Процент

Поднявшись, он заморгал, и глаза, красные от зуда, не сразу приспособились к свету. Комната, усеянная записями, была такой же пустой. Уравнение не решено. Создание портала не двигалось больше месяца, и каждый день это становилось всё более стыдным. Если ранее сны начинались с болтовни и игры в шахматы, то теперь начало и конец были одни — желание проснуться. Как избранный, Форд должен был выдавать гениальные идеи. Но сейчас он облажался, и ещё раз облажался, и ещё… — Завтра получится, —ФиддлФорд покачивался на стуле, делая беглые записи. В движении руки Форд не узнавал цифры, но заметил «х» и «а». Значит, песни пишет. Как вовремя. — Ты говоришь так каждый день. — И «завтра» никогда не наступает, ага? Несмешно. И хотелось пить. Форд шагнул к чайнику, прежде чем заметил кружку недалеко от блокнота. Кофе налит до краёв. Должно быть, можно считать это извинением?.. В последнее время они не слишком ладили. Точно также, как в месяцы сессии. Будни колледжа были прекрасными: новые книги, новые предметы, новые преподаватели, новое и новое. Но ближе к экзаменам Форд трясся и метался, как лягушка на сковороде. Даже «привет» или «что делаешь?» могло стать началом ссоры. Потом он, конечно же, извинялся, виновато потаптываясь у двери, но не обещал исправиться. Потому что «всегда прав». Портал тоже был своеобразным экзаменом. Только этот билет вытягивался каждый день. — Все яйца в одну корзину не забрасывай. И тот, кто его отвечает, ненавидел поговорки. — Серьёзно, расслабься. У нас ещё куча времени. Или… — ФиддлФорд сделал новую заметку, — хотя бы один день. «Пока не наступит завтра». На самом деле, была причина, которая отвлекала сильнее игры на банджо. До сегодняшнего дня она оставалась всего лишь гипотизой. Однако, поймав ФиддлФорда с парой новых уравнений, невозможно было его не подозревать. Это началось неделю назад, когда Ф заинтересовался фреской. Огромное изображение Билла висело на стене, поблёскивая золотым. Эта картина — одновременно гордость и неловкость, если не объясняться. Форд же не находил на объяснения ни гордости, ни сил. Учёным запрещено верить. Даже если вера является знанием. Пока остальные не увидят, они будут считать сумасшедшим. Билл говорил, что на похожие трюки попались однажды Братья Гримм и Кубрик. Чем дольше молчишь, тем больше идей рождаются «сами по себе». Чем дольше молчишь, тем гениальнее тебя считают. Но, конечно же, кто-то был слишком любопытным. «Кому-то» надо было сунуть свой нос. Итак, однажды ФиддлФорд попался на том, что делал записи. Во сне! Он лунатил иногда, но это никогда не имело отношения к науке. В тот день Форд чётко видел, как одна из неизвестных, один из Х, приобрела значение. При этом ФиддлФорд ни разу не открыл глаза. Сегодня же его глаза открыты, но поражены слепотой. Приходилось наблюдать, как ФиддлФорд, шатаясь, ощупывает углы и выставляет ногу. Несколько раз он врезался, согнулся от острой боли и снова продолжил идти. Выражение лица Ф не менялось. Суженные зрачки застыли чёрными каплями. Чрез приоткрытый рот виднелись зубы, и расслабленная челюсть слегка провисла. — Эй, — Форд хотел сказать громче, но стянуло горло. Теперь это напоминало не «эй!», а неловкий ответ на уроке. Однако ФиддлФорд услышал. Они пялились друг на друга. Покачивание сбивало с толку, и тишина перерывалась лишь тихим сипом дыхания. Что ж, по крайней мере, они оба живы, и, помимо усталости, никто не захвачен никаким существом. Хотелось верить. Помимо Билла, в Гравити Фоллз десятки разновидностей аномалий, которые пытаются проникнуть в голову. Даже феи умеют залезать при должном использовании пыльцы. ФиддлФорд или лунатил, или связался с кем-то поменьше, или… — Привет, шестопал. Форд