Осколки.

Котенок показывает зубки и шипит, но оттого не пугаешься, а, скорее, смеешься, потому что котята - это вне аргументов и всяких объяснений мило, а когда они - маленькие комочки шерсти с глазами, в которых читается вся несмышленость и невинность мира, с розовыми носиками и с небольшими пушистыми лапками - пытаются проявить характер и показывают совсем миниатюрные, только прорезавшиеся, белоснежные клычки из розоватых десенок, ещё больше умиляешься. Вроде ведь, совсем ещё ребёнок этот зверь, а уже пытается быть взрослым, сильным, отстоять себя пытается, да так уверенно в себе, так искренне. И не смешно уже потом становится, потому что, на деле - если стать уж совсем душным - даже котята себя действительно проявляют - пусть сами и не знают, до чего мило в этот момент выглядят - не боятся того совсем, а ты, уже, вроде как, взрослый, только искусно создаёшь образ сильного и зрелого, пряча попутно какое-то запуганное существо за всей своей бровадой едких слов, за своим оскалом в виде остроумных парирований чужих фраз. Что, смешно теперь? Вот и Нечаевой совсем нет, несмешно. До неё когда доходит полноценно, всецело, когда на неё вся правда рушится - несмешно настолько, что не спасает даже массивный пиджак на три больше размера, который ей пришлось даже в ателье нести, чтобы рукава подшили и она в нем Пьеро несчастным не казалась. Доходит до неё и она срывается. Полоумно шепчет, что виновата во всем Архипова, хватает пару бутылок коньяка в магазине, еле до дома терпит, а там уже - пьёт с горла. Даже с этой Агнией Барто она пила, как культурный человек - из стаканов и в компании своих баб, а тут - совсем не Барто, не памятник, который можно снести парой звонков нужным людям. Здесь - её чёртова жизнь, построенная на сплошной лжи, на отчаянной попытке быть сильнее, чем она есть; на вранье безбожном себе самой в том, что любить - не ее призвание, не для неё. И не снести парой телефонных разговоров, не спасти съеденным бургером простое и справедливое следствие этой лжи - глухое одиночество. Тотальное, безвыходное, оно пустотой давит на виски, что кажется, голова сейчас попросту на две части расколется. Она-то думала, что блядский фенибут давит - на плаву ее держит, а сам в голову долбит молоточком маленьким: тук-тук, тук-тук. А это, оказывается, пустота долбила. - Сука. - Нечаева плюет слово и топит окурок в консервной банке. В квартире у неё стоит сумрак, летает дымка от сигарет, потому что джул приказал долго жить, витает аромат пролитого коньяка - хороший был, жаль только мало выпить удалось. В любом случае, вторая бутыль еще есть. По носу бьет запаха спирта. Потом кулак целится и вовсе в переносицу, но уже осознанием, таким простым и четким, незаблемым и ясным, как свет: конец. Ну не может она так страдать по какому-то человеку. И Нечаевой думается, что это все - страшный сон, плод её бурной фантазии или, на худой конец, обострение какого-нибудь из списка её расстройств. Так даже легче было бы - можно купировать таблеточками и снова все будет хорошо, снова все будет в порядке, можно будет накинуть огромный пиджак, на не менее огроменное пальто и топать на работку, отвесить там пару ласковых Илюше, вписать Тихомирову за идиотизм-идеализм его непроглядный, Сонечку зайчонком назвать, и все хорошо, все на своих местах, крыша Ксюшина в их везучем списке так же - на месте. Но иногда начинает ей смутно казаться, что вот прям сейчас, в эту минутку, пустота эта, наконец, заполонила собой все пространство. Дошла до цели, квартиру её нашла. В щелочку замочную просочилась. Случайно вляпалась в лужу коньяка и поранила босые ступни об осколки, обронила пару матов вскользь и пошла дальше. Нашла Ксюшу, потерянную, маленькую, измотанную, обняла её за плечи и начала вжимать в себя, а себя - в неё. И ей плакать от этого хочется, вырываться, отбиваться от её рук до омерзения горячих, звать Архипову на помощь, а сил уже - нет. Все силы отправлены в Министерство, в Тихомирова, в Агнию Барто и, блять, в Архипову эту чёртову. Больше всего, конечно, в последнюю. И теперь у неё их - нет. Совсем. Была Ксюша, сильная, смелая, дерзкая, а теперь - плачет от бессилия и непонимания. Была - и нет Ксюши. Сдохла та Ксюша, теперь есть то самое существо, маленькое, беззащитное, несчастное, оставленное, которое