Сад белоснежных роз

Говорить: не стонать я пришёл к тебе

      idst

      Ангел сошедший с небес. Он был таким: невероятным до того, что дух захватывало и словно лучи белоснежного света, что освещают путь.       Макото видел в нем ангела.       Только своего.       Джей выглядел гармонично в саду среди белых роз. Как принц, сошедший со страниц книги, что должен был быть заключённым в чернильной темнице, но вместо этого он сеет хаос одним своим существованием. Когда пернатые крылья обвивали его, то к горлу подкатывал ком.       Обвивали, словно очередная стена между ними, явственно показывая ту невидимую очерченную границу.       Джей давно забрал душу Макото, но почему его душа всё ещё не у того на ладони? Это несправедливо.       Макото вырвал бы эти крылья и повесил как трофей, но без хозяина они не имели смысла.       Не имело смысла ничего.       — Чего ты там застыл? — Джей улыбнулся.       Улыбнулся так, как умеет только он: коварно, так, как улыбается победитель. Победитель во всём, уверенный в себе настолько, что бесстрашно ступает по острию ножа.       Эта улыбка, совсем не похожая на человеческую: тонкая и чарующая. Самый настоящий демон-искуситель.       — Любуюсь.       Розы будто окутывали его, когда он уходил всё дальше, обрамляли силуэт.       «Подожди!» — Хотелось выкрикнуть.       Макото так ненавидел всё, что связанно с Джеем, но стоило тому уйти и сердце начинало биться в смятении — оно у него есть? Что за глупость.       Он не проронил ни слова, лишь молча шёл следом. И всегда позади.       Джей знает этот сад, как свои пять пальцев и ловко пробирается к беседке у фонтана с белоснежными кувшинками.       Смотря вслед Джею, Макото часто думал, можно ли ненавидеть и любить одновременно? Наверное, это больше ненависть, чем любовь, но он не станет отрицать — зависим. До того зависим, что дышать не может без упоминания этого имени на устах и в мыслях только он.       Посмотри на меня!       Услышь меня!       Я твой! А ты мой?       Макото падал на колени с глухим стуком, цепляясь за белоснежные рюши на рубашке сидящего Джея, что так любезно наклонялся к нему и заглядывал в глаза. Смотрел с нежностью — хотелось бы верить, но Макото читал в этом неприкрытую возвышенность над всем сущим, что отражалась в глазах цвета холодного озера, такого серого, мутного, грязного. Однако его глаза вовсе не были мутными и грязными, они были как два кусочка горного хрусталя.       Что ты прячешь? Я хочу знать всё!       — Джей, — Тянет на выдохе Макото. — Поцелуй меня.       Только в такие моменты Джей был близок, только тогда был полностью его.       Макото желал этой близости, что пробивала всё тело до мурашек.       Джей целовал его, а Макото всегда норовил пробраться глубже, самым языком проникая в глотку, проводя им по острым зубам.       — Несносный мальчишка, — Джей смеялся, как в этом чёртовом аду не смеялся никто.       Макото пропускал длинные локоны сквозь пальцы, они забавно вились и ему нравилось смотреть на них, когда те были в беспорядке, но вот досада: видеть Джея в беспорядке — невероятная удача. Всегда идеальный от макушки до пят и даже во время соития ни один его волосок не упадёт небрежно, он словно подстраивал под себя всё мироздание! Всю вселенную, что на кончике его ногтя казалась скудной и бессмысленной.       Рука сама тянется к заколке на затылке и вуаля! Пряди рассыпаются по плечам, они такие длинные, послушные и гладкие. Их хочется гладить. Макото жмётся щекой к ладони, а сам всё ещё крепко сжимает в кулаке волосы, пахнущие розами. Всего-то одна прядь выбилась.       — И кто тебя сделал таким избалованным?       — Дай-ка подумать, — Фырчит Макото. — Кому как не великому и неподражаемому Джею это подвластно?       — Вот уж действительно.       Однажды…       Однажды обязательно Макото взойдёт на пьедестал и не будет никого могущественнее! И тогда…       Ты увидишь меня тогда?       Ах, как было бы славно, бейся в его, Джея, груди сердце. Оно бы стучало трепетно, когда Макото его целует? Оно бы было готово выскочить из груди?       А его собственное?       Он уже и забыл каково это, когда сердце стучит в груди. Но точно знал, что если бы у Джея оно и было, то Макото вырвал бы его, наблюдая за тем, как-то бьётся, отмеривая последние секунды.       У всего живого есть сердце.       — О чем-то задумался? — Длинные, тонкие пальцы легли на чёрную макушку, зарываясь в волосы.       Макото ощущал, как ногти процарапывают кожу.       — Выглядишь слишком озадаченным, расслабься, трудоголик. У тебя сегодня выходной. — Щёлкает по носу.       Становится неприятно и Макото жмурится.       А Джей ухмыляется и к самому уху наклоняется. Шепчет тихо-тихо.       — Не будешь должным образом отдыхать, завалю работой ещё больше. А ты же не хочешь быть первым демоном умершим от переработки?       Будто бы он не заваливал его работой и без того! Но Макото улыбнулся в ответ и незатейливо пролепетал:       — Джей, я хочу кое-что спросить. Можно? — Он не дожидается ответа, видит по глазам, блеснувшим заинтересованностью. — Когда у тебя день рождения?       Вовсе не то, что хотел спросить Макото. Он вообще не хотел спрашивать подобное — слова сами вырвались.       Джей неожиданно примолк.       Было в этом молчании что-то с набитой оскоминой. Замешательство, которое приводило Макото в натуральный экстаз.       День рождения? Он и не помнит. Забыл, когда в последний раз праздновал его, забыл, что у него тоже есть такой глупый и наивный праздник.       Пышные, большие бутоны роз в ярко-зелёной листве покачивались в такт ветру. Их аромат усилился и теперь бил в нос.       — Выглядишь слишком озадаченным, расслабься. — Посмеялся Макото, вставая с колен.