отступил, хмурясь. Значит, именно так он выглядит, когда одержим? — С порталом не ладится, да? ФиддлФорд переступил с ноги на ногу. Колени согнулись, балансируя, и тяжесть плеч повела его влево. Прежде чем Форд сумел придумать ответ, Ф приложился к стене виском, и осмысленная дрёма прервалась обмороком. Следующий день прошёл также, как и всегда. Потирая глаза, Форд приготовился ко сну. В прошлую ночь он не прилег: сначала помощь требовалась Ф, потом новые идеи для уравнения не выходили из головы. Однако, стоило взять ручку, мысли рассыпались, и проверка каждой теории превращалась в позор. Он ничего не мог. Совершенно. Он был совершенен в том, что ничего не мог. Вероятно, Форд и способен чего-то добиться. Если бы гнев не бил по предположениям. Через каждые две — три записи возвращались противные, болезненные мысли, которые не получалось заглушить. Иногда он вскакивал, начинал ходить из стороны в сторону, бормоча «ну, конечно», «как всегда» и «деревенщина», но потом, присаживаясь, тёр виски и мотал головой. Они друзья. Всё ещё. Всё ещё?.. По крайней мере, у него оставался один друг. В разы более важный. Форд прикрыл глаза, и дрёма начала расходиться. Это чудилось, как капля чернил в воде. Однако, когда плечи ослабились и боль притупилась, он растерянно приоткрыл глаза. Комната виднелась сквозь прищур. Тусклый свет луны. Что-то не так. Это не та дрёма. Это не то же, что и всегда. Раньше темнота сменялась синим, и отблески уходили вглубь. Он давно привык к ощущению падения, бездонности своего гения, но сейчас, засыпая, упирался лицом в дно. Форд выпрямился, пошатнувшись от неожиданной бодрости. Голова казалась маленькой и твёрдой, как фигурка из дерева. Физическая слабость была всего лишь физической слабостью. Ни звука, ни цвета, ни свободы, ни безграничности. Он заперт в своём теле, как и всегда, но на ночь это должно прекращаться. Это должно прекращаться. Это не может продолжаться сейчас! Он шумно выдохнул, мечась от угла к углу. Схватившись за голову, Форд поморщился. Стук в висках усиливался, и слабость, до мерзости «обычная», клонила удариться о стену. Так чувствуют себя обычные люди? Так остальные спят? Какая мерзость. В подвале гудело. Сквозняк лежал на ступенях и изредка поднимал листы блокнотов. Редко звучало шуршание. Чаще — лязг, и это не могло остаться без внимания. Когда дверь приоткрылась, ФиддлФорд стоял, придерживая горелку. На мгновение его спина выпрямилась — заметил, но не обернулся. Значит, это не ФиддлФорд. У него была глупая привычка здороваться. Даже когда они виделись уже раза три, стоило Форду зайти, всегда слышал «о, приятель», «привет, дружище», «Форд, ты?», будто мог быть кто-то ещё. Но сейчас молчание затянулось. Или Ф просто слишком много из себя возомнил? — Не спится, м? — Я думал, мы договорились. — О чём? — Что я… — «Избранный»? Избранные избираются. — И меня избрали. — Пф, — ФиддлФорд скрепил детали. Отблеск пламени окрасил локоть. Сегодня огонь казался или оранжевым, или золотым, — Времена меняются. Кому-то нужно давать результат. «Кому-то?» Не имело значения, Билл это или Ф. Это равнозначно…отвратительно. Это гадко. Это попросту подло! Что значит «избранные избираются»? Один раз! Это должно происходить один раз! И он давал результат! Всегда! Последние недели были пустыми не от того, что Форд бездельничал. Наоборот, он работал так много, что начал что-то упускать. Билл действительно думал, что это задание можно переложить на ФиддлФорда? Единственное, что он умеет идеально — это собирать свои чёртовы кубики! — Не взорвись, Форди. Форд растерянно выпрямился. — Даже отсюда чувствую, как ты злишься. Хватит. Всё. Хватит. Это унизительно. *** Форд облокотился на стол. Полусвет