на востоке солнца нет

[сентябрь, 1968 г.]

августовским вечером четырнадцатого года предшествующая президентская резиденция пылала. артур наблюдал за деяниями своих солдат почти хладнокровно — к тому времени уже прошла эпоха его безумной молодости, когда огни войны, красочные баталии, схватки с врагом и залпы орудий приводили англию в подобие экстаза. сожжение вашингтона не вызывало в сердце отставного пирата ни радости, ни печали. ныне он неторопливо поднимается на второй этаж давно восстановленного белого дома. на первом суетится американская военная элита, меж которой бродит посол соединенного королевства. патрик дин, и ранее не блиставший доброжелательностью, смотрит исподлобья на каждого офицера, вступая в словесный контакт только со своим коллегой из дипломатического лагеря. англия через плечо оглядывает толпу, вылавливая взгляд джонсона. в телефонном разговоре двумя днями ранее именно он просил посетить его пристанище как можно скорее, я бы сказал «незамедлительно». полет через атлантику состоялся уже следующим вечером, и, видит бог, против воли артура. звонок из американского посольства, обеспокоенный голос дэвида брюса, и вот уже готов ко взлету бизнес-джет. стоящий в холе гул переговоров остается позади. о, артур прекрасно знает, где найти мальчишку, решившего устроить бунт своему правительству. однако за предполагаемой дверью сумасбродного идиота не оказывается. прогулявшись по коридорам второго этажа, керкленд уже думал сворачивать назад и сообщать о провале миссии всем собравшимся внизу, но приоткрытая дверь, больше похожая на вход в подсобку, сумела привлечь внимание артура. — черт. внутри отсутствовало освещение. выключатель не работал. войти и не споткнуться обо что-то валяющееся на полу было практически невозможно. в окно напротив падал холодный свет паркового фонаря. падал он прямо на неопределённой природы груду пыльных одеял. что-то масштабное в этих одеялах зашевелилось. — альфред? вряд ли ведь горничная президентского дома решила спрятаться в самодельном шалаше? детей поблизости быть не могло, оттого-то оставался только один вариант. в ворохе затихли. кажется в детстве альфред устраивал подобное. сооружал своеобразный вигвам рядом с рабочим столом англии, беря в расход стулья из красного дерева и кашемировые шали. еще он непременно тащил под покрывала свечи, уже тогда пытаясь подпалить их один на двоих мирный дом. артура чутье подводило редко. этот раз — не исключение. по его ногам в налакированных туфлях блуждал чужой взгляд, и англия мог поклясться, помимо двух глаз, лишенных остроты зрения, за ним также следило дуло пистолета. — альфред, это я! он осторожно приблизился к шалашу, в котором не удосужился жилец-переросток воспользоваться светильником. непропорционально большое тело дернулось внутри, отчего ветхий, совсем не из благородной древесины стул, пошатнулся. — назад! — хриплый голос америки полоснул пространство слишком резко. артур не шелохнулся. однако сердце забилось быстрее — голос его дорогого наивного мальчишки изменился, не был похож на прежний… он шептал. — аль-фред, — произнес англия тихо по слогам, присаживаясь на пол, — без лишних движений, ты меня понял? — назад. буду стрелять. — тусклая, отчаянная угроза. из-под одеяла торчала голова, волосы на которой, при свете уличного фонаря, напоминали кукольные. только вот вряд ли производители кукол выпустили бы такую, с кольтом м1911 у самой щеки. — чшш, — артур был поражен подобным состоянием бывшего воспитанника; признаться, он даже не знал, как реагировать, — все хорошо, я не враг. ты в безопасности. такое случалось с его солдатами. особенно ярко в памяти отпечатались траншейные дни первой мировой. в те годы на фронте он бывал не единожды, хотя правительство уже тогда сумело крепко-накрепко привязать его к военному министерству. сидя в окопах, вслушиваясь во взрывы над головой под аккомпанемент пулеметов, порой, солдаты забывались. угроза химической атаки приводила их в такой ужас, что убийство сослуживца за противогаз не удивляло артура. молодые безусые парни, а с ними и бывалые вояки теряли связь с реальностью, бросались на своих же, стреляли себе в разинутые рты или кидались на гранату. керкленд не вспомнит имени рядового, который остался один на один со своей нацией, за которую умирал в пропахшем человеческой и мышиной кровью блиндаже, не вспомнит, хотя, возможно, никогда и не знал. он баюкал на руках болезненно-замершее