***

      Джей что-то писал. Его редко можно было застать за работой, в основном это было свойственно Макото: пропадать подолгу, с головой уходя в бумаги.       Поэтому вид такого сосредоточенного Джея смущал.       Макото сам того не заметил за собой — стал наклонять голову, заглядывать в глаза с, по истине, детским интересом. Джей был во власти бумаг, одна прядь спадала на лицо вьющейся волной и так хотелось смахнуть её рукой, поймать взволнованные секунды, когда он посмотрит на него в ответ, заглянет в самое нутро. Но посмотрит ли? И стоит ли это того, чтобы отвлекать его? Эта грань Джея неожиданно вызывала волнение и напряжение во всём теле.       Макото был как натянутая струна — Джею достаточно просто дунуть, чтобы всколыхнуть и извлечь натяжный, кривой звук не попадающий в ноты.       — Что такое?       Джей взглянул на него, но не так — иначе. В спокойной глади отразился проблеск солнечного дня. Однако это не обыденное лукавство, а словно бы мягкость подушек в его комнате или теплота горячего чая.       Он закусил губу в улыбке, обнажая клыки и Макото тяжело сглотнул. Как часто Джей это делает: сводит с ума, до головокружения доводит? Слишком часто, на беду юноши, чьи необузданные чувства хотели вырваться взрывной волной и обрушить собой стены.       — …ничего… — Макото растерялся.       Такая рассеянность — редкость, но не в компании Джея, когда каждое чёткое и выверенное слово рассыпается прахом на устах; с ним остаётся лишь желание быть в этих руках, касаться губами, так как никто другой. Так, как ни с кем другим.       Он хочет быть одним единственным для Джея, головокружительным, необходимым, как опиум зависимому.       Видимо, все уроки великого и непревзойдённого эрцгерцога даром, раз Макото не способен на такую мелочь — держать своё лицо в его присутствии!       Рука зарывается в волосы, длинными ноготочками проходит словно прямо вот там — в груди и он чувствует, как переворачивается всё, подпрыгивает и тянется навстречу.       Макушкой льнёт, а вторую руку в ладонях своих тянет, отбрасывая перо.       К чёрту работу.       Чернила разлились по столу, Макото опустил руку в тёмно-синюю лужу, а затем прислонил к груди Джея. Его ладонь теперь красовалась пятном на идеальном теле.       Разобрать бы на винтики и шурупчики, посмотреть, как там внутри, что там гремит и хохочет? Что так тянет?       — Что ты делаешь? — Джей замер на месте, посматривая на след от ладони.       — Моя личная печать. Нравится?       Макото приподнялся на локтях, прикусил мочку, облизал горячим языком ушную раковину: словно щенок, что бездумно ткнётся носом куда придётся в поисках тепла.       Джей ногтем прорезал кожу на ладони, не слишком глубоко и серьёзно, но этого было достаточно. Алые струйки стекли к запастью, выпачкав рукав рубашки. Большой палец почти невесомо прошёлся по губам — поалевшим, ожившим. Этот красный пылал огнём жизни: необузданный, настоящий.       На теле Макото появлялись всё новые и новые алые следы от ладнои. Приятный металлический запах витал по комнате. Макото прислушивался к нему с особым вниманием.              