лежал на блокноте, и строки, исправленные десяток раз, казались чёрными отпечатками. Он позвал помощь не для того, чтобы она забрала все лавры. Но это судьба каждого учёного. Каждый помощник, соратник или ассистент пытается выкрасть то, что ты сделал. Каждый «приятель из колледжа» — потенциальная опасность для проекта. Ногти царапнули стол, и кожу кольнуло занозой. Смесь изнеможения и боли показалась такой непривычной, такой жалкой, что горло провыло в притуплённой ярости. Он не заслужил это. Он не заслужил. Это его время, время квинтесенции его разума, отсутствия голода, жажды, холода и Кожа казалась тяжёлой. Она лежала на костях бронёй, и попытки сдвинуть закончились раздражённым выдохом. Мышцы гнулись и растягивались, застывали, как капли раскалённого железа. Почему он вынужден сидеть здесь, почему приходится терпеть, как болят глаза и саднит шея? — Эй. Отвечать не хотелось. Это по-детски, наверное, оставаться вот так, приложенным лбом к записям. Но зачем он нужен теперь? Ничего не изменится, если Форд не встанет. — Эй, Форди. Он вскочил. С лица упало несколько заметок, и от подбородка до уха тянулась примятая черта. — Да? Надежда оборвалась самым странным разговором в его жизни. Самым…угрожающим? Иногда он не слышал, что говорил Билл, словно пытался пролистнуть затянутый отрывок книги. Они что-то говорили, много и мало, и, стоило Форду успокоиться в объяснениях, его оглушило фразой: — Ну, значит, ты не так мне и нужен. Форд приоткрыл рот. На мгновение он стал выглядеть, как загнанная собака. Себе же и Биллу он, прежде всего, напоминал ребёнка. Ту половину, что отличалась от гения застоявшимся ужасом. Маленькое существо, с эгом настолько тонким, что его можно порвать. — Пожалуйста, — это больше не было голосом, походило на шёпот. И, чем продолжить это «пожалуйста», он продумать не смог. Солнце уже заходило, и последние лучи поползли по столу. Тело тянуло к полу, и потребовались усилия, чтобы оставить колени не согнутыми. Пусть Форд сядет, когда Билл уйдёт. Или когда ФиддлФорд уйдёт. Или когда они оба, наконец-то, свалят. Куда угодно. Куда подальше. Это его дом. Это его идея, его воплощение и его…то, что называют гениальностью, но теперь произносить это слово стыдно. Что, оставшись один, он собирался делать? Доказывать, что сможет справиться с порталом за одну ночь? Не спать назло, чтобы махать уравнением перед Биллом? Перед ФиддлФордом? «Выкуси, деревенщина, я сделал за час то, что не смогли за неделю вы двое»? Да. Пожалуй. Пожалуй, он попробует. Назло. Чтобы они поняли. Чтобы все поняли. Даже великие существа бывают идиотами. Даже перспективные селяне оказываются придурками. Все они. — Или я могу повыбирать, а? Что думаешь? Форд не сразу поймал себя на том, что держался за стол. Ещё немного, и он попросту упал бы. — «Выбирать»?.. — Это такое выгодное положение. Даже не знаю, кому его отдать. Нужен один. А вас двое. Да-да-да…многовато. Форд поднял взгляд. Часть разума глушила мысль пятном здравости, особенно, когда он заметил нож. Однако, если ФиддлФорд предатель, то Билл и был его разумом. Чего он хочет? Избавиться от него сейчас? Разве это не будет… Боже мой. Нет. Это отвратительно. Форд уставился на ФиддлФорда, и сквозь приопущенные веки силуэт выглядел, как чёрное пятно посреди яркой лаборатории. Сквозь темень ещё пробивались черты лица, но одержимость наточила их, согнула и выпрямила. Зрачки блестели жёлтым, рябью расходясь в глазах усталости. — Я не могу. На мгновение промелькнуло «я не могу убить его, потому что Билл не ушёл», но на самом деле это было «я не могу убить его, потому что это ФиддлФорд». Осознание, что Форд не успел сойти с ума, взбодрило его, однако даже так, сдаваясь, тело