках, — последние слова, которые произнёс Тэхён шёпотом, едва шевельнув губами.       Так, чтобы понятно было одному-единственному адресату, что стоял перед ним в блестящих, сверкающих позолотой доспехах верхом на коне. Полностью вооружённая армия в боевом обличии за спиной воина, его главного военачальника, простиралась до горизонта под палящим египетским солнцем. Как символ мощи, мужи стояли с гордым статным видом в военной сбруе и ждали благословения своего царя. Но важен был только один. Тот, что сидел на крепком, норовящем сорваться с места коне. Мускулистые плечи Чонгука покрывал плащ из красной шерсти, обрамлённый золотой вышивкой, а на голове шлем с широкими пластинами служил защитой красивого сурового лица. Кольчуга с чешуйчатой броней лишь подчёркивала идеально сложенный рельеф тела. Этот римский воин, что служил ему по протекции сената уже несколько лет, сейчас отправлялся на войну с персами. Императора, видимо, тяготила затянувшаяся персидская война, которая стоила дорого, а между тем, по-видимому, не приносила никакой выгоды. Как знак дружбы и подчинения сенату, было принято решение покончить с этим руками египетского царя, что долгое время оставался в стороне, расширив владения. Тэхёна тоже тяготила мысль, что Чонгук, этот великий военачальник, который присматривал за ним и его правлением в Египте, вынужден был уехать. Но он и мысли не допускал, что ставший ему таким близким спутником жизни Чонгук мог не вернуться. Войны всегда сопровождались потерями. Но не в этот раз, только не в этот. Тэхён смотрел в большие карие глаза с тоской и голодом, который ещё не ощущал, но обязательно, неизбежно почувствует позже.       — Да, мой царь, — ответили так же, едва шевеля губами. Чонгук крепко перехватился за поводья жеребца, слегка поклонившись. — Я обещаю.       В его мире, где царь — это живое воплощение бога на земле, нет места мягкосердечию, нет места слабости, лишь стойкость, сила и величие. Никаких проявлений эмоций на глазах своего народа. К мужчине и подавно. Войска же служили его орудием в достижении целей. При помощи армии фараон укреплял свои границы, а также расширял территорию государства. Протекция Рима была на руку. Поддержка обученными военной стратегии другого государства воинами, доспехами и оружием вкупе с золотом египетских земель — его залог успеха в борьбе с нечестивцами. Пощёчину простить было нельзя. Персы посмели использовать тушки мёртвых кошек, которыми забросали город на окраине его владений, как символ неуважения к священному животному, объявляя войну. Чонгук лишь утвердил план действий с сенатом и Императором, заручившись поддержкой. Последние полгода они провели в разъездах и тщательной подготовке, пока персы неустанно грабили селения его владений. Но всему должен прийти конец. Тэхён и сам хотел бы выступить лично в поход против персидского царя, распять его и предать мечу на глазах его народа, но ни сенат, ни жрецы, ни советники идею не одобрили. Царь должен оставаться на законном троне и править государством, каким бы сильным, крепким или умелым в бою ни был. Чонгук же был опытным военачальником, приставленный не только следить за правлением Тэхёна и докладывать об этом, но и по договору укреплять и расширять его сферу власти на границах пустынных земель. Поэтому сейчас Тэхён поднимал руку, украшенную золотом, высоко вверх, сидя в белоснежной тунике на высоком переносном троне, который держали с десяток рабов, дав божественное благословение своей армии. Он даже встал с насиженного места на босые ноги. Он — центральная личность в Египетском государстве. Неоспоримая воля бога, где народ был его слугами. Удерживая жезл, символ царствования, высоко над головой, Тэхён издал боевой клич, а плетью разрезал воздух, призывая к действию. Клич сына бога Ра подхватил первым Чонгук, вздыбив лошадь, взмыв руку с мечом, что выхватил из ножен, а следом отозвалась и многочисленная армия за спиной. Их предводитель гарцевал перед своими воинами на коне, как хотелось бы и самому Тэхёну, отдавая последние распоряжения перед походом, пока его медленно и неторопливо уносили обратно во дворец вдоль толпы рабов, что падали ниц перед своим царём.       Под палящим египетским солнцем просторы пустыни простирались так далеко, насколько хватало взора. Ещё несколько часов Тэхён наблюдал за вереницей повозок, что катилась к горизонту, из верхних этажей дворца с завистью и тоской, пока те не рассеялись вовсе. По сравнению с открытым двором для посетителей и просящих, раскалявшимся под жарким египетским солнцем, зал для жрецов представал как всегда тенистый и прохладный «сад» из гигантских каменных колонн-растений, возвышаясь над просторами города. С этого места можно было увидеть закат, море и последние мелькающие, слившиеся в одну точку силуэты воинов.       Кожа египтян становилась коричневого оттенка, пробыв хотя бы недолгое время под нещадно палящим египетским солнцем. Тэхён не исключение. Под жгучими лучами загар приобретал красивый бархатный оттенок уже с детства. Тогда ему нравилось носиться босым по прохладному мрамору дворца, играя в войну с детьми — наследниками влиятельных семей, удерживая деревянный меч. Они вынужденно составляли ему компанию, пока родитель находился в услужении своего царя. Отца, который проиграл войну римлянам и терпел протекторат сената, великодушно оставили у власти с приставленным военачальником. Он и такие же дети — были заложниками установленной власти и залогом подчинения. Тэхёна, как единственного наследника мужского пола, уже с детства обручили с единокровной сестрой, чтобы сохранить чистоту крови. Следили за каждым шагом, поучали и готовили к правлению, внушая дружбу с Римской империей, как плацдарм нерушимого союза. А он любил сбегать, притворяться простым смертным, а не сыном бога, и подглядывать за тяжёлой жизнью рабов, некогда бывших свободными людьми, которые стали трофеем завоевателей. Упражнялся с мечом, охотился, приручал подаренного котёнка леопарда, шкуры которого очень высоко ценились и считались одеждой для фараона на празднества.       