Теперь его тёмно-синий отпечаток казался смехотворным. Не таким значимыми.       — Вот и нужно было тебе это делать? — Цокнул юноша. — Мог бы хоть раз подыграть, о Великолепнейший! — Со всей торжественность отчеканил Макото, отводя взгляд к окну.       Но ему нравилось.       Он притянул ладошку к губам, покрывал поцелуями, держа крепко-крепко. Пропускал пальцы в податливый рот, разочарованно вздыхая — ранка уже затянулась.              — Ненасытный ребёнок.       Невероятно большие крылья предстали перед ним во всей своей красе. О, как же они были прекрасны! В аду, да и на Земле разве кто мог потягаться с красотой Джея? И, наверняка, даже в самом раю, если тот и был, не нашлось бы кого-то краше.       Макото тянул воздух в лёгкие ненасытно и жадно, когда Джей ускорялся, покачивая в такт перьями, что создавали дуновения ветерка — мнимое спасение в этой ужасной духоте.       Голос Джея звучал мелодичнее любой песни: звал и уносил за собой в пучину, так глубоко, что не стоит и мечтать о том, чтобы однажды выбраться. Это «однажды» не настанет, лишь унесётся с его голосом вдаль.              Макото тянул к нему обе руки, сжимая в объятиях.       Кусал шею до кровоподтёков.       — Посмотри на меня! Посмотри на меня! — Сбивчиво молил юноша, зарывая ладони в волосы и оттягивая от себя.       — Смотрю я, смотрю, — Выдыхал Джей.       — Не смотришь! Не видишь же совсем!       Не видит. Не его.       — Вижу, прекрасно вижу.       Кого-то другого, быть может, но не его. Когда бы тот смотрел на него серьёзно? Не как на предмет достижения своих целей, а как на Макото?

***

      Макото сидел в рубашке не по размеру — не его. Зато пахнет приятно. Он носом зарывается и прикрывает глаза устало. Смешливый в этих рюшах.       Джей лежит в постели на него смотрит внимательно, а рукой перебирает свои волосы.       Макото подползает ближе и сам начинает играть с волосами. Пока не гонит можно всё. Юноша всё прощупывал границы допустимого. На сколько далеко он может зайти?              Наверное так далеко, что уже не сможет повернуть назад.       — Какие мужчины тебе нравятся? — Макото усаживается на его бедра, упираясь в грудь руками и не отводит пытливого взгляда.       — Нравятся? Забавное слово ты подобрал. — Джей обхватывает талию.       Будто змей.       — Те что не задают слишком много вопросов и действуют.       Одно движение руки и Макото под ним, теперь он смотрит снизу вверх.       — Будешь слишком медлительным и я тебя съем, — выдыхает на самое ухо горячо, Макото тянется за поцелуем.       Таким горьковато-сладким, таким нужным. Самым нужным! В аду никто так не целуется! Никто!       И всего в сантиметре его рот прикрывают. Отнюдь не желанным поцелуем.       Джей прикладывает к губам круглое, алое яблочко.       — Жуй, витамины — полезно.       Макото насупился, скрестив руки на груди. Не нужны ему никакие витамины, если эти витамины не Джей.       Юноша мотает головой, поражаясь своему нелепому ходу мыслей.