она так отчаянно скрыть за бронёй своей колкой пыталась. Видимо, таблеточками купировать не выйдет-таки... После достаточного количества выпитого в голову бьёт хорошо, мозг совсем перестаёт думать здраво и заставляет глупые руки податливые взять мобильник. Часть сознания все ещё упирается, отмахивается, а часть заботливо напоминает, говорит, что вначале телефон нужно отряхнуть от пепла, но это - мелочи, это то, с чем она справится. Поправимо. Голос разума остаётся позади. Руки-иуды вбивают знакомый номер. Не забыла ведь, хоть и пыталась. Удалила и думала себе: как хорошо, можно жить начать сначала, без всякого там мусора, без всякой любви идиотской, год этот прекрасный, замечательный, самый лучший в жизни её, забудется, как страшный сон и можно потом не бояться, что ей больно потом сделают - не справятся с её армией, с полчищем тараканов в башке её, и избавятся. Правда, мусором она сейчас сама оказывается, вынесли её и забыли, а ей жить как-то надо, ходить, дышать. Да черт бы с ним, хотя бы просто существовать адекватно, чтобы не болело, блять, внутри и не отравляло все существо Ксюшино этой болью кромешной. "Машунь, приезжай, пожалуйста." Телефон приказывает долго жить, кинутый в стену. Просто потому что дура, просто потому что от надежды внезапной скул немеют - сначала человеку сердечко вырезать, а потом приехать просить. Грандиозная дура. Теперь остаётся ждать невесть чего и надеяться в очередном припадке хотя бы телевизор - единственную связь с адекватным миром - не разбить. Включает себе звуки костра на 10 часов. И думает, что она сейчас сама, как костер: одна искорка - и все вокруг в пламени будет. Впрочем, возможно, так даже лучше. Гореть самой оказывается не так легко, как она представляла, когда из жизни Архипову выкидывала, от себя отрывая вместе с сердцем своим. Думала, что легче будет так. В итоге: больно до жути, до ребер ломающихся стало и горько - от осознания, что все проебала. И горечь эта саднит глотку сильнее и ярче, чем сердце разбитое бы билось в груди, если бы бросила её Маша. Архипова видит сообщение не сразу - дел, знаете ли, у Генерал-Лейтенанта, замминистра МВД, не то, чтобы мало. Когда, наконец, замечает, уже выходя с работы, то смотрит долго, вглядывается в каждую буковку, щурится над контактом нестертым - "Ксюша", глазами беспокойными скользит медленно и кропотливо, проверяя слово "пожалуйста" в этом сообщении имеющееся и действующее, как гребанный красный флаг на быка. Разглядывает тёплое "Машунь". И на неё, на Машу, все это - как сигнал SOS от той, что погано избавилась от ее из ещё два месяца назад. Сердце, конечно, болело. Даже в бар порывалась разок, да только не доезжала - если кто с фотографирует и выложит её, пьяную в стельку и в слезах-соплях, то проблем не оберешься потом. В итоге напивалась дома одна. Музыку грустную слушала, пару тарелок разбила драмы ради, в подушку скулила, фотографии даже рвала - все в лучших традициях разбитого сердца, все-таки год вместе жили, быт делили, даже сердце - и то разделено оказалось. А до этого Нечаева её еще и по свиданиям около полугода водила. Скулить приходится громко, подушку кусать - крепче. В общем, больно, не может она вмиг позабыть все. Потом, когда чуть отболелось, хотелось обратить внимание свое на кого-то - девчонок-то, в неё влюблённых по уши, немало - потом встречаться начать, чтобы и подарки хорошие дарить, и Солнышком по утрам называть, и по голове гладить, и до работы заботливо подвозить. Идиллия. Чтобы, в общем, доказать этой Нечаевой и себе в том числе, что она - не единственная, блять, в этом мире, что вот - полно ещё красавиц, не извелись. Да тоже не вышло как-то. Ухаживала сначала за девочкой, на кофе звала, даже в театр сходили, а та расстаяла тут же, плыла нещадно, когда бархатным голосом звала её Архипова "Девочкой". А потом и вовсе к себе пригласила. Вино вкусное пили и Мария как пригляделась к ней, наконец, а та совсем девчонка-то: юбочку коротенькую вниз тянет, ручки трясутся, глазища огромные, голубые,  бегают в ожидании. И так тошно от себя стало. "Что ты творишь, Архипова?" в голове набатом стучало от действий своих. Ещё и жалко девочку стало, не гоже ведь на чувствах других играться - в общем, совесть взыграла, чтоб ей пусто