В собственном зверинце Тэхён проводил половину дня. Его учили почитать кошек, что в изобилии бегали под ногами, как священное животное, а он гонялся за некоторыми из них в попытке приручить или погладить. Учили распознавать и не бояться змей, которые были частью головного убора, налобного Урея — символа царского величия, который олицетворял жизнь и смерть, способность править народами и уничтожать своих врагов. Яд аспидов, их применение и как избежать укусов коварных гадов. Тэхён хорошо изучил повадки каждого своего питомца. Не всегда получалось избегать укусов, но проколы были неглубокими, и после отсасывания яда из раны та лишь жглась некоторое время погодя. Смертельно ядовитых змей в питомниках не держали. А небольшого размера хладнокровные не составляли серьёзной угрозы для здоровья, ведь их оружие было рассчитано на мышей или лягушек. Зная это, Тэхён любил запугивать других детей, не имеющих тех же знаний, воображая себя истинным божеством, что не поддавался воздействию яда, как все смертные. Зачастую даже он выбирал простых ужей или удавов для своей бравады, вешая их на шею или удерживая в руках, чтобы не получить лишний укус. Но когда такое случалось — крайне гордился тем, что тело не реагировало на яд.       Тэхён вырос в окружении мальчиков-слуг, молодых воинов и влиятельных отпрысков других семей, состязаясь с ними в умении обращаться с мечом. А вот с сестрой, что была ему женой с раннего детства, никогда не мог найти общий язык. Не ладил. Но ему это и не требовалось. Женщины никогда не имели особой важности или власти в управлении государственными делами в их династии и служили лишь инструментом для продолжения рода. Тот же гарем из сотен рабынь и наложниц — утеха для царя, не более. Женитьба стала формальностью и повинностью перед правилами устоя правления. Когда же стал царём после смерти отца — Тэхён и вовсе потерял интерес к противоположному полу. Его гарем был таким же многочисленным, принимая в дар завоёванных рабынь или принцесс из варварских стран, чьё присутствие в фиванской столице служило египтянам залогом верности их отцов, и оставался нетронутым.       Он предпочитал совсем иные развлечения — с удовольствием наблюдал за танцами умелых полуголых танцоров, слушал музыку и песни в их исполнении, окружал себя мужчинами в практиках боя. Пока, в конце концов, не понял своих пристрастий окончательно. Красивые, фактурные, блестящие от пота тела под полуденным солнцем находили отклик в душе. Но при египетском дворе царили неуклонно соблюдавшиеся законы и традиции, согласно которым плотские утехи фараона были совершенно другой стороной жизни, хотя тоже строго регламентированной. Как ни пытались жрицы, духовные наставники, что воспитывали и готовили его к правлению, привить ему интерес к женщинам — ничего не вышло. Тэхёну нравились мужчины. Но содержать их в гареме запрещалось. Поэтому он выбирал себе несколько крепких красивых фаворитов в услужение и держал рядом. Сменял на новых, когда пресыщался ими. До момента, пока в тронный зал не вошёл Чонгук. Сошедший с приплывшего богато украшенного корабля, за которым он наблюдал с балкона своего сада, как за прибывшим протектором сената. Римлянином, присланным военачальником, дабы следить за его правлением после смерти предыдущего.       Изначально к мужчине чуть старше его самого Тэхён относился с подозрением. Временами представлял, как бы сложилась его жизнь, не будь он воплощением бога Ра на египетской земле, а простым воином. С первого взгляда в эти карие глаза, что застыли перед ним у подножья трона, Тэхён пропал. Боролся со своей тягой, огрызался и перечил, получая советы в правлении. Вызывал на бой, чтобы практиковаться, и никогда не щадил под сильными ударами, а ему отказывались поддаваться. Чонгук постоянно находился рядом. Сменял караул у дверей его покоев, не реагировал на многочисленные стоны, что доносились по ту сторону, зная, кто делил ложе с царём. Тэхён был приучен с детства к присутствию римлян в государстве, но конкретно к этому воину испытывал двоякие чувства. Чонгука хотелось выводить на эмоции вопреки всему. Получать от непоколебимого сурового лица хоть какую-то реакцию, потому что воинская выправка и беспристрастие к чему-либо просто бесили. Было невдомёк, как мужчина того же возраста в пределах нескольких лет мог оставаться таким хладнокровным почти всегда. Не имел пороков, не увлекался женщинами, вином, игнорировал его бесстыдную сестру, точнее просто проявлял уважение. Чонгук служил хорошо, был предан, но Тэхёну хотелось другого. Совсем другого.       Фавориты больше не вызывали такого бурного интереса каждую ночь. Только Чонгук, что стоял у дверей его покоев в своём карауле несколько ночей в неделю — оставался загадкой и притягивал его мысли. Тот неустанно проверял охрану, делал обходы и возвращался к нему, занимая свой пост личного охранника у ложа царя. Часто он видел его в рельефных латах на груди за оттачиванием навыков посреди садов с оружием и с вызовом присоединялся. Тот тренировался с копьём, луком на стрельбищах, орудовал мечом и проводил спаринги. Обучал войска римскому искусству ведения войны и его самого. В тунике же Чонгук расхаживал по тронному залу на официальных заседаниях, участвуя в обсуждении государственных дел, давал советы, неизменно проявляя уважение к нему, и учитывал настроение. Даже слишком хорошо. Вспышки гнева тот игнорировал, а когда надо — уступал. Со временем доверие выросло. Тэхён любил проводить вечера за вином и разговором о чужой стране, обычаях, философии. Чонгук стал ближе. Стал неотъемлемой частью правления и доверенным лицом, когда проявил себя мудрым хитрым политиком. Пока в шутку после выпитого уже пятого графина вина на двоих в тихом уединении, Тэхён не опустил руку на чужое бедро и огладил. Посмеялся с непробиваемости римлянина, отшутившись тем, что Чонгук не среагировал, впрочем, как и всегда. В ответ на издёвку, что если он поцелует, то тоже не получит никакой реакции, или непробиваемый бесстрастный воин оскорбится, он услышал: «Лишь сильный духом и телом может называть себя римлянином, а Вы — богом, мой царь. Я бессилен перед богами. Неужто у них нет милосердия, а я обречён любить без ответа?». Тэхён поцеловал. Так целовал с упоением, наконец-то получая желаемую реакцию и ответ, что окончательно пропал в одном человеке. Умном собеседнике, друге, чувственном страстном любовнике и опытном советнике. Фаворитом стал Чонгук. Единственным. Ночи напролёт он предавался пьянящему чувству любви и наслаждался тихими сдержанными стонами в ответ. Сжимал чужое крепкое тело в своих руках с особой страстью, что испытывал. Чонгук же был жаден и ненасытен в своей выносливости, когда корчился от сладострастия под ним и восхищал собой.       