***

      — Скорее! — Макото был на редкость воодушевлен. — Открывай глаза скорее!       — Тогда убери с них руки, — несдержанно прыснул от смеха Джей.       — Ах… — Макото отдёрнул руки так, словно его током ударило.       А Джей всё не спешил раскрывать глаз. Макото закусывал губы и теребил края рукавов рубашки.       — Ну же!       «Чего же ты медлишь» было проглочено жадным нутром; терпение восторжествовало над неуёмными желаниями. Но это глупое волнение не удавалось скрыть.       — Это… — Первые секунды Джей непонимающе хлопал глазами, но осознание озарило его быстро.       Надутые шары тут и там по комнате, трехэтажный торт и свечи — не совсем свойственно для празднества демона, но человека — более чем.       — С днём рождения, Джей.       Полушёпот раздался над ухом, когда Макото обнял со спины за шею.       — Тебе нравится? Нравится, да? Я старался, знаешь как трудно было отыскать эти шары?       Глаза юноши горели, как апрельское небо в погожий день, он неотрывно смотрел на Джея, создавалось впечатление, что кроме него в этих глазах более нет никого.       Джей сделался таким неожиданно молчаливым, но и в его глазах колыхалось нечто неведомое Макото ранее, то, что может увидеть разве что зеркало в собственной спальне, когда усталыми вечерами смотришь в него, верно, не своим взором.       — Неплохо.       Всего минута. Это всё, что мог позволить себе Джей в своей откровенности — молчаливая минута. Теперь же он выпрямил плечи, смотрел также гордо и возвышенно, как смотрит всегда — далеко; слишком далеко от Макото и его чувств.       — Неплохо? Мне кажется я достоин награды. А ты как считаешь? — Руки Макото сжались сильнее.       Джей очень удобно сидел и носом Макото мог зарыться в светлые пряди. Он прикрывал глаза и его даже стало клонить в сон.       — Возможно.       Хотя награда стала бы лишь десертом к основному блюду. Джей был удивлён и от одной только этой мысли бабочки порхали в животе. Слаще любого поцелуя.

***

      Макото не понимает любви, но знает какого это — желать её, быть бессильным в достижении, принимать поражение и раз за разом убеждать себя, что всё хорошо.       Что такое ощущать собственную неполноценность, быть не таким как все.       Временами, — это было так давно, ещё когда он был человеком, теперь воспоминания об этом мутные, как встревоженная водная гладь, со дна которой поднялся ил, — он, лёжа в постели, обнимал подушку, зарываясь в неё лицом и долго фантазировал.       Он представлял, что нашёл того, кто смог понять его. Фантазии эти казались очень смелыми и неправильными, ведь кто в здравом уме принял бы его предпочтения?              Однако теперь его самая главная фантазия хочет, чтобы он стал сильнее. Он станет и не позволит низвергнуть Джея кому-то кроме него. И это станет его наивысшим проявлением чувств.              Так люби же меня! Люби сильнее!

***

      Джей в руках такой послушный, только вот даже с одним рогом не растерял своей стати, чисто аристократической манеры держаться. Умение очаровывать своей улыбкой тоже осталось при нём.       Да как же он, блять, хорош!       Макото даже злость берёт от того, что всё переворачивается и огнём в нём горит.       Самообладание.       Ему нужно держать себя в руках.       Когти царапают спину. Как же хорошо. Как же он хотел этого!       — Всё время только об этом и мечтал, — выдыхает Макото, выцеловывая дорожку мокрых поцелуев.       — Так не медли же!       Если Бог есть, то самым первым он сотворил именно Джея.       Или Джей сотворил мир.       Макото не знает. Эти бредовые и беспорядочные мысли роятся в его голове, он не может выловить хоть одну внятную и адекватную.       Джей — Бог, звучит смешно, но, с другой стороны, безучастен он и впрямь, как божество!       Знал ведь! Знал! Всё знал!       Из глаз Макото текут слёзы. Они солёные, стекают по щекам и падают Джею на лицо.       Он в замешательстве распахивает глаза. Так широко. Он правда удивлён и Макото ловит это удивление ртом, рвётся в поцелуй.       — На рыдающих мальчиков у меня не встаёт. — Хрипит Джей беззлобно, щуря глаза. Утирает ладонями слёзы и прижимает к себе. — Ну-ну, не рыдай так, а то я подумаю, что ты сошёл с ума. Во всяком случае, окончательно слетел с катушек.       Да, он сумасшедший! Но Джей ведь прекрасно знал. Не делал ничего просто.       Такая победа скучна и безвкусна!       — Джонатан, ты невыносим!       — О да, я ужасно невыносим! Говори это почаще.       Лижет по щекам и подталкивает ближе к пропасти.       — Эм, ты был большим умницей, — Его щека притирается к щеке Макото.       Можно ли упасть в бездну дважды? Трижды?       И только ради этого растрёпанного, удивлённого! Любого! Только ради такого можно было попытаться сделать это.       Проделать весь этот путь, чтобы промолвить это «Джонатан». Этот ключ к его победе.