было, обломщице. Попросила Архипова её больше на такие уловки от взрослых теть не вестись, даже извинилась смазанно, вызвала ей такси до ближайшего отеля, номер сняла на пару дней - так, на всякий случай - и забыла как один из своих самых страшных кошмаров. И сейчас, только что зажившее, только что пришедшее в себя сердце вновь загорается этой болью, глупостью этой, как агонией: спасать, проверять: что там с ней, с ксюшей-то этой? Звонить пытается, да слышит роботизированный голос, равнодушный, сухой, с капелькой злорадства между строк: абонент недоступен. наверное с ней что-то случилось. наверное, приступ очередной.. И хихикает под конец этот голосок так гаденько, противно. - Блять. - Такое жгучее, обжигающее гортань дыханием, на выдохе. И ведь черт её знает, что там с ней произошло и почему её звонки даже не сбрасываются, а попросту вникуда уходят. А уж, что её побудило не то, чтобы просто написать, так ещё и вежливо - тут даже черту неизвестно. И страшно вдруг становится за эту бестию невыносимую - раньше слова добрые по редким случаям преподносились, по наплывам вселенской любви, а тут вдруг - не общались два месяца, черт её дери, и она вдруг любезностями сыпется, приехать просит, а на звонки не отвечает. Тело, уставшее бездейстовать, само, наперекор Машиному шоку и раздумьям, двигаться начинает: встать, такси вызвать и адрес указать не свой, а нечаевский, схватить пальто, курить в ожидании машины, нервно теребить рукава уже в дороге и просить таксиста быть быстрее, поспешно дверь в её квартиру открывать ключами, которые Нечаева-идиотка забрать забыла - и все, как в тумане, как будто не она это все делает. В квартире темно, если не брать в расчёт какой-то едва заметный отблеск света из зала. Куревом пахнет ужасно, пары алкоголя витают в воздухе - в общем запах такой, будто здесь не Нечаева, замминистра и, вроде как, уважаемый человек, живет, а скопище маргиналов обитает, которое только и делает, что пьет и курит, а потом наоборот - курит и пьет. Мария осторожно пробирается по коридору, каблуком наступает в какую-то лужу, чертыхаясь находу, добирается до не менее закуренного зала, где уже и осколки повсюду раскиданы, и новая лужа чего-то янтарного на полу, и телефон валяется убитый вдребезги. Картина маслом: пиздец. Зато становится ясно, почему на звонки не отвечала. Замечая сгорбленную, похудевшую, небольшую совсем, фигурку, понимает: Ксюша. Сидит на полу, покачивается в такт, только ей одной известный - как из сцен про заложников псих.больниц. На телевизоре играет "костер", и мерно потрескивают ненастоящие поленьица, среди них танцует искусственное пламя - красота. И, если бы не вся ситуация, то так бы и смотрела Архипова на всю эту феерию вместе с Ксюшей, которая даже внимания на неё не обращает, продолжая пялиться в экран и показывать себя в лучших традициях невменяемых. Посмотришь - кажется, что без сознания, да только вот глаза открыты, ресницы чёрные хлопают, подрагивают легонько губы, руки ковёр нервно общипывают. Но ни здравствуйте, ни "чего хотела, Архипова?", ничего. Ни единой реакции. Это и пугает. - Привет. - Только и выдавливает из себя Мария, которую постепенно тоже в транс заносит с этой сцены безжизненности и отсутствия хоть какого-то смысла в ней. Нечаева дёргается и смотрит на неё неверяще. Взгляд бегает безумно по до жути знакомому образу, под глазами синяки осели, губы обветренные, покусанные, облизывает нервно - эталон женской красоты, не иначе. Но Ксюше уже ничего не думается, пустота зловещая ощущается в каждом сантиметре её тела и только тихо, несмело пищит в голове больной голос полумертвого тараканчика: пришлапришлапришла. И ликует осторожненько. - Привет. - Хрипло отвечает, пожимая плечами, и рукой машет рядом, мол, присаживайтесь, гости дорогие. - Ты пришла. Мария кивает зачем-то, послушно садится рядом, молчит какое-то время, а потом спрашивает тихо-тихо, голосом нежным, как никогда: - Что случилось, Ксюш? Нечаева вскользь думает, что именно так и общаются с психически-больными людьми добрые дяди в белых халатах. - Одиночество моё - вот, что случилось. - Голос осиплый, тихий, низкий, пьяный. - Ты случилась ещё. Кризис среднего возраста случился. Продолжать? - Получается гораздо более нервно и раздражённо, чем предполагалось изначально, и