За закрытыми дверями Тэхён упивался чужими эмоциями, которые так долго искал. Слишком желанны они были. Чонгук позволял ему всё, забирая взамен душу и сердце. И кто бы мог подумать, что статный высокий мужественный воин способен быть таким нежным и пылким одновременно в его постели. Впервые в жизни с Чонгуком Тэхён, чувствуя себе ровню, позволил смену позиций. Позволил овладеть собой и ни капли об этом не пожалел, как бы ни претило это его восприятию с божественным началом. Чонгук был внимательным, любящим и бережно относился к его телу, как к чему-то сокровенному. За закрытыми дверями можно было всё. Абсолютно. Умирать в руках Чонгука стало такой же необходимостью, как и брать.       Влюблённый царь как правитель слаб. Тэхён это понял, когда окончательно влюбился и хотел проводить время вместе постоянно. На прогулках в садах, тренировках, в питомнике, на играх вечерами… Но Чонгук не давал терять разум. Избегал прикосновений на публике, позволяя себе только учтивые разговоры, сопровождая своего царя всюду. Но слухи ползли длинными языками рабов, что их окружали. О пристрастии военачальника к царю было доложено сенату. Чонгука пытались использовать, чтобы усилить влияние в принятых решениях, отдавая приказы. Но преданность человека, что служил ему годами, была неоспорима, а клятва, произнесённая в пылу признаний — вечна. Чонгук показывал письма, честно заявляя о планах Рима. С некоторыми соглашался, обосновывая их, а некоторые прямо советовал не соблюдать, действуя в интересах государства своего царя. А Тэхён готов был уступать. Не во всём, но во многом, лишь бы военачальника оставили рядом. Слухи оставались слухами. К тому же Чонгук был из влиятельного богатого рода, имевшего влияние при Императоре. Сместить такого человека с должности почти невозможно. А вот избавиться в бою куда реальнее, убив двух зайцев одним выстрелом. И пока Тэхён учитывал пожелания другой страны — всё было отлично. Чонгук был рядом. До момента, когда он наотрез отказался спонсировать чужую войну не на своём континенте. Его нашла своя.       Война длилась долгих полтора года. Самое тяжёлое время правления для Тэхёна. Одиночество сжирало, фавориты стали не интересны, а сухие отчёты, что зачитывались гонцами, об успехах военачальника вселяли надежду на скорый конец. Личные письма Тэхён не писал, как и Чонгук. Ничего из того, что могло послужить доказательством запретной любви в будущем и смещению протектора с должности. Непозволительная роскошь для заложника собственного государства, в котором Тэхён был рабом устоев и традиций, не богом. Что уж говорить о Чонгуке.       Рутинные дни тянулись до бесконечности уныло. Утренний туалет, омовение, килограммы украшений на голове, запястьях, шее, ногах, молитва в храме, приём просителей, совет, тренировки. И только к вечеру развлечения за кубком вина из золотой чаши. На фоне искусных танцоров и музыки Тэхён поглаживал и кормил ручного леопарда, который лениво зевал у его ног. И с тоской перебирал пальцами тяжёлую чешуйчатую кожу змеи, которая вилась вокруг рук и шеи. Вспоминалось, как впервые пытался внушить ею страх Чонгуку, но тот оказался довольно подкован в знаниях и ответил ему: «Удавом меня не испугать, мой царь». Тогда Чонгук без тени сомнения взял его в руки, заглядывая в коричневые глаза гада. В следующий раз Тэхён принёс маленькую гадюку. Пытался вывести на эмоции, и получилось только когда его укусили. Змею схватили за голову так быстро, что он не успел опомниться, как ту отсекли и швырнули прочь. В тот момент Чонгук позволил себе прикоснуться к богу. Притянул за руку, припав губами к ребру ладони, ссасывая и сплёвывая яд.       — Не стоит так усердствовать, — отнимая ладонь, Тэхён густо покраснел, не ожидая от себя такое, едва ощутил влажное прикосновение мягких губ к своей коже. — Она не опасна.       — Разве вас не укусила змея, мой царь? — воспротивился Чонгук, настояв на исцеляющих действиях, снова приложился к ране, вытягивая яд. Смотрел в глаза, заставляя сердце отчаянно быстро биться от прикосновений такого желанного языка, а пах твердеть.       — Укусила. Но умерла от твоих рук, — ладонь вернули с затяжным прикосновением пальцев. И даже после место, которое жглось часами, напоминало Тэхёну лишь о губах Чонгука и взгляде, что увидел.       — Маленькиe змеи должны вести себя осторожнo, когдa нe знают, c кем имеют делo.       — Я зачарую их, ведь они ведут охоту за душами смертных, а не моей, — глядя в глаза.       — Но Вы их бог, мой царь, и сумма душ живых существ. Слишком лакомый трофей для гада, что должен пресмыкаться у Ваших ног.       — Боги, которым тысячелетиями поклонялись жившие на египетской земле, будут навсегда забыты и занесены пылью. Я в том числе, Чонгук. Время быстротечно.       — Хорошо, что я этого не застану, потому что Вас забыть невозможно.       Тогда Чонгук впервые ему улыбнулся, а в чужом взгляде заискрились смешинки озорства. Такого непривычно искреннего для сурового лица военачальника. Прикрытый вежливостью, это был флирт. Чонгук открылся с новой стороны. С того момента взгляды стали продолжительными и загадочными. Тэхён искал в этих глазах поддержки, высказываясь о принятых законах, внося собственные правки. Находил в толпе, ощущал на себе, когда тот стоял в стороне, выполняя прямые обязанности по защите. Пожирал во время разговоров на увеселениях вечерами за чашей вина, ненавязчиво продолжая флиртовать, обменивался любезностями во время рассказов, как когда-то поступали мудрецы и великие правители. Ожидание и томление из-за чужой такой притягательной натуры стоило проведённого времени вместе и постепенного сближения. Тэхён не просто желал заполучить Чонгука — он успел влюбиться, уважая того, как равного себе. Из Чонгука вышел бы отличный правитель.       — Ради тебя, мой царь, я готов отдать душу Осирису, если это потребуется. И уплатить долг в тот же час во имя любви, — шептал Чонгук прямо в губы, когда умирал в его объятиях в последнюю ночь перед отправлением.       — Твоя душа принадлежит мне, чтобы ты ей так беспечно распоряжался, не забывай. Вернись ко мне, понял? Я не потерплю обратного, Чонгук. Ты словно змей, что пустил яд по моим венам, и в то же время личное противоядие.       — Разве змеи не подлые гады и предатели, что кусают своего хозяина? — воспротивился Чонгук, замерев в его объятиях.       — Ты их бог. Брат Рененутет — богини змей, опасной кобры, что охраняла груды зерна, даруя изобилие. Ты же охраняешь меня, даришь богатство и счастье моей душе. Символ на моей короне, что возвышается над головой неизменным спутником жизни. Я влюблён, Чонгук, — лаская руками крепкое тело, Тэхён продолжал двигаться, нашёптывая слова любви.       — Тогда я всегда буду рядом с вами, пусть тело будет далеко, мой царь, влюблённая душа останется здесь. Преданная душа.       — Тэхён, — с очередным толчком простонал собственное имя на ухо. — Называй меня по имени, если делишь со мной постель. Здесь мы равны.       — Тэхён, — простонал Чонгук сладким тихим голосом, ища губы своими.       Война закончилась полной сокрушительной победой над персами около месяца назад. И это время Тэхён с нетерпением ждал возвращения Чонгука и своей армии, проводя часами время на балконе. Созерцая, как египетское солнце постепенно раскаляло воздух и садилось за горизонтом бескрайней пустыни, как домовладельцы прятались от пыльных улиц и искали прохладу в тени своих домов, как рабы неустанно трудились — он выглядывал гонца из верхних садов своего дворца. Пока этот день не наступил. Маленькая чёрная фигура всадника стремительно приближалась к окраинам города с извещением, что армия с добычей, золотом и захваченными в плен рабами на подходе.       Приготовления к празднеству сразу же начались, и Тэхён не знал, как передать свои чувства в момент долгожданной встречи, когда ты молод, готов к подвигам ради одного-единственного и полон мечтаний. В глазах Чонгука Тэхён всегда видел, что он может что угодно. Верил в это. И в эти глаза не терпелось заглянуть, почувствовать ликующий взрыв внутри себя от отхватившего счастья, наградить за проявленную доблесть, героизм и исполненное слово вернуться.       До самого вечера тянулась вереница повозок, ввозящих в черты города завоёванное золото. Рабы шли бесконечной длинной цепью людских душ. И воины, что гордо восседали на бравых лошадях, пешие, раненые — их было тысячи. Чонгук ехал впереди всех. Издалека было невозможно разглядеть лица. Лишь статную фигуру, красный плащ и отблёскивающий позолотой шлем. К долгожданному вечеру Тэхёна украшали с особой тщательностью. Подводили глаза, облачали в ушитую золотом тунику, ожерелья, пока не надели на голову корону и не вручили скипетр. Надевать сандалии Тэхён отказался. Нравилось ходить босым. На щиколотках красовались звенящие браслеты, чтобы в тишине огромного зала с пиром каждый воин прислушивался к поступи своего бога. Он сел на высокий трон, что возвышался над остальными. А у подножья располагались украшенные столы, в изобилии заставленные едой и напитками. Стены зала были расписаны рисунками истории, пахло благовониями, а посредине простиралось место для танцоров, музыкантов и певцов.       Чонгук вошёл в зал, когда Тэхён уже сидел на троне и наблюдал за пиром военачальников из знатных семей. Ему же подносили еду на золотых блюдах и держали в руках, тем самым возвышая царя над остальными, когда он сидел в отдельности от всех. Он едва махнул рукой, дав знак слуге отстраниться, полностью сосредоточившись на глазах Чонгука. Смотрел в душу, едва сдерживая на лице улыбку подрагивающими мышцами в уголках губ. Лицо царя и бога должно оставаться беспристрастным, полным величия, несмотря ни на что. Но как же сложно это было для него. Чонгук не отрывал от него взгляда. Красивый, статный, загорелый под лучами безжалостного солнца. Тэхён цеплялся за каждую изменившуюся черту на лице, каждый шрам на плечах и запястьях, что получил его воин за эти полтора года разлуки. Уродливые, зарубцевавшиеся, кривые, багровые отметины ранений, что пережил его возлюбленный, но выжил, как и обещал.       — Мой царь, — громогласно заявил Чонгук. — Во славу богов мы одержали победу. Во имя нашего царя. Покорили варваров, что грабили поля и уничтожали селения. Поставили на колени вероломных собак. И сдержали слово, данное фараону перед лицом бога Ра. Персия ваша!       Тэхён не сдержал улыбки, слушая твёрдый голос своего военачальника, что предстал перед ним в тунике с неизменным мечом на поясе и чашей вина. Зал зашумел одобрительными возгласами в знак победы, что праздновали. А он, приняв подношение слуг с вином, поднял наполненную до краёв чашу вверх, произнося свою благодарственную речь в ответ:       — За павшим царём пустота и забвение! Его люди теперь наши рабы и слуги, благодаря вам, мои доблестные воины. Они дрались с нами, потому что так им приказал их вероломный царь. Их вера теперь тает на глазах, пропитанная поражением, потому что не знали верности истинному лику бога. Но мы с вами не рабы. Мы свободные люди Египта. Мы чтим богов и поклоняемся им, приносим жертвы ради благословения. И вера в это придала нам сил вершить правосудие над псами, осквернившими нашу честь. Каждый воин проявил себя в бою как благородный муж, преданный своему богу, семье. Мне! Под предводительством великого военачальника Чон Чонгука мы достигли цели. Каждый день, сражаясь, вы видели, как над небосводом всходило ваше солнце, и знали, что оно взойдёт и завтра. Как благодатная рука бога Ра озаряла ваш путь и веру в победу. Вы победили смерть и забвение в песках этих дикарей персов, что поклонялись лживым богам, не удостоивших их своим присутствием. Вы сражались за свободу и во славу своего царя. За покровительство богов, что даруют каждый год с разливом Нила изобилие нашим землям. За доблесть и честь, бессмертный дух, который переродится, в конце концов, пройдя путь в загробной жизни с тем богатством, что вы завоевали. Через множество препятствий, минуя двенадцать врат хранителей, будучи готовыми к суду Осириса, он увидит истину и отправит каждого из вас на Поля Иалу. Каждый из вас будет вознаграждён. За победу во имя богов и своего царя!       