***

      Всё заканчивается слишком стремительно! Как песок утекает сквозь пальцы!       «Я хочу, чтобы ты вечность произносил моё имя»       «Обещаю! Буду единственным! Буду вечно произносить твоё имя!»       Всё это время он лишь играл! Обвёл его вокруг пальца! Забавлялся!       — Нет! Нет, подожди!       Макото шарит руками, сжимая простыню, пытается уловить хоть что-то. Хотя бы немного!       — Джонатан! Стой! Подожди!       Он желал победы, но это не похоже на привкус выдержанного вина. Скорее грязи.

***

      Макото щекой жмётся к подушке, трётся и прижимает к себе изо всех сил руками; вдавливает, сжимая ладони до побеления костяшек.       Он почти воет и хрипло стонет в материал заглушающий все его крики, а слёзы градом катятся из тёмных глазниц.       От чего же он плачет? Он не знает.       В груди пусто.       Подушка несла в себе его запах. Все в этой комнате пропахло им. Но не осталось ничего от него — от той физической оболочки. Ни волоска из копны тех светлых, длинных и кудрявых прядей, что Мокото так любил перебирать.       Он хлюпает носом. Всегда мог мгновенно прекратить лить слёзы и помнил те слова, что клеймом выжглись на подкорке сознания: нельзя быть слабым, нужно быть невозмутимым, что бы с тобой не происходило.       Но остановиться на сей раз не вышло. Слёзы лились сами собой больно опаляя щёки. Горели даже ладони, которыми старался утереть это безобразие.       Макото ведь и не понимал от чего так горестно плачет, почему воет и всё будто не на месте.       Он же на месте. Там, где и должен был быть.       Подушка слишком мягкая и податливая, она послушно льнет к нему, жмётся в ответ. Но не живая же. Не такая.       Макото сильно жмурит глаза до пятен и полосочек. Злится. Не видит, того, что хочет, не чувствует. Только тонкий шлейф, который почти рассеялся и скоро от него не останется ничего.       — Ты бросил меня! Я просил не уходить! Но ты из раза в раз покидаешь меня!       Губы искусаны до крови. Он жадно хватает воздух ртом, вгрызается в подушку острыми зубами.       — Я ненавижу тебя, Джонатан! Всего тебя! Ненавижу так сильно, что убил бы, будь ты рядом!       Голос громкий, почти ревущий разрезал тишину опустевшей комнаты.       — Я бы по кусочку тебя разобрал, пока бы ты не стал молить о пощаде! Я бы сделал тебе так больно!       Как сделал мне ты.       Эти слова, проглоченные пустотой так и не были сказаны. Они затерялись также, как «я скучаю», «мне обидно», «я так хочу услышать твой голос. Почему я все ещё помню его?»       Бархатный, поставленный, внушающий благоговейный трепет, отзывающийся вибрацией во всём теле.       Выдвижной ящик трюмо открывается неохотно. Тут, в этой комнате, будто ни что не хочет ему подчиняться.       Макото достаёт старый обломок рога — это всё, что у него есть. Он неровный, потому что Джонатан хотел его приклеить, пытался тогда.       От этой мысли эрцгерцог Эм невольно расплылся в насмехающейся улыбке. Это была такая детская нелепость! И как же смешно Джей… Теперь говорить о нём так казалось странным. Какой же он Джей? Больше нет в нём того великого Джея, инициалы которого заставляли дрожать сильнейших мира сего.       Однако, он Джей — временами, в памяти, когда неожиданно всплывают ненужные образы в голове перед сном, а взгляд упёрт в потолок.       И Макото помнит, как тот надул губы в тот день, и щёки забавно, будто обижено или рассержено, но смеялся.       Смотрел на него своими большими глазами и хлопал этими длинными ресницами, что, казалось, сдует вовсе.       Он пытался быть красивым.       Для него пытался.       А от былого величия только один целый рог и остался.       Макото кончиками пальцев подрагивающей руки проводит по тому, что уцелело, осталось у него.       Джонатан, ты забрал с собой всё!       Всё что смог.       И даже его. Его никчемную, почерневшую душу!       Губы льнут к отколовшейся части рога, покрывая мягкими поцелуями.       Ангел.       Его мессия.       Проклятие, от которого не избавиться.       Джонатан! Джонатан! Джонатан! Джонатан! Джонатан! Джонатан!       Ты доволен?!       Макото стиснул крепко зубы, швырнув рог. Он со стуком упал на пол и покатился куда-то.

