Эррор уничтожает Оутертейл

Однажды в одной не известной пока вселенной где-то на отшибе раскрылся портал. Вывалившийся из него скелет истерично смеялся и горько плакал, стирая пыль призраков с дрожащих рук о куртку. Чудом не сваливающиеся круглые очки были прорезаны трещинами, крошечные кусочки стёкол, иногда утопающих в густой жидкости, стекающей с его щёк, трескались и крошились, изредка попадая в расширенные, дезориентированные красные глазницы. Скелет не обращал на это внимания. Пытаясь обрести призрак прошлого себя, он буквально наткнулся на призраков. Неправильных. Странных. Ошибочных. Как же остро он осознавал теперь свою ущербность. Но хуже были они. Притворяющиеся, неправильные. Если в оригинале именно Эррор был бы ошибкой, то в том мире он был спасителем! Они не могли осознавать, что их существование — ошибка! Зло! Кем же был он в таком случае? Он также пытался притвориться. Забыть. Использовать. Что он сказал бы, будь на месте призраков оригиналы? Правильные. Стабильные. Истинные. Родные. Он не смог бы до них добраться, посмотреть, поговорить, потрогать. Потому что был ошибкой. Грязной, отвратительной, опасной для крастоты оригинала ошибкой. Но он мог быть полезным! Мог уничтожать другие ошибки, чтобы они не смогли даже попытаться нарушить истинность оригинала! Так первая вселенная прогнулась и рассыпалась под его пальцами, как карниз неудачно построенной комнаты. Призраки никак не помешали ему — не могли. Пустота поглотила мир, и Эррор открыл новый портал. Он провалился в другой мир, сразу почувствовав изменения в атмосфере. Мир был совершенно не таким, как прошлый. Он посмотрел на небо. Бескрайнее, безличное, пустое, равнодушное. Очень, очень большое. Со всполохами звёзд. Это очередная грязная ау, ее надо уничтожить! Но... Вид звезд приковал его. Галактика переливалась, перемешивалась. Она медленно перестраивалась деталями, жила, как могло жить неживое. Пустота разверзлась внизу, не спрашивая и не предлагая, просто существуя. Холодный космический ветер гулял мурашками по костям. Цветы светились флуоресцентным светом и размеренно покачивались, как волны. Неожиданно и внезапно, как предзнаменование, начался звездопад. Звезды падали, падали, бросались вниз в последнем мгновенном, ослепительном танце, простом и прекрасном, соря горячими искрами и стремительно наполняя холодное небо жаркими всполохами искренности хвостов. Он смотрел и смотрел, и не мог отвести взгляд. Мощность величия пространства звала его, опасность заставляла дрожать что-то внутри. Он провел там свыше пяти часов, почти не сдвигаясь с места. Так в глючном сердечке зародилось что-то помимо пустоты, боли и злобы. ____ Он начал иногда приходить туда, когда звон обязанностей превышал здравые мысли, и ему нужно было расслабиться. Всё-таки и разрушитель вселенных мог иметь слабость, так ведь? Время шло, а слабость оставалась такой же прекрасной. С каждым разом она раскрывалась с новых сторон и граней. Какой же эта вселенная была большой! Какой проработанной — фаланги ощущали каждый сдвиг, каждую песчинку. Монстрам в этом мире можно было и не дышать, а также регулярно ломать все законы придуманной людьми физики, ему, как только он переступал порог портала, — тоже. Люди от них отличались, потому и людей здесь не было, а геноцид протекал в более сложной форме — да и то, происходил всего несколько раз, перед тем, как вселенная сжималась, схлопывалась, полностью перезагружаясь. А ещё там были цветы. Эхо-цветы, глубокие, темные, пронизанные малейшими частичками света, осколками звездной пыли. Нигде больше таких не было. Он любил, любил эту АУ до невозможного, любил лично — в свое время она показала, что ему есть ради чего жить и ради чего расчищать пространство. Она показала, что ненавидимое им может быть прекрасно — и что, возможно, можно быть не машиной, а монстром. Обычным, незначительным, чувствующим эмоции монстром. Ему нравилось ощущать себя маленьким — единицей, мини-двигателем для чего-то большего, важного, потрясающего. Просто небольшой монстр, у которого есть сила, способная разрушать не то что горы, а выедать реальность своими способностями. Выжирать код подчистую. И в этом месте его сила постепенно терялась, ее важность уходила по крупицам и растворялась в темноте пустот, в сполохах неба, в маятниках звезд, в земле, траве и цветах. Для игры здесь было столько бессмысленного, ненужного сюжету и продвижению человека — за это он ее и любил, эту вселенную, и на пару со смелыми игроками-голосами больше чем иногда исследовал бесконечные просторы. И это бессмысленное не было на самом деле бессмысленным, оно просто было и не предназначалось для игрока. Как будто создатель всё понимал, как будто он чувствовал их. Персонажей. То, что должно их окружать, безмолвное и не привлекающее внимание. В большинство таких мест игрок даже не мог проникнуть. В некоторые не могли попасть даже персонажи. В