тело молодого парня, отупело бормотавшего под нос детский ирландский стишок, и каждую ночь, пока они вдвоем, застрявшие, сидели под минометным огнем, артур отбирал подальше от дрожащих рук винтовку. война сводит людей с ума. но что до ума таких, как они? несомненно, альфред был совсем ребенком, если сравнивать его со старыми нациями, успевшими многое повидать на своем пути. но что подкосило его так? он ведь уже бывал на войне… — назад. артур начинал раздражаться. и ради этого он пересекал океан в предверии нового конфликтного витка в собственной стране? ради того чтоб его держали на мушке как какую-то мишень? — милый мой, опусти сейчас же, — как можно спокойнее произнес он, и впервые потянулся к альфреду, стремясь отвести от себя дуло, желательно при этом, ликвидировав огнестрельную угрозу насовсем. ухватившие ствол пальцы тряслись. — не могу… охрипший голос дрогнул, что выдало промелькнувшие в искаженном разуме проблески сознания. империя артура еще несколько десятилетий назад не простиралась бы красными отметинами на карте, не затмила бы собой предшественников, если бы он полагался на случай. мгновение — и одним нехитрым приемом англия лишает мальчишку, потерявшего на долю секунды бдительность, его опасной игрушки. кольт отлетает куда-то в сторону и теряется во мраке комнаты. — вот так-то лучше. только артур не учел одну деталь: альфред американец, а значит — вооружен до зубов. лезвие охотничьего ножа царапает кожу англии. не самое его неприятное ранение, но хлынувшая фонтаном артериальная кровь и острая боль заставляют отвлечься на поврежденную руку. америка бросается на него диким зверем, придавливает к полу своим тучным телом. — зачем пришел? англия перестает дергаться и извиваться в попытках вырваться и оторопело смотрит снизу вверх на эту обычно глуповатую физиономию, сейчас принявшую выражение крайнего смятения и злобы. догадка не так далека — возможно, что-то стало толчком к обретению альфредом способности здраво рассуждать и помнить, кто перед ним находится. — сейчас же слезь с меня, идиот! — артур, может, и погорячился, но его и не нянчится сюда отправляли. — нет. сначала ответь. — америка посильнее придавил чужие руки к полу, в глаза он не смотрел. наверное керкленд бы и мог в подобном положении начать распинаться про обеспокоенного президента, министра обороны и расшумевшийся конгресс. мог, но не хотел. да и не это требовалось рехнувшемуся на войне юнцу. — мне нужно перевязать руку, — измученно выдохнув, сказал англия. рассеянный взгляд джонса сосредоточился на пульсирующей в такт сердцебиению ране. настал черед артура одержать реванш. да, в последнее время он засиживался в министерствах и посольствах великобритании в разных концах света, от былой жизни завоевателя, покорителя дальних земель, да и просто капера, солдата мало что осталось; однако нужно быть откровенно неудачником или францией, чтобы растерять все навыки. бог свидетель, англия ни к одной из категорий не относился. теперь это он прижимает бывшую колонию к полу. взгляд диковатый и отупелый выводит из равновесия — керкленд наотмашь бьет по смазливому лицу. очки с абсолютно точно неправильно подобранными линзами слетают с глаз. — теперь слушай сюда, — артур наконец теряет остатки терпения, — ты сейчас же прекращаешь свою детскую истерику, засовываешь в задницу бойкот, — или что это ты тут устроил? — приводишь себя в порядок и мы возвращаемся к твоим людям из правительства. ты приносишь извинения собравшимся внизу, а после отправляешься как миленький в овальный кабинет с джонсоном, в то время как я сваливаю нахер отсюда! — нет. — ты не понял, — англия неожиданно улыбается, коленями удерживает чужие руки, разрывая альфредову армейскую футболку чтобы впоследствии с помощью зубов перевязать поврежденное сухожилие, — это не вопрос. только вот гаденькая улыбка с лица артура вдруг спала. джонс смотрел на него, прямо, не отводя взгляд. что-то было в нем жуткое, пробирающее насквозь, будто… в комнате слишком темно, только этот чертов садовый фонарь — два небесно-голубых глаза, чей цвет почти не угадывается при тусклом освещении, уставились на англию. он хочет снова врезать по лицу напротив, привести в чувства этого идиота, вечного ребенка, но замирает и смотрит в ответ. — да что с тобой не так? — шепчет керкленд. что не так с той войной, на которую ты отправился вслед за своими людьми? неужели в джунглях водятся призраки? их ли ты испугался?