***

      — Выглядите неважно, эрцгерцог Эм! — Фьорд подмигивает, закуривая сигарету.       — Разве? — Макото улыбается в ответ почти зверино, склабя зубы. — По-моему я в отличном состоянии. — Он поправляет белоснежное жабо.       Чёрные розы украшают его сад. Он больше! Великолепнее!       Хочется вдыхать этот запах роз. Ощущать этот привкус победы!       Белый бутон затерялся среди кустов.       Но даже в тени своих собратьев он был самым ярким и изысканным. Его глаз подмечал сразу же и не мог оторваться.       В мгновение это вывело из себя. Макото тут же рукой сунулся в куст, царапая кожу о шипы.       Сорванный цветок мозолил глаза. Он стиснул его, перебирая пальцами лепестки, осыпая их на землю.       Это не подходит его саду.       В пальцах Фьорда дотлевала сигарета, но он лишь смотрел на этот огонёк, что отживает свои последние мгновения, вертя мундштук.       — Что такого примечательного ты увидел в этом? — Интересуется Макото, после нескольких коротких секунд заинтересованного любования.       — Ничего особенного. Просто горит красиво. — Пространно выдохнул Фьорд, скучающе уложив подбородок на руку. — Так зачем ты меня звал?       — А для этого нужен повод?       Макото усаживается напротив, за столик, разливая по кружкам чай.       В меру терпкий и легкий, поигрывающий на языке цветочным послевкусием.       — Я, знаешь ли, особа занятая, дел невпроворот.       Прозвучало не слишком убедительно. В прочем, дел у Фьорда и правда было много, но поддержание хороших отношений с эрцгерцогом перевешивало на чаше весов между «дружба» и «время — деньги».       Однако, с каждым новым визитом становилось всё более тоскливо и невыносимо смотреть на эту довольну рожу, самозабвенно разливающую чай и тянущую губы в кривой ухмылке.       — Эм, тебя что-то беспокоит? — Фьорд не выдержал. Почти заскрежетал зубами.       — С чего бы?       — Уж мне-то можешь рассказать, — Выдохнул натужно, пристально смотря. — Старые друзья, все дела. — Он бессвязно пробормотал это, махая в воздухе правой рукой, будто мошку какую отгоняя.       — И правда, — Макото прикрыл глаза, откидываясь на спинку обитого стула. — Старые друзья.       Со временем понятие «друг» размылось вовсе. Что есть друг?       Это слово, оставшееся на страницах старых книг.       Если так подумать, то у Макото никогда и не было друзей до того, как он попал сюда. Был только он. Самый первый. Во всем.       Не трудно догадаться, о ком столь злостчастном речь.       Макото степенно отпил чай из фарфоровой чашечки, а затем тихо поставил её на тарелочку, так, что ни звука не раздалось.

