Стук сердца

Молвин мнется на месте, не зная куда деть себя от волнения и некой радости их встречи, сжимая в руках потрепанный свитер. Руки предательски дрожали — то-ли от стресса, то-ли от слабости, накатившее так внезапно, отчего невероятно сильно хотелось спать. Но Молвин упорно игнорировал собственное самочувствие. Его распирало миллионов чувств, выбравшись из оков собственной души и готовые разорвать его слабое тельце на миллиарды кусочков. Даже слабая боль в спине, вызванная чересчур резкими движениями ранее, ощущалась не так резко и отошла на второй план. Не сразу обращает внимание, но после замечает небольшой пакетик на собственном столе, задумчиво кидая на того свой взгляд. Вариантов содержимого не так уж и много, но не так важно это сейчас, поэтому Молвин снова смотрит на БЛС. Хотелось многое сказать, но отчего-то все слова огромным комом застревают в горле и так и оставались не озвучены. В заколоченное окно настойчиво билась голая ветка дерева, движимая порывами холодного ветра, что пробирался сквозь небольшие щели в разбитом стекле и приносил с собой слабый запах приближающего дождя, если и вовсе не грозы. Где-то вдали, прислушавшись, можно было уловить глухой рокот грома, с каждым своим раскатом приближаясь все ближе и ближе. Но это не приносило никаких эмоций — за звуками дождя не слышно криков и рëва тварей, спать становилось спокойнее и, возможно, немного теплее. Легкая ткань, служившая ему одеялом, совсем не согревала, но в моменты беспамятства ему было до чертиков все равно — уходила боль, уходили и другие проблемы. Все, на что он был способен в те моменты — валяться мешком на любой горизонтальной поверхности. — как ты, все в порядке? тяжело вздохнув, немного дрожащим от волнения охрипшим голосом поинтересовался Молвин, нарушая возникшее меж ними секундное молчание. Невольно тянется к чужому лицу, обхватывая его своими мертветски холодными руками, чувствуя яркий контраст по сравнению с промерзшей кожей его ладоней с раскаленной коже щёк БЛС — даже холодная улица не смогла забрать его тепло, так и оставаясь живой печкой. Мягко и аккуратными движениями ведет подушечками пальцев по щекам, стирая с них небольшой слой пыли и грязи. Жестом этим он будто успокаивал парня напротив, говоря что тот рядом с ним — так мама в детстве успокаивала Молвина, одаривая мальчика нежной улыбкой, от которой в груди расплывалось тепло. А после это чувство вызывал БЛС и другие Ямакаси, даря самые счастливые деньки в его жизни. На лице невольно расцветает слабая, но искренняя, улыбка, предназначеная БЛС. Собственные щеки отчего-то налились краской, окрашивая бледную кожу в слабый цвет розового. Комната, выбранная Молвином для своего проживания, в сравнении с остальными помещениями их «дома», отчего-то всегда была до безумия холодна, сравнивая, наверное, с комнатами морга, где хранятся безмолвные тела умерших людей. И Молвин сам себе напоминал живой труп — никакой видимой пользы от него не имелось в сложившейся ситуации, оставаясь на попечении своих друзей мертвым грузом. Если что вдруг в их «маленькую» крепость ворвутся, будь то каннибалы или другие выжившие, озверевшие от горя и страха, люди, то Молвин даже отпора дать им не сможет и даже не будет таить обиды, если его тут бросят. Много сил уходило лишь на то, чтобы удержать себя на трясущихся ногах, не то чтобы вступить с кем-то, даже с простым человеком, в схватку за собственную жизнь. Как только действие обезболивающих препаратов начинает проходить, все тело прошибает нарастающая с каждой минутой боль, и от болевого шока Молвин буквально ничего не разбирал перед собой. В первое время было сложно, а голос охрип от крика, но сейчас уже в принципе все равно — он может и потерпеть, не маленький. Сейчас ему нет дела до собственного самочувствия, когда товарищи жертвуют собой ради спасения не только своей жизни, но и его собственной. Он обеспокоено осматривает парня на наличие каких-либо серьезных травм и ран, требующих внимание. Но кроме пары легких царапин, которые тот получал и раньше при катании на скейте, и порванной в местах одежды ничего не замечает, от чего из груди вырывается облегчённый вздох. Про себя подмечает, что нужно бы забрать у яблочного его порванные ошметки, да зашить — кроме этого Молвин сейчас ни на что и не способен, но даже простое шитье дается ему с приложением недюженных усилий. Возможно, дело в том, что с недавних пор доза обезболивающих препаратов стала в разы больше, ведь организм со временем привык к обычной и таблетки попросту не действовали, оставляя парня валяться в конвульсиях от боли. Да и к тому же принесенные недавно Клайдом