она чуть ежится от своих слов и интонаций. - Экзистенцинцильный кризис, я все проебала. - Усмехается. - И даже тебя проебала. - Хочется дополнить, что все остальное, кроме Архиповой этой, вполне решаемо, только без неё на все становится как-то побоку - замкнутый круг. Правда, говорить не решается. - Ну ты зачем-то меня попросила ведь приехать. Что ты, как ты выражаешься, проебала-то, Ксень? - Архиповой слух режет это простое, нежное "ксень", отдает в виски воспоминаниями и душа начинает снова слегка кровоточить. И если ей - только режет немного, то Нечаеву это обращение полосует от и до кривыми ножами. - Ты можешь не продолжать, если не хочешь. - Я ничего не хочу. - Шепотом, обречённо, как факт неминуемой гибели. - Совсем? Это только мёртвым ничего не надо. - Тебя хочу. - Говорит быстро, скороговоркой, будто боится и отмахивается сразу. - А в целом - ничего. Да и, может, я и есть уже мёртвая. - И улыбается глуповато самой себе, думая, что так, возможно, было бы и лучше. - А ты мне послана, как последний, самый лучший и красивый фантом в мою чёрную жизнь. - Усмехается горько. - Чтобы не так грустно было помирать. Последнее желание. От неё разит алкоголем, и Маше, в общем-то, появилось надоедать начинает эта картина. - Слушай, Ксюш, у меня не так много времени в арсенале, чтобы просто так являться по первому твоему зову. Ксюша молчит, только сопит громко. Сидят снова в тишине, только треск поленьев, заведенный, как на пластинке, молчание собой заполняет. - Почему я вообще приехала? - Спрашивает, скорее, у себя и легко находит ответ, который в горле все это время комом стоял. И стоит. - А хороший вопрос, Архипова. - Снова смешок. Пытается встать, но ноги, собака, тяжёлые, неверные, слишком не свои. Падает на тот же ковёр, кряхтит и утыкается по самой ужасной, самой нелепой случайности в плечо Марии. Ждет, когда плечом поведут и попросят ее без лишних касаний. Но никто плечом не ведёт, никто ни о чем не просит и Ксюша голову свою не убирает - приятно. - Маш, ты мне скажи вот одну вещь: если я такая плохая, как все думают, то почему ты, самое светлое, что в этом глупом, грязном мире осталось, приехала сейчас, слушаешь меня? Волнуешься? - Действительно спрашивает: она за нее волнуется? Да? - Почему, а, Машунь? Может, и ненастолько плохая я все-таки? А? Может, есть ещё шанс, Маш? - Ксюша тычится ей в плечо крепче, рукой хватается несмело за рукак, но не решается продолжить, не решается озвучить, на что именно шанс, только смотрит куда-то в стену глазами пьяными, внимательно, ожидающе. - Ты уже бредишь, тебя спать уложить нужно. - Снова, как для себя самой получается, как простая констатация факта. Из Ксюши сейчас ничего адекватного не выудить - вот, уже пьяные росказни пошли, едва ли не признания в любви, ещё немного и плакать начнёт. Архипова это понимает. И пока всей этой чудесной цепочки не случилось - надо бы действительно спать укладывать. - Давай, я помогу. - Мария встаёт сама и осторожно, под руки пытается Нечаеву за собой поднять. А та не помогает, но и не мешает при этом, только сидит мёртвым грузом, смотрит пустыми глазами, которые в тьме этой кажутся совсем темными. - Ксюш, вставай, я тебе говорю. Мне тебя до кровати так тащить прикажешь? - Тон получается сделать чуть мягче, но менее приказывающим он оттого не становится. - А ты сможешь? - Усмехается, но отчего-то получается несмешно - горько совсем. - Нечаева, охринела? Вставай, я сказала, и в спальню пошли. - Вот так сразу - и в спальню... Но на этот раз Ксюша все-таки слушается, при помощи Марии встаёт и с трудом ноги непослушные волочит за ней. Сознание как-то быстро замутняется от резко принятого вертикального положения, голова становится с каждым шагом тяжелее, в глазах мутнеть и темнеть продолжает стабильно, затуманивается все и вся вокруг в геометрической прогрессии. По итогу, не отдавая себе отчёт уже ни в чем, она пьяно что-то ворчит, когда Архипова старается с неё пиджак стащить, пытается отбиваться и сопротивляется, когда брюки снимают и уложить пробуют. - Да успокоишься ты сегодня, нет? Питалась чем-то вообще? Худая, как спичка, мать твою, ну не дергайся ты! - Изредка, откуда-то из реальности, до сознания долеют недобрые реплики ужасно знакомого голоса. - Закусывала бы хоть.. Когда, наконец, удаётся