Оглушительный победный рёв пронёсся по стенам зала, когда каждый воин залпом осушал свою чашу вина. Чонгук же улыбался ему глазами, без сил оторвать взгляд. Скользил по украшениям, наряду, стопам и снова возвращался к лицу. Оголодавший взгляд преданной любви.       — Разрешите сделать Вам подарок, мой царь, — произнёс Чонгук, поставив пустую чашу на стол, пока Тэхён садился обратно на свой трон. Получив кивок, тот взмахнул рукой и отступил. В зал завели лошадь. — Ахалтекинская чистокровная. Чёрный, как ночь, благородный жеребец, царь в своей породе, под стать Вашим бездонным глазам и не соизмеренному величию, — подводя под узды коня ближе, чтобы Тэхён имел возможность спуститься к нему, приняв подарок лично. — Он будет отлично служить Вам. Под Вами, — чуть тише. — Его силе и выносливости нет равных, а прыть и скорость идёт славой впереди этого животного. Хоть в чём-то персы преуспели, — шутку поддержал зал смехом.       Подступившись вплотную, Тэхён едва сдерживал себя, чтобы не обнять Чонгука на глазах у всех. Когда тот после долгой разлуки стоял так близко и дышал, что можно было услышать, когда передавал поводья в руки, коснувшись пальцами кожи. Когда в глазах читался неуёмный голод по близости. Теперь ему улыбались открыто, не в силах держать маску суровости. Тэхён огладил морду коня, обошёл вокруг стана, провёл пальцами по блестящей смольного цвета шкуре на крупе и дал знак слугам увести жеребца, с улыбкой поблагодарив за подарок.       — И это ещё не всё, — продолжил Чонгук, когда Тэхён вернулся на своё место. — Долгими ночами, завоёвывая с каждым днём всё новые территории, наших воинов развлекали захваченные в плен рабы. Танцоры персов славятся своим искусством любви, что передают в танце. И я привёз вам поистине царский алмаз, зная, как вам нравится наблюдать за танцами. — Чонгук снова отступил, кивнул музыкантам, и в середину зала ввели покрытого вуалью, украшенного золотом с наручными и плечевыми браслетами молодого юношу. Блондина, бледнокожего, красивого и такого разнящегося с персами. В шёлковых штанах с низким шаговым швом. Босого танцора.       Вся радость подарка омрачилась, едва Тэхён увидел лицо. Красивое милое личико гибкого худощавого парня, который, по словам Чонгука, скрашивал «длинные ночи» искусством любви в танцах. Это была ревность. Жгучая, ядовитая ярость, что перечеркнула все дни томительного ожидания встречи. Пока он наблюдал поистине изящные движения гибкого стана, в груди расползался яд. Чонгук смотрел на этот танец, а он сгорал изнутри, снедаемый собственными мыслями, что пока он мучился в одиночестве — Чонгук ублажал своим взором другого. Смотрел, а, может, и пользовался чужим «искусством». Полтора года довольно весомый срок, чтобы блюсти пусть не верность, но чистоту собственного тела. От одной мысли, что Чонгук спал с кем-то, у Тэхёна закипало всё внутри. Стискивая кулаки и челюсть, он всё же взял себя в руки, досмотрев танец до конца, чтобы не оскорблять оказанное ему уважение. Хлопнув в ладоши, он взглядом на слугу, что отвечал за привычных ему танцоров, женщин и мужчин, приказал сменить танцы.       До конца пира Тэхён не выдержал. На Чонгука больше не смотрел, хоть и чувствовал ответные взгляды, которые тот искал. Он молча встал, когда зал стих, и, сказав продолжить, пока не иссякнет жажда праздновать великую победу, удалился в покои. Отдав распоряжение наполнить ванну, в окружении слуг готовился к омовению. Ступая в тёплую воду, которую после подогревали горячей из кувшинов, был окружён благовониями и свечами. Тэхён откинулся на спинку, устало вздыхая. Не так он представлял воссоединение. Ощущение предательства и ядовитой ревности от того, что Чонгук делил с кем-то ложе — не покидало. Портило и искажало чувства. Его натирали маслами, гладили грудь губкой и массировали ступни, когда за дверью его спальни послышался чёткий приказ голосом Чонгука открыть дверь.       Его военачальник молчаливо зашёл внутрь, с кувшином вина и чашами, присаживаясь на кушетку рядом с ванной.       — Мой царь, Вы чем-то опечалены? Так скоро покинули нас, — на лицо вернулась суровость. Чонгук следил за ладонями слуг, что тёрли его грудь и гладили руки, с завистью, постоянно отвлекаясь.       — Я устал, — закрыв глаза, он облизал влажные губы, протянув руку к чаше, которую поднёс Чонгук, не в силах выгнать того вон. — Празднество ещё не окончено, Чонгук. Ты можешь вернуться к своим воинам и продолжить пир, — из-под приоткрытых век Тэхён хмуро взглянул в ответ.       — Какой же это праздник, если там нет самого царя и бога, — осматривая красивых мальчиков, что подливали из кувшина воду и аромамасла. — Я Ваш слуга и предпочитаю находиться рядом. Слышал, что Ваша сестра и жена на сносях. С благословением богов скоро разродится, надеюсь, вашим наследником, — с укором в голосе, приложившись губами к чаше. Чонгук крупными глотками выпил вино, показывая собственную обиду.       — Я сам приму ванну. Пошли вон, — железным тоном Тэхён отдал приказ слугам, что тут же суетливо отняли от него руки и поспешили удалиться. Оставшись наедине с Чонгуком, который не спускал с него глаз, он видел такую же ревность, что испытывал сам. Обиду от новости, что донесли. — Вижу, тебя хорошо осведомляли даже на войне о государственных делах. Доложил сенату радостную весть? У них появится более сговорчивый наследник, — язвительно ответил на вопрос.       — Это мои обязанности — быть в курсе всего, что происходит во дворце. Даже находясь на войне, — парировал Чонгук. — Поздравляю с будущим радостным событием, — холодным тоном, подчеркнув свои чувства.       — Тебя не было довольно долго. И ты теряешь хватку, — раздражённо фыркнул Тэхён, также выпив вино залпом, подставил руку с протянутой чашей, чтобы наполнили её вновь. Чонгук молча исполнил его приказ. — Это не мой ребёнок. Этого тебе не сообщили? Моя сестра должна государству наследника. И я не могу ей этого дать, она просила разрешения исполнить свой долг иначе, нарушив чистоту крови. И не только хватку ты потерял, верно, Чонгук? — фыркнув, отвернувшись от него. — Верность и преданность в том числе? Обещания забыты? Возвращайся в Рим и служи своему Императору, подчиняясь сенату. Это у тебя получается лучше всего. Пусть сюда пришлют кого-то более расторопного и проницательного. И забери с собой свой персидский «алмаз». Танцора, с которым развлекался «длинными ночами». Я не принимаю твой подарок, — снова облизывая губы, он с вызовом взглянул в глаза своему военачальнику.       — Твои глаза удивительны, мой царь, — начал с неприкрытой лести Чонгук. — Меня восхищают Ваши привычки, что остаются неизменными. Губы, — усмехнулся Чонгук, являя ему белоснежные зубы в такой желанной улыбке. Чужое лицо светилось радостью и одновременно насмешкой. Чонгук получил исчерпывающий ответ, чей на самом деле был ребёнок царицы, и больше не ревновал, когда его стали корить и уличать в неверности. Главное, что будущий наследник не был от Тэхёна. Его царь остался ему предан. Фаворитов во дворце не было — Чонгуку и это доложили. — То, как Вы лижете губы — будоражит во мне желание. Только вы. Моя преданность и верность царю и богу неоспоримы, Ра и Апофис тому свидетели. Ни днём, ни ночью я не забывал, какие сладкие уста у моего царя и пылкие объятия в постели, чтобы променять эту память на недостойных даже в мыслях, — Чонгук отвернулся, покраснев щеками от пылкого признания, что позволил себе, невзирая на настроение Тэхёна. — Я говорю, как глупый смущённый мальчишка. Мне не нужен никто другой. Я боюсь потерять только тебя, мой царь, — возвращая взгляд на Тэхёна, что лежал в ванной и всё ещё с подозрением относился к чужим словам. — Клятвы не забывают. Чего бы стоила тогда моя честь, нарушь я слово? Моя судьба служить Вам вечность.       — Помнится мне, что ты служишь сенату, Чонгук, куда докладывал о каждом моём шаге, а не мне. У тебя есть собственные боги. Не нужно сыпать лестью, задабривая меня. Не эта ли служба толкает тебя произносить мне клятвы, лишь бы добиться желаемого?       — Тут Вы ошиблись. Я служу своему царю и богу. Сенату я просто подчиняюсь. Исполняю свой долг. Не более. Египетские боги выбрали меня сами. Они мне ближе. Не путайте верность и обязанность, это совсем разное, как любовь и ненависть, интерес и безразличие. Первое живёт в моём сердце только к одному человеку. Всё остальное — тлен на фоне этого чувства, — потягивая вино, рассматривал влажную руку царя, что покоилась на бортике ванны, длинные пальцы, ногтевую пластину. За мыльной водой ничего невозможно было разглядеть, пока Чонгук пожирал желанное тело глазами.       — Обязанность? Что, если твой сенат отдаст вероломный приказ убить царя, который откажется им подчиниться? Ты волен делать в этой комнате всё, что пожелаешь. Я свои обещания держу. Убьёшь меня, будь у тебя такая возможность? Станешь протектором Египта, пока наследник подрастает? — Тэхён медленно поднялся на ноги, пока струи воды стекали по обнажённому телу, очерчивая крепкие мышцы. Он медлительно переступил через борт, оставляя мокрые следы за собой, подошёл ближе, замечая, как жадно блеснули глаза его военачальника, а грудь замерла в запинке. Чужой взгляд ненасытно заскользил по фигуре, что отливала бронзой в мягком свете свечей. Вино было отставлено в сторону, когда Чонгук поравнялся с ним в росте, хищно заглядывая в глаза.       — Вы говорите глупости, мой царь, — на что Тэхён властно схватил его за горло, но тот продолжил свою речь с бесстрашием. — Отправься Ваша душа к Осирису — я последую за Вами, чтобы вместе пройти испытания хранителей. Зачем мне исполнять такой приказ сената, если в нём моя смерть? Зачем мне власть, если Вас не будет рядом? — рассматривая красивое лицо, Чонгук ласково поднял руку и тыльной стороной ладони прикоснулся к щеке, впитывая в себя тепло благоухающей кожи.       — И что же ты сделаешь, получи такое распоряжение? — хватка ослабла, а ладонь, ощупывая кожу, потянулась выше, смяла желанные губы, прежде чем Тэхён погрузил свой влажный палец в чужой рот, а Чонгук охотно приласкал его языком.       — Я принесу его Вам. Подниму войско, не виданное римлянами ранее, и с яростью обрушу на их головы. Завоюю для своего бога Рим и прославлю имя в истории мира. Но сначала, — Чонгук хитро улыбнулся, отнимая свою руку от щеки Тэхёна, пока его подбородок вздёрнули облизанным до этого пальцем вверх. Он опустился сначала на одно колено, а следом и на второе, вынуждая Тэхёна смотреть на себя сверху вниз. Ласково огладил бёдра, наблюдая за своими руками, обхватил уже чуть возбуждённую плоть пальцами. — Я сделаю это.       Чонгук стремительно склонился к паху, вобрал член в рот и принялся посасывать. Ласкал языком, с упоением закатывая под веки глаза. Наслаждение от такого желанного прикосновения чужих губ обожгло внутренности. Тэхён сдержанно простонал, качнув бёдрами. Рука же опустилась на чужую макушку, перебирая пальцами огрубевшие волосы, которые опалило солнце пустыни. Чонгук жадно стискивал пальцами член, подхватывал и массировал мошонку, утыкаясь носом в жёсткие волосы паха. Принимал размер до основания, погружая головку глубоко в горло. Тэхён так скучал по их ласкам, что сдерживать себя совсем не было сил. Он ускорился, толкая член глубже, пока в уголках губ Чонгука копилась слюна. Ласкающий язык не давал спуска и будоражил чувствительную головку. Слизывал капельки выступившего предэякулята, кружил, посасывал и плотно стискивал губами. Но так и не ответил прямо на его вопрос о «длинных ночах». Тэхён злился из-за этой игры слов, но ничего не мог поделать с собственной тягой к человеку, стоявшему перед ним на коленях и так умело ласкающему своим языком.       Наслаждение было головокружительным, а пылкость Чонгука жадной. Тот ускорялся, мычал с членом во рту и притягивал крепкими руками за ягодицы, толкая в глотку член быстрее. Тэхён сорвался. Он с силой зажал жёсткие волосы на чужой голове в кулак, остервенело толкаясь вперёд бёдрами. Насаживал чужой рот без тени жалости, отдаваясь жадному чувству собственника. И отпрянул, чтобы заглянуть в слезящиеся глаза ошалевшего от страсти военачальника. Раскрытый рот, копящаяся на губах слюна, что ниточкой тянулась к головке члена, крепкие плечи, мощная шея и загорелое лицо — картина слишком прекрасная для его глаз. Он толкнулся снова, насаживая рот обратно на член мощным толчком. И больше не останавливался. Как и Чонгук сильными руками не позволял отстраняться, толкая его за зад к себе. Позволял трахать свой рот размашистыми движениями, даже если задыхался и давился. Поистине наслаждался его телом, до которого добрался спустя столько времени. Тэхён с громким тяжёлым стоном кончил, глубоко вогнав член в горло, пока его личный змей сглатывал всё до последней капли. Ласкал и слизывал языком семя с головки, а после поднялся на ноги.       — Ты изворотливый политик, Чонгук. Я так и не получил прямой ответ на свой вопрос, — Тэхён пальцами коснулся чужого лица, пока блажь после оргазма расползалась по телу. Стиснул челюсть, заглядывая в чёрные глаза. — Ты спал с кем-то за время, проведённое вдали от меня?       — Ваша ревность обжигает, мой царь. Я скучал по этому. По Вам, — Чонгук опустил руки на поясницу Тэхёна, притягивая того вплотную к себе. Крепко сжал в объятиях, вынуждая проехаться телом по собственному. Огладил спину, лопатки, зарылся пальцами в волосы, рассматривая красивое лицо и подведённые глаза. — Вы мой Бог.       — Я просил называть меня здесь по имени.       — Тэхён, — простонал прямо в губы с улыбкой, а после жадно припал, проскальзывая языком в жар рта.       Тэхён с упоением стоял и целовался с ним, поддаваясь жажде и страсти, которыми горел последний год. Чонгук так отвечал ему, притягивал, причмокивал губами, тихо мыча сорванные стоны, толкался языком вглубь, получая собственную награду. Обнимал. Гладил тугие крепкие мышцы плеч и спины, что закалились войной. Нащупывал новые шрамы от полученных ранений и исследовал их пальцами.       — И ты опять мне не ответил, — задыхаясь от поцелуев и трения телами, Тэхён сжал чужую острую челюсть рукой.       — Ответил. Я люблю тебя, — выдохнул Чонгук сквозь сморщенные губы.       — Любят душой, а телом предаются похоти, — рыкнул Тэхён в ответ, недовольный полученной фразой. Он знал это, как никто другой. Знал, наблюдая за отцом. Любимые женщины и фаворитки были и у предыдущего царя, но это не мешало ему спать с другими рабынями из гарема. Его же личная одержимость Чонгуком была сродни исключению. Никто, кроме этого воина, не вызывал в нём интерес после испытанного. Но так ли было и с Чонгуком? Полтора года — долгий срок для одиноких холодных ночей посреди пустыни, где за подолом шатра нет свидетелей.       Он отстранился от Чонгука, толкнув его на кушетку. Грубо развернул к себе спиной, надавив рукой на затылок. Вынудил встать на колени и упереться ладонями в мягкую ткань. Чонгука хотелось взять. Хотелось снова присвоить себе. Хотелось услышать сдержанное мычание и стоны от наслаждения. Ему охотно подчинились.       Тунику пришлось задрать на поясницу, подступаясь ближе, чтобы открыть взору манящие крепкие ягодицы. А после неудовлетворённо сорвать чёртово одеяние вовсе, отстегнув то с плеч. Плеснуть с графина густого масла на спину, оголодало растирая его руками. Щедро полить ягодицы и собственный пах, где возбуждение стояло колом. Размазать жидкость по впадинке на хребте и спуститься к манящей дырочке. Он погрузил палец в тугое отверстие по самое основание. Медлительно вытащил и толкнул его снова, разрабатывая вход.       — Ответь мне, Чонгук. Ты спал с кем-то? Я требую, — простонал в унисон с Чонгуком, толкая второй палец, что так плотно обтягивало упругими мышцами ануса. Скользил ими, сгибая глубоко внутри, пока Чонгук выгибался навстречу толчкам и мучительно в своей страсти запрокидывал голову назад.       — Возьми меня уже, Тэхён. Я так долго ждал встречи с тобой. Грезил ночами и рвался поскорее закончить эту войну, чтобы вернуться в объятия, — простонал Чонгук.       — Скулишь и просишь меня, но ответа не даёшь, хитрый коварный змей, — выругался Тэхён, сгибая пальцы внутри Чонгука, сорвал с губ чужой стон. Он поддавался похоти, распахивая рот вместе со своим любовником.       — Змея над головой моего царя — вечный спутник его жизни. Это высшая похвала из твоих уст, Тэхён, — отозвался Чонгук на выдохе, захлебнувшись дыханием, вильнул задом, соскальзывая с пальцев. — Наполни меня до краёв, не томи, прошу. Я отчаялся и изголодался по твоему телу и рукам.       Тэхён обхватил собственный член пальцами и приставил головку ко входу. С натугой погружая плоть в узкую расщелину, он любовался видом, проникая глубже. Надавил на мышцы, пока не проскользнул внутрь окончательно под сорванный тихий сдержанный стон Чонгука. Его рука заскользила по упругим ягодицам, растирая масло по дрогнувшему в сладострастии телу, когда зашёл максимально глубоко. Нащупывая пальцами ложбинки на пояснице, Тэхён давил в них пальцами, массируя кожу, пока Чонгук привыкал к наполненности. Он обнял его, навалившись сверху на спину. Размазал избыток масел со спины по своей груди, оглаживая волнующие изгибы чужого тела. Стиснул соски, теребя их пальцами, пока Чонгук стоял перед ним на четвереньках и подрагивал от нежных прикосновений и ласк, запрокидывая голову. Тэхён поцеловал его в изгиб шеи, качнувшись на пробу. Чуть вышел и напористо загнал член обратно, прикусывая мочку уха, опалял раковину собственным дыханием.       — Я так люблю тебя, что готов удавить своими же руками, если ты был неверен мне, Чонгук. Подчинись своему царю и дай исчерпывающий ответ, я требую, — прошептал на очередном толчке. — Не заставляй меня предаваться безумию и сойти с ума. Я жутко ревную.       — Не стоит, мой царь. Если на то воля богов, я готов умереть в твоих руках по доброй воле с любовью, что ты прочтёшь в моих глазах. Приму безумие, потому что сам безумен.       — Твой цвет красный, как твой плащ и горящая кожа в моих руках. Бог Сет твой покровитель, Чонгук, что поработил Ра в тёмных покоях подземного царства, защищая его до. Моих покоев. Бог-воин с жгучими глазами, что лишают меня рассудка! И такой желанный искуситель, — выругался Тэхён, больно стиснув волосы Чонгука в своём кулаке, с натяжкой потянул назад, вырывая из горла стон, когда грубо мощно толкнулся вперёд.       