***

      Дождь омывает пыльные дорожки.       Совсем скоро «День рождения» Макото. Не тот, что он праздновал с, так называемой, семьёй — этот день фальшивка, вырезанный в памяти семилетнего мальчишки, которого мама с папой в последний раз поздравляли и желали «быть хорошим и послушным сыном», — а тот, самый что ни на есть настоящий, тот, что подарил ему Джей.       Но Макото не чувствует радости и предвкушения, нет ощущения значимости этой даты. Что ему подарят? Поздравят ли? Это не имеет значения.       — Как твои успехи?       Макото со скучающим видом пялился в окно трясущейся на неровных дорогах кареты, подпирая подбородок рукой. Рядом сидел мальчишка: светлые, слегка вьющиеся густые волосы, ничем непримечательные, совершенно скучные, грязно-серые глаза. Он всегда смотрел на Макото таким странным взглядом, будто заглядывал в рот и каждое слово выловить хотел; спрятать в кулачках, но всё равно где-нибудь обронить и не вспомнить об этом.       Признаться, Макото считал его совершенно бесперспективным, но это было забавно — наблюдать за тем, как этот ребёнок старательно учится, а вечерами подсаживается ближе, чтобы что-то спросить, как наивно строит глазки, в надежде снискать расположение.       Ну и глупая у него была физиономия. Особенно сейчас, когда хлопал большими глазками, сияя улыбкой.       — Я думаю они есть!       Мальчишка болтал в воздухе тощими ногами, поглядывая на Макото.       — Ты совсем ничего не ешь? Почему такой тощий? — Макото посмотрел на юнца и тот сделался таким пунцовым, что смех пробрал!       — Ем я! — Возразил он, но на Макото смотреть не отважился. Глаза бегали по тесной карете. Зацепиться не за что было.       Нет, Макото на него даже не ставил.

***

      — Ты скажешь, что я что-то делаю не так? Но сколько раз ошибался ты?       Макото сполз по стенке, укладывая голову на подогнутые колени. Свеча догорела, комната погрузилась во мрак.       Сколько ему суждено думать? Прокручивать этот образ в голове перед сном? Видеть во сне? Сколько?       — Когда ты дуешь губы вот так, то похож на ребёнка,       Не касается, не смотрит, но губы кривит в широченной улыбке.       — Я не дуюсь! — Возразил Макото.       — И только потому, что я отказался тебя целовать?       Джей посмотрел на него крайне красноречиво.       — Но ты сказал, что я могу просить любую награду!       — Это точно всё, чего ты хочешь? — Джей вздохнул, прикрывая глаза.       — Нет. — Твёрдо возразил Макото, подползая ближе, будто кот, перебирая руками по обивке дивана, передвигаясь медленно и осторожно. — Я хочу… Ещё я хочу, чтобы ты меня обнял!       Джей раскинул руки ожидая. Такие желанные, тёплые объятия, в которых забываешь обо всём вокруг. Это не похоже ни на одни другие объятия, в которых довелось побывать Макото, а, поверьте, таких было очень немного. От него приятно пахнет. Он водит ладонью по спине — убаюкивает.       Воспоминания нахлынули давящим на горло комом. Но то были не слёзы — вся та злость, что кипела в непревзойдённом «Эм».       — Помяни моё слово, Джонатан! — Бурчал себе в колени Макото. — Я превзойду тебя, я смогу сделать это раньше, чем ты и когда мы встретимся!       Мы встретимся?       Разве можно встретиться с тем, кого не существует? Всё что осталось от Джонатана — его имя и то принадлежит Макото.       Да, порой он лелеял и это имя, вертел на языке, катая во рту. Это совсем не то же, что «Джей», в этом чувствуется привкус его личной победы. И разочарования.       Когда он зол, он чаще называет его Джонатаном. Не вслух, а про себя, чтобы никто больше не смог услышать. Потому что… Это его собственность, только его и нельзя было бы допустить, чтобы кто-то посмел услышать или вот также произнести. Никто попросту не был достоин такой чести!              

