Сон в летнюю ночь

      — А тут уютненько, — он неожиданно робеет, когда понимает, что они тут вдвоем. Совсем одни.              И что это личная территория Лань Чжаня, на которую Вэй Ин невольно покусился, сам того не зная.              Тот словно вспоминает, что лимит на разговоры на сегодня исчерпан, поэтому лишь молча наклоняет голову, словно принимая его слова.       И смотрит.       Так, как не смотрел ранее никогда.              И Вэй Усянь чувствует себя нервно голым под этим взглядом, из-за чего невольно обхватывает себя руками, чтобы прикрыться:              — Скромно и со вкусом — как и все у Второго Нефрита, конечно же. Ха-ха, как я мог сразу это не понять!              Золотые глаза темнеют из-за расширившегося зрачка, когда большая рука бережно его берет чуть выше запястья:              — Твои раны.              Смех становится еще более неловким и неестественным:              — Все в порядке! Это не стоит твоего внимания!              — Стоит.              — Что?              — Вэй Ин стоит.              — О!              Его взгляд растерянно мечется по сосредоточенному лицу, а потом соскальзывает на другую руку, в которой все еще белеет лента:              — Ты же не хочешь…              Лань Ванцзи сначала недоуменно хмурится, а потом понимает так и не заданный вопрос, но отвечает по своему:              — Надо обработать твои раны. И перевязать.              — Лань Чжань! Но твоя лента!              Тот еле заметно мрачнеет. Если бы Вэй Ин смотрел мельком и невнимательно, то точно бы не заметил. Но сейчас он не может отвести глаза от этого обычно бесстрастного лица, на застывшей маске которого снова проступает странная трещина, и из нее так и сочатся непривычные эмоции:              — Ты не хочешь?              Неуверенность.       Может даже страх?              Все-таки что-то в голове продолжает зудеть про эту чертову лобную ленту Ланей!       И именно это не дает ему сразу отказаться, что было бы разумнее всего: ведь не знаешь — не берись:              — Я…              Светлые глаза совсем близко к его собственным побуждают говорить:              — Вэй Ин?              Поэтому соврать не получается:              — Хочу, — потому что это почему-то важно. И для Лань Чжаня тоже.              И черт с ними, с этими тысячами правил, которые он все равно не запомнит никогда! В том числе и о этой ленте, будь она неладна!              Потому что любое нарушение правил клана Гусу Лань стоит огня, который вспыхивает в ответ в этих золотых глазах.       Это даже компенсирует то, что он ранее попросил Цзян Чэна привязать его тут, обещая быть самым лучшим братом в мире на неделю и выполнить любой его каприз.              Вэй Ин не замечает, как оказывается сидящим на кровати, но вспыхивает смущением, когда видит, что одежды Лань Чжаня тоже мокрые после того, как тот прижимал его к себе. И влажное ханьфу облегает стройное мускулистое тело так, что он аж вжимает голову в плечи, ожидая гневного явления Лань Цижэня, который наверняка назначит им обоим наказание за такое бесстыдство!              Лань Ванцзи прослеживает его взгляд, и кончики его ушей вновь вспыхивают так сладко соблазнительно, что дыхание перехватывает:              — Лань Чжань, прости! Я сейчас все исправлю!              Как именно он будет это исправлять, Вэй Усянь пока еще не знает, потому что сам сидит в одних нижних одеждах на кровати, а развратные разрезы на бедрах не оставляют и шанса, что…              Его спаситель замирает — вновь — и опускает ленту на постель рядом:              — Я сейчас.              Его рука без широкой грубоватой ладони чувствует себя осиротевшей, как и сам Вэй Ин. И, видимо, он издает какой-то скулящий звук по этому поводу, потому что Лань Ванцзи оглядывается:              — Потерпи.              Замысел становится понятен, когда тот возвращается с чашей с водой, чистой тканью и какими-то баночками.              — Лань Чжань, я могу сам! Не надо!              