потеряло равновесие. Руки заёрзали, вздрогнули, прежде чем ладони столкнулись с холодом пола. Это не могло быть настоящим, но, пялясь на свои кисти, Форд не мог избавиться от мысли, что это не сон. — Я могу выгнать его. Но не убить. Пожалуйста. ФиддлФорд, или то, что забрало его облик, наклонилось. Тень поползла по полу, и то, как быстро исчезал свет, то, как повеяло холодом, показалось Форду падающим зданием. Жмурясь, он сглотнул, но не подался назад. Когда хватило смелости открыть глаза, комната стала темнее. Мутные контуры мебели двигались следом за головой. В кривых линиях, пятнах и узорах различались два жёлтых пятна, аннелема, блестящая выше. — Если мы не разберёмся с этой проблемкой, кто-то ослепнет. Билл угрожал ему? Рефлекторно Форд потянулся к глазам и застыл, осознав, что пальцы не врезались в стекло. Он без очков. Он не ослеп, с него всего лишь сняли очки. Это вырвалось нервным смешком. — Без меня ты ничего не увидишь, не так ли? Если я уйду, твой дружок тоже уйдёт. И что тебе останется? — Ты не уйдёшь. Это должно было звучать, как «ФиддлФорд не уйдёт», но, похоже, Форд сам расставил приоритет. Со вздохом спина согнулась. Лоб повеяло холодом, но это сменилось мягкостью. Коротким движением Форд врезался лбом в чужой пиджак. Не имело значения, открыты ли глаза. Сквозняк и тишина, отголоски уличных шорохов, всё напоминало моменты медитации. Также, как и недавно, тело теряло вес, и разум поднимался, расходился в лёгкости. И всё же, сеанс не был настоящим, потому душа и разум его застряли в голове, едва-едва выше мозга. Форд поморщился, когда его погладили по затылку, не зная, согласие это или попытка оспорить. Однако, подняв руку, чтобы избавиться от чужой руки, он лишь наткнулся на рукоять. — Будешь сидеть здесь один. Ни друзей, ни изобретений. — Я могу…изобрести. — Но не портал. Форд поджал губы. — К тому же, твой банджо-приятель давно метился забрать твои патенты. — Мои… — Ему только дай позолотить ручонки. Если я уйду, то он уйдёт и всё заберёт. — Он не станет. — Уже пытался. — Это недопонимание. — Или наивность. Пальцы прильнули к рукояти. Форд поморщился, и то, как согнулось его лицо, показалось Биллу до крайности забавным. Словно эмоция, которую он испытывал, не вмещалась в тело. Маленькое человеческое сознание не было способно побороть эгоизм. Это то же самое, что отнимать кислород. Без него не дышат звери, а без топлива не едут машины. Форд состоял из самомнения на девяносто девять процентов. Но, стоило отметить, один процент бился, как мог. — Давай, Форди. Он не почувствует. — Мы ведь… — Нет, не можем. Это для тебя. Никаких «мы». Форд приподнял голову. Кодык двинулся от рваного вдоха. — Ты делаешь это ради себя. Кто знает, когда я уйду? Надо быть готовым. — Ты можешь передумать. — Пф! — он засмеялся, повертев чужой головой. Форд отнекивался, но поддавался, — Для меня это не так важно. Моё дело — вдохновлять. Ну же, Форди, один процент. Если упустить шанс, всё это закончится. Ф останется жив, но никогда не пустит к себе. Никто не пустит. Что Форду останется? Если он вернётся к родителям… Нет, никогда. Ни за что. Он должен впечатлить их. Он должен впечатлить самого себя. «Стать кем-то» — это лучшее месть для каждого обидчика. «Стать кем-то» — это способ сделать золотую статую из чужого смеха. Один один один один *** Наконец-то. Форд вдохнул полной грудью, и лёгкие не были ограничены отдышкой. Зарево голубого плыло перед ним, расходилось лессировкой, и поднималось звёздами. Сколько прошло дней? Не хотелось считать, и здесь цифры перестали иметь значение. Если Форд вернётся в своё тело, придётся разбираться с ошибками и правильными решениями. Пока он здесь, мир — глупый кошмарный сон.