***

      — Он сошел с ума, полагаю. — Килан опирался о перилла балкончика спиной, не отводя взгляда от Макото.       — Минус один, — Макото наблюдал, как из кружки поднимается пар и клубится в воздухе.       — Ты так просто об этом говоришь.       — Мне разрыдаться?       Макото в действительности не ощущал ничего: ни горечи утраты, ни чувства досады. Для него это был просто очередной ребёнок. Не важно совершил ли тот суицид, был убит или просто сошёл с ума.       Всё было не то… И он считал, что лить по этому слёзы — тратить время напрасно. Он попросту не испытывал и малейшего чувства привязанности, чтобы огорчаться.       — Необязательно рыдать, но тебе хоть бы их жалко?       Макото помолчал с минуту, будто бы и правда задумался, но, разумеется, ответ на этот вопрос он прекрасно знал.       — Если бы я каждого жалел, то точно не был бы тем, кем являюсь.       Всё стихло. Килан потупил взгляд в пол, но и от самого него разочарованием не веяло. Однако, он испытывал что-то похожее на сострадание: вроде и жаль, по-своему, а вроде и не более того.       — Знаю, момент не самый удачный, но у тебя сегодня день рождения… — Теперь-то Килан говорил растеряно и смущённо.       Он полез рукой в карман пиджака и выудил оттуда коробочку.       — Я приготовил тебе подарок, не уверен, что понравится и всё же,       Макото округлил глаза в неподдельном удивлении. Килан робко — эта робость была несвойственна ему, он словно боязливый школьник, что хотел показать тому, кто ему нравится всю свою крутость и неповторимость, но в итоге растерялся на полуслове, — протянул коробочку с чёрным бантом на крышечке и неторопливо открыл.       Брошь с большим тёмно-синим камнем и золотыми вензелями, а на маленькой фурнитуре-петле болтается каллиграфичная буква «М» с множеством белоснежных бриллиантов.       Украшение выглядело слегка аляписто.       — Я помню, у тебя была какая-то такая брошь в шкатулке, вроде тоже с буквой «М», вот я и подумал. — Килан почесал затылок.       Макото расплылся в широченной улыбке.       Эта брошь даже при наличии дорогих камней не могла сравниться с той простенькой золотой брошкой с витиеватой, выгравированной буквой «W».       Макото взял лицо Килана в ладони.       — Чудесный подарок, — Он мягко поцеловал его в лоб, а потом в скулу и уголок губ. — Ни одна брошь не сравниться с этой, спасибо, Кей.       С Киланом было проще, чем с ребёнком. Обращение по инициалу вызывало у того восторг, пусть он и не признавал. Однако, от зоркого глаза Макото не могло утаиться то, каким восхищением наполнялись глаза демона.       Макото достаточно было поманить пальцем, чтобы Килан подобно верному псу на поводке последовал за ним и затворил двери за собой.       Прятаться тут было незачем, но двери педантично закрывались.

***

      Ночь окутала холодом. Полная луна высоко в небе. Она выглядит такой далёкой, но свет её близок, а красотой затмевает дневной, вырвиглазный и неказистый.       Макото тихо выбирается из постели, кутается в халат и торопливо спускается по лестнице.       Сон не идёт.       Прохлада отрезвляет рассудок. В дуновениях ветра ощущается аромат роз.       Макото нравится в саду. Там так неописуемо красиво: вид пышных роз, что чернее ночного неба всегда поднимали Макото настроение. От прошлого не осталось ничего, кроме сводчатой арки и беседки.       Но разочарование вмиг наплыло на лицо.       Белые…       Как много белых роз! Не две и не три, тут хватило бы на несколько больших букетов.       Макото в бешенстве срывает цветы, падая на колени. Он выпачкался, изранил руки шипами, теперь этот цветник больше походил на изрытое поле.       Полный беспорядок.              А цветов словно только больше стало. Макото скрючился, сгребая землю в кулаки.       — Да сколько, блять, можно? Сколько тебя может быть? — Не свои голосом вопил Макото. — Почему ты уходишь и возвращаешься? Но никогда, — задыхается, слёзы душат. — Никогда не остаёшься со мной?!       Разумеется это не мог быть он. Эти розы принадлежат не ему — Макото. И их ужасный, вырвиглазный белый цвет.       Они по-королевски важно вызвышаются над чёрными, те будто разом поблекли, стали такими угрюмыми и приклонили головы, замерев стыдом.       Макото продолжал вопить, утирая щёки грязными ладонями. Он закусил дрожащую губу.       — Все до единого вырву! С землёй тут всё сровняю!       Но если бы только это были не белые розы. Если бы только всего силуэт увидеть, даже пусть ускользающий. Догнал бы!       Догнал бы ведь, да?       Всего локон волос, дотронуться бы. Они такие же светлые и пахнут тоже розами, но куда лучше, ярче.       — Джонатан, я тебя никогда, слышишь меня? Никогда не прощу!       И если есть следующая жизнь, пообещай мне, что мы обязательно встретимся, но только теперь больно сделаю я. Хорошо?       Иначе я не знаю, как ещё тебя любить.