***

апрель тысяча девятьсот шестьдесят пятого. в кабине «тандерчифа» альфред ощущает себя как дома. там, внизу, жаркая и сухая тропическая весна; а еще там вражеские железные дороги — по ним стягиваются боеприпасы и военная техника. бомбардировщик сбрасывает напалм. и там, на земле, разрываются бомбы, уничтожая намеченную цель — идеально. офицер ввс альфред ф. джонс уже идет на снижение, приближаясь к авиабазе в дананге, когда диспетчер сообщает о близости северовьетнамских мигов. ему удается отбиться, только вот эндрю нигде нет, а с ним еще одного летчика. два ф-105 не вернулись на базу. июнь тысяча девятьсот шестьдесят шестого. на улицах вашингтона душно и америка только и может думать, что о побеге. нила вот отправляют уже завтра пополнять ряды бравых солдат в юго-восточную азию, а его самого президент держит как на цепи с того самого случая со сбитыми тандерчифами. альфред никогда еще не участвовал в наземных операциях, а ведь как это может быть захватывающе! одно дело смотреть на разгорающиеся пожары войны с неба, другое — быть частью отряда, пробирающегося сквозь джунгли и сталкивающегося с врагом лицом к лицу. он читал о своих героях, проявивших себя мужественными патриотами в широкомасштабных и локальных операциях во вьетнаме за последний год. как джонсон не понимает, что национальному воплощению самое место в гуще событий, самое место сражаться плечом к плечу со своими ребятами? март тысяча девятьсот шестьдесят седьмого. уродливые, переломанные трупы вьетконговцев разбросаны вокруг их базы. их сотни — этих марионеток, посланных убивать американцев, наступая людской волной. да, их больше, больше в разы, чем его, альфреда, солдат, но преимущество всегда было и остается на стороне америки. конечно, джонс старается не думать о том, что случилось бы, если бы танковое подразделение не подоспело на помощь. в любом случае — это не важно. спустя четыре бесконечных часа отражения атаки они все наконец могут отдохнуть. джеймс протягивает флягу вовсе не наполненную водой, улыбается. они снова герои, они победили! через двадцать минут, оклемавшись, альфред и еще несколько человек выступают из укрытия на пропитанное кровью, помятое снарядами поле. солнца не видно, но жара не щадит, трупный запах, хоть уже и привычен, заставляет поморщиться. вместе они отделяют зерна от плевел, укладывают погибших сослуживцев подальше от этих монстров-марионеток в разношерстных самодельных камуфляжах. америка смотрит на солдат, таких юных, в перекошенных касках, и, отдавая честь, прощается со своими людьми, умершими за… за свою страну. альфреда немного мутит и он выхватывает ту самую флягу у стоящего рядом командира. дерьмо, снова не вода. ноябрь тысяча девятьсот шестьдесят седьмого. они тут увязли. конкретно так. еще пару часов назад, в составе взвода пехотной дивизии, альфред продвигался прочь от сайгона в обжитый вьетконговцами район. теперь же они все тут — под «всеми» следует понимать оставшихся в живых семерых солдат — угодили в окружение. благо только, что в этих зарослях, подражая партизанам, они могут ненадолго укрыться. рация у сэма, а сэм мертв. его тело плавает на поверхности ручья, больше напоминающего грязную лужу. дождь льет весь день. но что вода с неба, что мутная жижа канавы — не все ли равно? похоже, самый младший из них сейчас откинется. бледный весь, с пулевым ранением в бедро, бредит, дрожит. альфред пытался помочь, только у того силы откуда-то взялись на сопротивление. спятил, все равно ничего не поделаешь — равнодушно сказал «дядя мел» и откинулся на влажную почву этой земли. февраль тысяча девятьсот шестьдесят восьмого. удивительно — задумывается альфред — я никогда не видел воплощение северного вьетнама. однако он уверен — она его видела. а может, и сейчас видит. наблюдает из зарослей, прицеливается. джонс оглядывается по сторонам. никого. он опускает взгляд на труп деревенской девчушки лет пятнадцати-шестнадцати. глаза ее, еще темные, не тусклые, уставились в серое небо. может воплощение его противницы выглядит именно так? альфред морщится. узкоглазые ублюдки — и плевать, что южане на их стороне — все на одно лицо. как определить кто союзник, а кто враг? америка вдруг вспоминает не такие уж и далекие сорок первый, сорок второй, сорок третий… его отвращал вид японцев, свободно разгуливающих по калифорнии. все они предатели, шпионы, верные своему императору псы, рядящиеся под американцев. ему полегчало, когда почти все они оказались запертыми в лагерях. так правильно, так лучше. в кустах что-то зашевелилось. джонс реагирует незамедлительно и направляет карабин в неизвестный объект. выжидает. и тут снова шорох — автоматная очередь гремит без промедления. ничего. абсолютно. показалось — говорит себе альфред. май тысяча девятьсот шестьдесят восьмого. все уже отгорело, и теперь здесь только дым, расползшийся на мили вокруг. солнца никак не видать. альфред стоит посреди этой чертовой выжженной земли, на которой валяются обломки военной техники, а между ними люди. его люди и чужие. живые и мертвые. кричащие и навек умолкшие. америка прижимает к себе автомат, нащупывает кольт, пулеметная лента перекинута через плечо. партизаны — они повсюду. рыщут, преследуют, скрываясь в лесах. замолчите уже — джонс кричит это изнывающим от ранений. он не услышит приближение вьетконговских марионеток из-за оров будущих трупов или калек. нельзя терять ни минуты. они могут быть где угодно. альфред опускается на землю, рядом с ним пулемет. не раздумывая, он заряжает его, так же не раздумывая убивает все подступающих и подступающих врагов.

***

— артур, — шепчет америка, — они преследуют меня. англия молчит. он видит, что альфред не в себе. все, как говорил линдон джонсон. — артур, — тот просит, хватая за окровавленные рукава белой рубашки, — только не уходи! не оставляй меня! прямо как в детстве, до всей этой независимости — керкленд лелеет эту мысль. он перестает удерживать альфреда своим телом и присаживается рядом. — пока я тут, — только и говорит англия, дотрагиваясь до взъерошенных волос своего бывшего воспитанника. глупый-глупый мальчик — думает про себя артур и продолжает монотонно гладить глупого мальчика по его глупой голове. — я не выйду отсюда. больше никогда! слышишь? — америка все так же лежит на спине, будто прикованный, парализованный страхом и своими призраками, — знаешь, артур, женщины и дети за них, они тоже прячутся в джунглях и тоже умеют стрелять. везде-везде враги, они хотят убить меня. убили уже эндрю, нила, сэма, джеймса, мела… мел, мел… он подорвался на мине. мы его по частям собирали. а эти деревни… артур, господи… там ребенок был, лет трех… господи, арти, без рук. и таких много, и я честно, клянусь тебе, я не знаю кто это сделал. это не могут быть мои… мои люди, они не спо-способны… способны — хочет ласково ответить артур, люди во все времена совершали жуткие вещи с такими же как они или немного отличающимися. англичане — не исключение. и керкленд никогда их за это не судил. тем более, что человеческая мораль не является их прерогативой. — арти, ты знаешь, что было здесь, в вашингтоне, пока я отсутствовал? — джонс неожиданно садится, — в прошлом году, в октябре… да-да, в октябре кажется. американцы протестовали против войны. их было много, я видел