Он отстранился, оставив ухо в покое, и выпрямился, чтобы крепко с силой вонзить лунки ногтей в кожу ягодиц, притягивая те на себя. Тэхён взял резкий быстрый темп, высвобождая собственную неудовлетворённость. Пошёл в наступление и грубо схватил Чонгука за одну руку, вынуждая привстать на колени. В попытке впечатать мощную спину себе в грудь, чтобы не осталось и сантиметра между телами, он продолжил двигать бёдрами со шлепками о кожу. Чонгук несдержанно всхлипнул, будоража внутри лишь более сильное возбуждение. В его руках было крепкое тело воина, которое изнывало от желания и вздрагивало после каждого толчка. Член с натугой скользил внутрь, а от трения и плотного давления стенок вокруг плоти — Тэхён и вовсе срывался на рык. Брал, присваивал, оглаживал грудь, соски, ласкал член, натирая его маслом, что было в избытке на их телах. Его воин периодически напрягался и крупно вздрагивал, пока он вбивался сзади размашистыми движениями, пытаясь держаться за голову, что запрокинул хваткой руки в чужих волосах. Он толкнул Чонгука обратно. Чтобы тот не просто упёрся ладонями в кушетку, а прогнулся, оседая к обивке лицом. Раскрылся перед ним, потому что чужая узость сводила с ума.       Жёстко вогнав член с хлопком яиц о чужую мошонку, Тэхён надавил на лопатки, дав знак не подниматься. Перехватился грубой хваткой за скользкую от масла поясницу и притягивал к себе. Насаживал на свой член, что уже легко проскальзывал внутрь по самое основание. Брал, подчинял, трахал, наслаждаясь дрожью и стонами своего военачальника. Чонгук же стал несдержанно стонать под наплывом ярких эмоций, слишком открыто их проявляя. Услада для ушей Тэхёна, слышать всхлипы от сдержанного сурового воина, что корчился в изгибах перед ним и выпячивал зад навстречу толчкам, как последняя блудница. Тот сам раскачивался, чтобы получить чёткие удары головки глубоко внутри, пока не скрутился от короткого сухого оргазма, что испытал. Но Тэхён безжалостно не дал насладиться Чонгуку этим и лишь ускорился, сердито притягивая за задницу. Видел, как тот пытался приглушить собственные небывало громкие стоны тканью, вгрызаясь в неё распахнутым от истомы ртом.       — Нет, не затыкай себе рот, я хочу слышать тебя, — резко схватив за волосы, потянул Чонгука на себя, пока второй рукой на боку дёргал всё тело рывками.       Чонгук отпустил собственные звуки, подарив усладу его ушам. Хрипло промычал протяжный стон с запрокинутой головой, раздвинув колени шире, и прогнулся в спине, подставляясь под удары члена. Чужое дыхание со вскриками на мощных толчках пускало блажь по телу и накаляло возбуждение до предела. Тэхён, едва сдерживая себя, чтобы продлить наслаждение, с рычанием сопел, стиснув зубы, пока брал его сзади. Раскачивался, давил членом на бугорок внутри тела и вовсю входил снова и снова до разрушительно сильного оргазма, который пытался отсрочить и контролировать. Чонгук трясся и сжимался вокруг него, обильно кончая под себя густой спермой, разбрызгивая семя по кушетке в яростном темпе толчков. А он с громким мучительным стоном отпускал себя с концами. Спускал с тяжёлых яиц глубоко внутрь, наполняя Чонгука собой размашистыми движениями, пока не замер, окончательно взорвавшись оргазмом.       Густое семя стекало из сокращающегося отверстия ануса струйкой к поджатой опустошённой мошонке, пока Чонгук пытался отдышаться, уперев взмокший лоб в собственные руки на кушетке. Тэхён с хлюпом вышел из него и наблюдал за будоражащим ум зрелищем. Растраханное отверстие чуть порозовело, вспухло и блестело маслом. А крепкие мышцы ягодиц подрагивали от остаточных спазмов.       Вернувшись к ванне, что уже остыла, Тэхён сам подлил туда горячей воды и снова переступил борт, погружая тело в жар.       — Присоединись ко мне, Чонгук, — позвал он своего любовника, что на дрожащих ногах встал перед ним.       Возбуждённый член Чонгука, что отказывался опадать и всё ещё был налит силой, блестел от капелек спермы на раскрасневшейся головке. По внутренней стороне бедра тянулась струйка уже его семени, пока тот сделал несколько шагов к нему. От веса двух тел вода перелилась через борт, когда Чонгук окончательно сел между его ног и откинулся на грудь мощной рельефной спиной. Тэхён огладил смольные волосы воина влажными руками, зачёсывая их назад, ласково позволял себе касаться губами шеи.       — Я весь день тебя выглядывал из сада, ждал и едва сдержался на приёме, чтобы не заключить в свои объятия на глазах толпы, — ласково оглаживая грудь, Тэхён крепко обнял, наслаждаясь чужим мычанием. — Непозволительная роскошь для твоего царя, не правда ли? Быть настолько привязанным к одному человеку и считать восходы солнца до окончания войны, — надавив на челюсть, Тэхён вынудил Чонгука откинуться на плечо и повернуть к нему голову для поцелуя. Сладкого терзания губ и переплетению языков со вздохами. — Тобой невозможно насытиться, Сет, — с укором произнёс имя коварного бога. — Ты моя погибель и наказание в смертном мире людей, Чон Чонгук. Больше ты не поедешь на войну без меня. Я не собираюсь делить тебя с кем-то ещё. Это невыносимо. С наследником на троне теперь я смогу себе это позволить. Быть рядом.       — Я не делил ложе ни с кем, кроме тебя, мой царь, — честно ответил Чонгук на вопрос, который терзал Тэхёна с начала их встречи. Сливаясь в голодном поцелуе, он обернулся лицом вполоборота, насколько это позволяла тесная ванна. — Такой ответ устроит моего бога? Я горю только тобой. А подарок всего лишь подарок. Танцор не тронут, хоть и умел в своих танцах. Все «длинные ночи» я грезил только тобой, Тэхён. И так скучал по этим объятиям, рвался в бой и лишь там забывался в своей ярости, не замечая ранений, чтобы поскорее одержать победу, — негромко вздыхая, он откинулся на грудь и плечо своего царя.       Тэхён же, свободной от объятий рукой оглаживая крепкое тело, спускал её под воду, лаская возбуждённую плоть, и наслаждался тихим мычанием. Такой ответ его устроил. Сердце и душа были спокойны. Чонгук остался ему верен душой и телом. В честности своего воина, когда тот открыто заявлял, он никогда не сомневался, поэтому и жаждал получить прямое подтверждение, не прикрытое уловками словесного искусства.       Здесь, под щедрым египетским солнцем, его подданные собирали по три урожая в год, а он наслаждался ночами, проведёнными с Чонгуком. Небосвод, усыпанный звёздами, не казался таким мрачным, как раньше. Если внимательно смотреть в ночное небо, там можно разглядеть фигуру воина на коне, поднявшего клинок, большущего пса с яркой звездой Сириус и летящую птицу. Но расслабляться, рассматривать небесные картины времени не было. Он — воплощение бога на египетской земле, а римлянин, что стал соратником и спутником жизни с любящим преданным сердцем — отрада для души.