сильные успокоительные давали свои плоды — было легче забыться в блаженом неведении, словно под действием наркоты, или сне, нежели тряпичной куклой валяться на собственной кровати, не разбирая ничего от боли и туманной пелены от слез. Иногда хотелось просто вырвать эти бесполезные части тела, чтобы те перестали приносить столько боли и проблем, как для самого Молвина, так и для других. Никогда в жизни он не жалел о том, кем является, как сейчас. Изредка крылья за спиной подрагивали, принося хозяину нелегкий дискомфорт. Волнения за чужую жизнь никуда не девается, но игнорировать его стало в разы проще и мысли о благополучии одного из членов их маленькой семьи более не терзали его. По крайней мере до следующей их разлуки. В глаза напротив смотрит, пытаясь разглядеть сквозь них волнения чужой души. Они никогда ранее не говорили о том, что произошло и какие тяготы беспокоят ихих — как будто ранее это не имело смысла. Каждый был занят чем-то другим и времени на то, чтобы сесть и обсудить собственные волнения попросту не находилось. Никому из четверых. Делиться этим было сродни чему-то интимному, но как же хотелось хоть немного откровения. Мягко — не присядешь? устал поди. Нехотя руки от щек отнимает, ощущая как к уже нагретым ладоням притекает холод и они постепенно, но быстро остужаются, слабым кивком показывая на кровать позади себя, приглашая присесть. Про себя невольно думает, что теперь пару дней от рук будет ощущаться терпкий запах сигаретного дыма. Не ожидая ответа, ведет яблочного к своей койке, нежели кровати, с силой усаживая того на жесткую и скрипучую перину, тут же усаживаясь рядом, недовольно вздыхая отом, какая все-таки у него постель. Где-то за дверью, что так и осталась открытой, вдали доносились голоса Клеша с Клайдом, но на фоне грозы их говор совсем рассвторялся в пространстве, а после и вовсе затихая. Звуки за окном усилились и совсем скоро по разбитому стеклу с характерным звуком прошлись по стеклу, наполняя комнату свежим запахом дождя. Дышать отчего-то стало легче и Молвин не удержался вдохнуть этот аромат, почти тут же скривившись в накатившей боли, что до этого игнорировал. За несколько часов до прихода БЛС обезболивающее, что он принял, перестало действовать. От этого ровно стоять на ногах не удавалось и Молвин слабо покачивался, как на волнах. Они будто были ватными, и не могли удержать на себе тело моли. Голова наливалась свинцом, а сознание плыло. Пред глазами будто был плотный туман, сквозь которое сложно было что-то разглядеть. Еще немного и Молвин канет в небытие от болевого шока. Тревожить кого-то из Ямакаси не хотелось и поэтому Молвин молча глотал нарастаующую боль, упорно игнорируя её — нечего тревожить таким пустяком других. На вопрос, почему же перелом все не срастался, хотя бы под неправильным углом, ответ не находился. И если в начале, когда они пытались лечить его, то после как будто смирились, пичкая и без того слабое тело обезболивающим и другими таблетками, применения которым Молвин не знал — он не был врачом, как и другие его друзья. Но показывать свою слабость перед БЛСом отчего-то не хотелось и поэтому сейчас он стойчески пытался показывать то, что с ним все нормально и не нужно беспокойства — у того и без Молвина переживаний и волнений навалом. — как там снаружи, все так же ужасно? Усмехнувшись, тот прижимается к теплому боку, прикрывая глаза и влсушиваясь в размеренное дыхание парня и его тихое сердцебиение. С момента попадания сюда Молвин не покидал безопасное здание, если только пару раз и то на несколько секунд. Он помнил, каким город был до случившегося, но не знал каким он стал в итоге — собственное сознание будто специально блокировала воспоминания о наруже и оценивать состояние города он мог лишь по видам из окна, которое выходило на какой-то заброшенный завод и бескрайнее поле. От такого вида даже становилось спокойнее, будто и не было ничего. Поэтому он как можно больше расспрашивал ребят о улице — даже если услышанное будет походить на пересказ какого-нибудь хоррора, которые они когда-то смотрели все вместе. Даже если услышанное ему не понравится, он все равно подходил к ним и заводил об этом разговор, видя как рассказ доставался им с трудом. Но ничего с природными любопытством он сделать не мог — как к свету его тянуло спросить об этом. Усталость внезапно накатила на его ослабевшее тело и разум, отчего Молвин почти наваливается на парня сбоку бездушной куклой. На ощупь находит чужую ладонь, переплетая их в замок. — у тебя надеюсь получше, чем у меня. Молвин перешёл совсем на хриплый шепот, отвечая сам на свой же вопрос, что был озвучен минутами ранее.