её уложить, раздетую, укрыть одеялом по подбородок, до Нечаевой все-таки доходит, кто рядом. Осматривается, щурится. Временный апогей пьянства отступает, сердце сжимается, а мозг поплывший судорожный кидает ей воспоминания едва ли не за весь за этот вечер: и то, как напилась, о то, как написала, и что, примерно, говорила и делала. Становится так стыдно, как никогда, наверное, и не было ей ещё. Ей впринципе стыдно особо не было, а тут - пожалуйста, распишитесь, госпожа Нечаева, к вам совесть с телеграммой. А Машин силуэт перед глазами маячит, вроде как, вещи её аккуратно раскладывая - но точно увидеть все-таки не даёт то забытье спасательное, в которое Нечаеву алкоголь вновь утягивает со всей своей настойчивостью. И до безумия не хочется, чтобы фантом этот в дымке трезвости рассеивался, не хочется совсем забываться, теряться снова, а потом впадать в привычную колею жизни - работа, наорать на Илюшу, на Тихомирова, работа, дом, и под конец, когда силы держать лицо ее покинут - приходить снова с жалящей все внутренности болью и с бутылками в пакетике домой, сетуя на всю несправедливость мира, свое бытие и на Архипову заодно - просто за компанию. Хочется так отчаянно, так искренне лицезреть эту макушку платиновую до самого конца своей жизни. Хочется и в горе, и в радости, и в богатстве, и в бедности, пока смерть не разлучит их. Хотя с Нечаевой, наверное, все-таки больше в горе и бедности, а смертью она сама для них станет - в общем, образ уже схож, осталось только косу в руки и выражение лица по-зловеще скривить. Хотя, все-таки хватит косы. Но впервые не хочется ни смертью кому-то приходиться, ни обрекать даже в перспективе на печали какие-либо. Стараться неожиданно для самой себя хочется: выполнять указания психотерапевта, следить за режимом сна и отдыха, пищи, разговаривать, отношения строить, как люди нормальные. С Машей быть хочется рядом каждой клеточкой тела, каждым атомом души своей пресловутой, и дать ей хочется только радость и богатство. И даром, что отношения разрывала. Даром, что номер удаляла и фотографии все разом. С памяти телефона вытравить Архипову удалось - это легко, а вот из своей - увы и ах, на том ее полномочия иссякли. И становится совсем уж от себя тошно - поступила, как мразь, в своем обыкновении, давно уже привычном, отточеном и отлаженном в таких ситуациях. И радостно себе думала, что прокатит, недельку поболит и забудет, заживёт без этой любви чёртовой счастливо и спокойно. А с Машей - вот как-то не прокатило, забыть не удалось, легче не стало, только хуже все стало: и спокойствие её испарилось куда-то, и срывы чаще наведываться стали, и болеть рьяно что-то внутри начало стабильно, и бессмысленностью все ее существование покрылось: серо, тускло, будто краски, и без того блеклые, совсем цвет потеряли. Но Маша ведь здесь. Сначала приехала, сорвалась, бредни её покорно выслушивала, потом спать укладывала, вещи теперь раскладывает - и, может быть, есть ещё хоть какая возможность все исправить, изменить, залатать? Почему-то ведь она приехала к ней? И от мысли этой сердце совсем с ума сходит, кульбит совершает и стучит, норовясь рёбрышки хрупкие разбить. А те, вроде как, и не против - пока ещё, конечно, держатся, приличия одного ради, а так - недолго им совсем осталось. Она знает. "Ну куда исправлять-то, нечаева?" - Ехидно мозг спрашивает, констатируя заранее, - "ты как тварь последняя поступила, а теперь извиняться удумала? не поздно одумалась-то?" Но дальше Нечаевой слушать свои же стенания не хочется, хочется к Архиповой. Вот так просто и без объяснений, самое естественное желание на сейчас. А желание пьяного - закон. - Архипова, - зовёт её тихо. Ге отзываются, - Маш. Машунь... - Ну чего тебе? - Тихий вздох. Мария подходит, руку кладет ей на плечо, большим пальцем автоматически массировать начиная. - Что такое, Ксень? - Маш, ты не уходи только, а? - Получается из ряда вон плохо - мало того, что смазанно, так ещё и жалко, ужасно печально. К тому же, глаза, пусть и пьяные, но смотрят совсем с какой-то полубезумной надеждой. Существо это несчастное, которое вместе той Ксюши теперь, едва не плачет. Будто одно слово "нет" действительно человека спосрбно спокойно погубить. А Архипова думает, что ещё чуть-чуть - и она вообще ничего не