Но его взлетевшие вверх с колен нервные руки оказываются перехвачены:              — Надо.              Он чуть слышно шипит, когда ран касается влажная ткань, но все неприятные ощущения испаряются от удивления, когда Лань Чжань наклоняется и дует на поврежденную кожу:              — Так лучше?              Лучше?       Лучше?!              Да Вэй Ин вообще забыл, что у него что-то там болит, потому что сердце готово пробить грудную клетку!              Второй Нефрит словно и не замечает его состояние, продолжая обрабатывать вторую руку, пока кожа не становится чистой, в том числе без запекшевшейся крови. А далее в ход идет мазь, которая ощутимо так щиплет раны, вынуждая со свистом выдохнуть воздух через стиснутые зубы:              — Ащщщ!              И каменеет, когда Лань Чжань вновь наклоняется над его руками, и губы замирают над тонкой кожей, которая почти не в состоянии сдержать разрывающую ее нить пульса.              Неужели?..              Те останавливаются на расстоянии буквально пол цуня, потому что теплое дыхание почти обжигает, но…              Второй Нефрит словно вспоминает о чем-то и выпрямляется, чтобы посмотреть прямо в глаза, потянувшись за лентой:              — Ты уверен? Не пожалеешь?              Это звучит настолько странно, что Вэй Ин фыркает от сдерживаемого нервного смеха: это он-то пожалеет? Не владелец ленты, а он?              Но моментально хватает уже дернувшуюся в сторону руку, потому что мрачная тень тут же накрывает ставшее вновь непроницаемым лицо:              — Лань Чжань! Это ты тот, кто может пожалеть, а я не! Этот недостойный ничем не заслужил подобного отношения.              Бледные губы сжимаются в тонкую полоску, словно их обладатель уж точно знает, как все обстоит на самом деле. И эти изящные руки дрожат, когда завязывают ленту на все еще немного кровящем запястье, вынуждая “пациента” ошарашенно выдохнуть:              — Лань Чжань…              Потому что это вообще не выглядит как перевязка раны, а как ритуал, смысл которого ему до сих пор не ясен.              Рука бережно касается его растерянного лица — чего Второй Нефрит никогда себе не позволял.       Ни с кем.              — Вэй Ин.              — Да?              И забывается совершенно непотребный вид их обоих, все, что сейчас имеет значение — это золотая нежность в этих глазах.              — Ты голоден?              Это тоже настолько выбивается из их привычного общения, что он не может удержаться от защитной подколки — только бы прикрыть свою уязвимость:              — Хочешь меня накормить, Лань Чжань?              — Мгм.              Большой палец осторожно гладит его скулу — словно это самая обычная вещь в этом мире.       А Вэй Ин умирает от этого внутри.              И хрипло смеется, в не силах оторвать взгляд:              — Лань Чжань такой щедрый! Предложил мне свою ленту, свой дом и свою еду. А если я устал? Ты предложишь мне свою постель? И одежду? Я намок, если ты не заметил!              Кадык под тонкой кожей горла быстро и нервно двигается привлекая внимание:              — Да. Нет.              Вэй Усянь сначала расплывается в довольной улыбке, а потом озадаченно замирает:              — Так да или нет?              Пальцы касаются его чуть приоткрытого рта:              — Одежда не нужна.              Вэй Ин не понимает, реально не понимает, что происходит!       Куда делся обычно сдержанный и невозмутимый второй молодой господин Лань!       Неужели так повлиял его бесстыдный флирт и не менее бесстыдный внешний вид?              Но все это становится неважным, когда к его губам прижимаются чужие губы в невероятно невинном поцелуе: лишь касание, лишь немой вопрос.              И теперь уже черед Вэй Усяня нервно и ошарашенно сглатывать прежде чем запустить руки в эти роскошные темные волосы и поцеловать в ответ: так же неумело и неловко.       И застонать от восторга, когда эти невероятные руки крепко-крепко его обнимают, прижимая к горячему желанному телу.