какие-то, скорее всего, даже он сам. Но они всё равно существовали. Теперь он понимал всю бесконечную, тяжелую мощь превосходства неживой природы, на фоне которой бесконечные бури мыслей казались бессмысленными и до боли простыми настолько, что хотелось плакать от облегчения. Для него, нервного и непривычного к быстрому и сменяющемуся потоку жизни, привычному в других вселенных, Оутертейл был раем, он расслаблял, заживлял и не двигался быстро — все было размеренным и неспешным, сложным и одновременно простым в своём постоянстве. Но Эррор, распробовав, понял — счастье было не в том, чтобы смотреть на то, что что-то постоянно мельтешит и изменяется, а на что-то, в чем с каждым разом можно найти всё больше глубины и деталей, что можно ещё раз изучить и с приятными ощущениями найти новую грань, еще один смысл. Как музыка в красивой песне, ноты складывались и перестраивались, находились новые отзвуки и ощущения, любимые моменты изменения ритма или падающие вниз волны яркой вспышки напряжения нот. У Оутертейла не было привычных ответвлений, всё как бы... сохранялось в памяти мира, если можно было так выразиться. Эррор честно устал ломать голову над тем, как это могло работать, и решил для себя, что вселенная слишком большая, чтобы просто её копировать и малость менять события раз за разом. Возможно, это же было и в оригинале, и в еще нескольких важных, основных мирах, он не был уверен. В любом случае, столько времени копаться в коде он больше не желал — это был какой-то единичный странный квест, который происходил в тот период времени, когда он до дрожи боялся осквернения мирка. Но однажды всё изменилось. Любимая деталь Эррора из этого мира с его постоянным расширением ожидаемо встала всей мультивселенной боком. ____ — Что это за херня?! — не имея нужных слов, несмотря на чуткость ощущения прекрасного, воскликнул он. Эррор недоверчиво взглянул на мерцающий прямоугольник, высветившийся перед глазами. Которые в ужасе расширились. Мультивселенная была переполнена. Места не хватало. И Оутертейл занимал чуть ли не половину. | Занято: 86% места Оутертейл: 43% Андертейл+Геноцидные ветки: 9% Свап+Фелл ветки: 7% Наброски/пустоты/глюки: 5% Флаверфелл: 0,02% Открыть следующие файлы... | Конечно... Конечно. По сравнению с маленькими подземельями и редкими городами громоздский и постоянно расширяющийся космос постепенно стал слишком тяжелым, чтобы его можно было выносить. Может быть, стоило уничтожить весь космос? Оставить только то, чем он мог любоваться? — Нет!!! — одна только мысль заставила его отшатнуться и бросить кружку в стену. Осколки укоряюще сверкнули в свете мерцающего окна. В этом же и был замысел. В целостности. В бесконечности. Ненавидя себя, Эррор покопался в файлах и обнаружил, что неполное уничтожение мало бы что изменило. Надо было уничтожить всё. Костяшки пальцев постучали по столу. Эррор отвернулся и сел на погремушку, закрыв руками слезящиеся глаза. Когда он открыл их, перед ними снова мелькнуло оповещение. Окно оставалось перед ним. ____ Окно не исчезало и спустя неделю. Он не мог уничтожать что-то еще. Он до крови стирал руки, пересматривал файлы, искал лазейки и провалившиеся в пространстве пустоты, но всё было до отвратительного стерильно чисто. У него начали случаться истерики, выматывающие и оглушающие. Эррор начал спать урывками и игнорировать окружающий мир. Голоса орали. Однажды к нему в Оутертейл наведался гость. Эррор не обратил внимания на Инка. До того момента, пока тот не воскликнул: — Знаешь, даже несмотря на красоту этой вселенной, я был бы не против, если бы ты ее стёр. Эррор в шоке раскрыл глазницы и пораженно уставился на скелета, поигрывающего густым облаком чернил в воздухе. Плечи ссутулились, горло сжалось, зрачки дрожащим огоньком забегали в глазницах, как бежит всполохами пламени потревоженный фитиль свечки, звонко задрожавшее блюдце которой переставили на другую поверхность. Цветные пальцы неуверенно, нерешительно зависли у таблицы. Новое предательство от того, кто, как он думал, априори не может его предать — в том месте, которое, как он думал, священно в установках и взглядах марионетки создателей. — Почему?.. — убито замолчал и сглотнул, слушая четкий ответ, который и у него самого долго крутился в голове. Больше Эррор ничего не сказал. ____ Эррор упал на тёмную, промявшуюся от его веса траву, согнулся, подтягивая колени к груди. Или грудь к коленям — поза была слабой и неудобной. Он погладил кончиками пальцев густо светящиеся лепестки замерцавшего насыщенным голубым цветом — прямо как его нити — цветка, провел едва заметно, будто касался дорогого сердцу существа, и надломленно прошептал: — Прости меня. ____ На этот раз никто ему не мешал. Руки устойчивым рычагом натянули нити, распространяя ядовитую магию по периметру всего мира. ___ Осколки звезд осели на его руках, и внутри маленького всесильного скелета что-то сломалось.