сможет - ни уйти, ни жить дальше. Потому что с Нечаевой, если начал, то до конца бороться, а жизнь строить на минном поле, каждый день ожидая - рванет или нет. Или не строить вовсе. И если уж выбирать между этими двумя, то, вероятно, первое - хоть как-нибудь, но жить. Больно будет, страшно будет, зато счастливо настолько, насколько это возможно вообще в их случае. А она не знает, насколько. Вообще ничего не знает, кажется. Больше трети века прожила, а в голове сейчас только трель из слов Ксюшиных, таких искренних, таких отчаянно надеющихся, просящих. Умоляющих. Ксюша смотрит на неё своими глазищами чёрными, а в них плещется вся наивность мира - точно девочка маленькая, которая умоляет маму её в сад детский не отдавать. Только вот Нечаева - уже не маленькая и в садик её никто не отправляет. Да и Архипова ей не мать - слава Богу, конечно. И Маша думает, что вот сейчас она действительно - даром, что и так Генерал-Лейтенант и возможностей выше крыши - имеет власть над человеком, решать может - умирать ему или жить. Каратель, блять. И не нравится ей совсем сравнения эти, что в голову, одурманенную глазами Нечаевскими, приходят - пусть и знает, что это, один черт, так. Что даже если все эпитеты и метафоры красочные отбросить и уйти все же, то Ксюша  себя совсем потеряет и погибнет - пусть и не в прямом смысле слова, но так даже больнее. Жалости к ней нет, есть только чувства, которые в груди уже не помещаются, и чувства эти чёртовы, любовь эта беспощадная - предатели. Вместо Ксюшиного виска выбирают её, Машин, дуло ей туда приставляют. "Решай" - говорят. Себя тем более не жалко. Почему-то. Сама виновата, вляпалась. Но решать-то что? Как будто, ей есть, что решать. Нечего уже давно, как приехала к ней, нервы все истрепала, сорвалась - так и решила все, оказывается. И так все ясно, как белый свет становится - останется. Даже если все слогаемые переставить и уже за такое решение - остаться - ей голову пулей дробить. Останется. А там - будь, что будет. Маша в глазах этих, как две дыры чёрные, тонет стремительно, к ней ближе быть хочется всем своим существом. Недолго думая, сдаётся окончательно и бесповоротно, без права на апелляцию. Белый флаг, руки подняты. Расстреляют потом, как подойдёт ближе - да уже все равно будет, мёртвому ведь ничего не нужно. Она лишь ненадолго отлучается на кухню, взять таблеток и налить воды на грядущее - для Нечаевой, скорее всего, очень тяжёлое - утро, и практически сразу же возвращается, ложится рядом поверх одеяла и целует как-то совсем по инерции, по первому зову легко в висок, руками начинает волосы её перебирать, по прядочке, трясущимися пальцами. - Спи уже, Ксюш. - А ты потом не уйдёшь? - Головой льнет к Архиповским рукам тёплым, родным. Скучала. И голос снова жалостливый, слабый, просится, на скулеж жалкий срывается. - Ксень, - Она одеяло на ней поправляет, натягивая повыше, вздыхает тяжело, рассматривая расслабленные черты лица Ксюши, и целует снова в волоски мокрые, коротенькие на виске, бережно так, осторожно, одними лишь губами касаясь. - Завтра поговорим. Спи. - Не уйдёшь? - Упрямо, сквозь зубы повторяет и все смотрит своими глазами сонным, смотрит и душу всю ломает. Хотя, глаза-то и не причём, это душа им сама поддаётся, тает под их прицелом. - Не уйду. - Обвивает одной рукой за плечи. Чтобы спокойнее Ксене было. - Спи. *** Утро начинается с кофе. Только вот, это про идеальное утро так говорят - проснуться, чашечку ароматного заварить и посидеть в тишине и покое минут 10, наслаждаясь. А утро человека, который бухал, как черт, начинается с головной боли, жуткого сушняка и пульса давно за 120. Любишь пить - люби и тахикардию унимать. Нечаева встаёт на локтях, в голову мгновенно ударяет, что в прямом смысле, что в образном. И если боль от перепития всегда можно купировать таблеткой и дополнительным часом сна, то трель от вчерашнего и, как оказалось, незабытого - уже ничем. Зато на тумбочке находит заботливо оставленный бокал воды и блистер с обезболивающим. Что ж, причина второй боли позаботились о том, чтобы миновать первую. В духе Маши все это - заботиться, ухаживать бережно, спасать. И почему-то именно Нечаевой так безумно повезло с такой нежной Архиповой. Она думает об этом даже без шутки, без привычного ей сарказма, с одной