снимки… а я был там, в том аду, — он качает головой, — бог мой, они ничего, абсолютно ничего не понимают… — мой хороший, кто они? артур совсем не нежен в обращении с людьми или другими нациями, но альфред — иное дело, особенно сейчас, когда так уязвлен. резкость спугнет его, но не ласка. англия обхватывает мокрое от слез лицо напротив, надевает на него треснувшие очки. — не важно… америка будто снова погружается в себя, отрешенно отводя взгляд куда-то в сторону. у молодых наций есть два пути: быть слишком очеловеченными или лишенными всякой человечности существами. альфред, казалось, тяготел к первой категории, однако не все было так просто и керкленд замечал это, с самого его рождения. — посмотри на меня. несмотря ни на чьи заявления, артур умел проявлять заботу. по-своему, но умел. джонс проигнорировал, англия повторил: — посмотри на меня. удар по щеке немного приводит в чувства. артур встречает растерянный взгляд улыбкой. — все хорошо, теперь ты дома. — дома? — верно. альфред оглядывает себя. — у меня… у меня была красивая форма, не эта. в ней я отправлялся туда. и обратно, да, мне выделили еще одну, уже другую… и, когда мы приземлились, я выходил в ней из самолета. все говорили, что я герой, медали вешали, господи, я не понимаю… почему? он опять тараторил. англия собрал все свое самообладание, чтобы снова не ударить мальчишку. дэвид брюс говорил об этом. о сцене на аэродроме, которую закатил альфред после прибытия. он был сам не свой — причитал посол. — потому что ты герой, — артур целует мокрый от холодного пота лоб. — это правда? — распахнутыми, полными надежды глазами джонс смотрит на англию. откровенно говоря, керкленду плевать на вьетнам. он был там, когда был франциск, но после — нет. однако на америку ему не плевать. альфред его союзник, самый верный, самый преданный из всех (кто бы мог подумать). а еще самый сильный. артур просто не может упустить его и дать сгинуть в этой военной агонии. нельзя чтобы америка ослаб. — конечно, мой милый. англия задумался над тем, какие следует подобрать слова. мальчишка все еще не блещет умом, все еще делит мир на «черное» и «белое». примитивные воодушевляющие фразы, которые он не успеет обдумать, но которые плотно увязнут в подкорке: — твоя война праведная, альфред. никогда не смей сомневаться, — артур говорит уверенно, вглядываясь в эти доверчивые голубые глаза, — ты все делаешь правильно. он осторожно обнимает широкоплечего юнца, укладывая голову того себе на грудь. — но, арти… — чшш, — англия прикладывает ладонь ко рту джонса, — никаких «но». они оба какое-то время молчат, пока америка вдруг не подается наверх и не целует артура в сомкнутые губы. на лице англии улыбка, когда тот отстраняется и утыкается в плотную застегнутую рубашку. какое же дитя — думает керкленд, рассматривая свою порезанную руку, пока альфред на его руках мирно засыпает.

[апрель, 1970]

никсон на национальном телевидении, на всех телеэкранах страны. он говорит о воле и характере американского народа; говорит, что на кону статус америки, как великой мировой державы, что пришло время действовать войска сша войдут в камбоджу, раздираемую гражданской войной вот уже третий год. рядом, скрытый от камер, стоит альфред. он смотрит на ричарда, вещающего на многомиллионное население страны. и в его взгляде ни капли сомнения или страха. они остались в прошлом, в той кладовой. — джонс, что думаете? — закончив речь, оборачивается к нему президент. альфред в серо-зелёной форме, с фуражкой в руках и медалями на груди лучезарно улыбается никсону. — наша война праведная! мы все делаем правильно, ричард, все делаем правильно!