только благодарностью, с каким-то трепетом и теплом, поселяющимся в недрах, в глубинах души. Правда, вторая половина кровати пуста, лишь на подушке до сих пор аромат Машин остался. Или это у неё на подкорках - не знает уже. - И все-таки ушла. - Шепчет Ксюша, проводя по простыни рукой. Получается как-то совсем надломленно и страдальчески. А так ведь и хватку недолго потерять. Ксюша уходу Машиному удивляется несильно, а точнее, совсем не удивляется - у Архиповой на то есть полное право - особенно после того, как она с ней поступила; особенно, после вчерашних бредней. Не удивляется, конечно, но кошки внутри так и норовят не то, чтобы просто скребстись - исполосовать все ее нутро вдоль и поперёк когтями своими длинными. И ведь, не поспоришь даже, поделом ей, пусть полосуют. Там список своих косяков, она, вероятно, могла бы и продолжить, вспоминая все свои грехи с самого начала, но звук ключей в замочной скважине эти планы отменяет. Прислушивается, не верит. Где-то в прихожей шуршат пакетами, чертыхаются за кассиров наглых и тихонько идут на кухню. Слышится и как открывается холодильник, и как рагружаются пакеты, и даже ворчание за Ксюшин режим питания. Звуки включающейся плиты, шкворчания масла на сковороде и, ну наконец, спустя добрые минут 15 сидения с туповатым выражением лица в неверии и ожидании одновременно, скрипят половицами по дороге к спальне. Ксюша заинтересованно голову вытягивает и автоматически ногтями к зубам тянется - от волнения. - Не спишь уже. - Констатирует заглянувшая головешка Марии. Говорит с укором, иронием, не без злобы, - Доброе утро всем алкоголикам. Архипова заходит в комнату уже полностью, не только одной головой. Садится рядом. Осматривает. - Выглядишь неплохо для человека, который вчера решил в стельку напиться и разнести всю квартиру. - Доброе утро. - Наконец, говорит что-то. В голове - тысяча слов, о которых Маше кричать хочется, хочется зацепиться за неё и рассказывать, объясняться, лишь бы не уходила. Но, наверное, умение говорить покинуло вместе с умением думать. Интересно, а кто был из них первым? В общем, из арсенала всех слов выходит только это. - Ксюш, ты можешь мне пока ничего не объяснять, кроме пары вещей: какого черта из еды у тебя в холодильнике только засохшие корочки от пиццы и половина заплесневелого помидора? по какой причине разбит твой мобильник? - Архипова смотрит строго, даёт приказ как будто своим подчинённым. А Ксюша и не прочь. Если приказ от Маши, то готова. Видимо, вчера она все-таки перерезала вены осколком бутылки или перегрызла зубами и померла в окружении хладных стен. Сейчас душа её не на потонувший остров - в Рай каким-то образом очутилась, угодила, где Маша, как самое счастливое проведение, интересуется только такими незначительными вещами. Она жалеет её, не устраивает ей допрос с пристрастием - интересно, а почему они не практиковали ролевые игры во время отношений? - и не давит на и без того больную голову простыми фактами, что, мол, Ксюша - сволочь и тварь последняя, что так не поступают, что гнить ей в одиночестве и помирать в припадке безумия. Она просто спрашивает за холодильник и телефон - мелочи жизни! Не женщина, а мечта! Жаль, только при жизни она того не поняла. - Нет, не умерла. Рано тебе. Но за мечту спасибо. - Ухмыляется Маша, прерывая монолог из веселых раздумий. Ксюша рдеет и хватается за по швам треснутую голову, брови лезут на лоб от осознания. Мария тут же её осматривает внимательно, за действиями следит, руками горячими ее лицо к себе тянет, поцелуем в лоб измеряя возможную температуру. - Нормально тебе? Порядок? - Взволнованно. Ответом служит кивок. Цокает, чуть успокаиваясь, и машет рукой на неё. - Пить надо меньше, Нечаева. Может, тогда думать вслух перестанешь. - Сурово, холодно, но в жестах её - забота сплошная, так и сквозят они любовью необузданной. Это успокаивает. Это надежду даёт. - Я жду ответов. - Я дома не ела. - "Я вообще особо не ела" - вот это и есть полноценная правда, но Нечаева не дура полная уж совсем, понимает же четко, что, скажи только, как было на самом деле, и ей придёт однозначный конец. Хотя, умирать от рук любимого человека - не самый плохой вариант, не так ли? - Мобильник... на себя разозлилась. За все. И за то, что сука, и за то, что тебя за собой... утягиваю. - Ясно. - Просто пожимает плечами Архипова и всю правду все же улавливает, проницательность ей по долгу службы необходима. - Тогда жду тебя на кухне - придётся привыкать есть дома. И вообще питаться нормально привыкать. Завтрак в постель не принесу - не больная. - Недобро смотрит и кидает напоследок. - Если, конечно, не считать идиотизм за болезнь. И встаёт, как можно быстрее стараясь ретироваться. Уже на выходе из комнаты, Машу несмело Ксюша окликает: - Маш. - Нечаева смотрит в упор, стараясь взгляд свой не отводить. Хрипло выдаёт. - Давай попробуем ещё раз? - Отвела. Проиграла? - Ксень... - Я больше не хочу без тебя. - Она рывком поднимается, все ещё тяжёлые ноги еле волочатся следом, но старается быть быстрее. Цель достигнута. Встаёт рядом, хватаясь за предплечья её, как за последний шанс на спасение. И если одернет руки её сейчас - осуждать не будет, все-таки спасение утопающих - дело рук самих утопающих. Но отчего-то во внезапно смелой Ксюше плещется надежда, такая сильная, отчаянием от и до переполненная. Тычится носом в плечо, вдыхает любимый, совсем не забытый, не выжженных ничем, аромат, старается запомнить. - Не хочу. - Хотела когда-то? - Голос внезапно кидает в дрожь, а тело наливается свинцом от прикосновений родных рук, от понимания, что, видимо, да, хотела без неё. И горько становится, резко так пробивая под самые ребра острой болью. - Хотела. - Все по-честному. Без лжи теперь. - Сейчас - нет. - И что изменилось-то, Ксень? - Маш, да, все изменилось. Я, в первую очередь. - Сбивчиво, торопливо. - Поняла, что врать себе - это пиздец. Попробовала без тебя и поняла - это вообще пиздец. Я думала, мне будет больно, если ты меня бросишь, если вдруг... если что. А больнее - без тебя оказалось. - Ксюша разговаривать так честно и откровенно не умеет, пытается выдавить из себя слова, чувства свои в устную речь вложить и получается, как получается. - Ты понимаешь, я не знаток говорить красиво... Но я просто не хочу уже без тебя. Хуево мне очень без тебя. Больно. - Больно. - Соглашается. Потому что слова эти - на двоих истина. У них давно уже на двоих делится все - и сердце, и боль, и радость. Осталось только оговорить все это, и, наверное, порядок будет. Относительный. - И что делать предлагаешь? - Вдвоем. Останься. Не хочу больше так. Без тебя. - И смотрит с надеждой своими глазами чёрными, любимыми совсем. Ведьма, как ее кличил Викентьев, действительно ведьма. Но ей, Маше, она душу взглядом не вытянет, разве что, сердце заберёт себе, да вот только - Маша уже сама отдала, добровольно. Бьётся все ещё. - Ксень. - Сдаётся окончательно. Кто теперь проиграл? Никто. Все по-честному. Назад пути нет совсем, нет возможности к отступлению, и желания такого нет. Потому что Ксюша - это уже что-то родное, свое, любимое всем телом и каждым атомом души. Льнет к Нечаевским волосам носом, обнимает её сама, руками цепкими за спину поддерживая. - К психотерапевту пойдём и жизнь менять в верную сторону. Поняла меня? - Ксюша кивает в ответ судорожно. - Можем вместе ходить. - Останешься? - Упрямость не пропьешь. А в ответ - только поцелуй невесомый, по привычке уже совсем - в висок, и тихо-тихо, шепотом надломленным: - Останусь. И хватка сильных, натренированных, рук крепчает на спине, продолжает шептать сбивчиво одно только слово: останусь. Останусьостанусьостанусь. Она останется. Не сможет уже иначе. А Ксюша только и может теперь, что позорно расплакаться на ее плече, прям как в школе - эмоции, мать их. Плакала когда в последний раз-то? Ну чтобы так, честно, от боли плакать? Ответить себе не может, и плечи чуть дрожат, слезы вообще сами по себе, своей жизнью живут, что хотят, то и делают: из глаз вырываются, сразу потоком огибают скулы, падают на рубашку Маши. Но плакать сейчас не кажется чем-то постыдным, неправильным. Руки чужие - свои давно, родные совсем - обнимают её бережно, к себе прижимают ласково, крепко, не дают упасть. И Ксюша знает - не дадут. Да и она теперь не отпустит, будет держаться. Нечаева думает про себя, что ради неё - и к психотерапевту, и даже спать ложиться в 9 после молочка с медком на ночь. Потому что не хочет больше без неё. Потому что отчаянно рядом быть хочется, в счастье, стараться хочется. Ради того, чтобы у них на этот раз все вышло.