Письма

      Нацуки сидит в карете, пряча лицо в ладонях. Клонит в сон, ему кажется, что усталость наваливается на руки, стоит коснуться головы, будто бы роящиеся мысли и груз увиденного перекидывают изнеможение цепной реакцией. Тяжело слипаются глаза, ресницы словно переплетаются между собой, чтобы не дать векам открыться. Его заваливает набок, вырубая сознание всё сильней с каждым сантиметром съезда вдоль стены. В небольшой комнате душно, хочется выпрыгнуть из экипажа на полном ходу и погрузиться в ближайшую речку, утопиться в холодной воде, лишь бы смыть ощущение удушающего жара. С трудом даётся вдох прелым воздухом, окружающая атмосфера и собственное состояние в один момент оглушительно бьют в сознание, что Субару едва не сваливается со скамейки — он снова отшельник, не выходящий из дома и прозябающий взаперти. Это отрезвляет.       Грохочут колёса, они едут на небольшой скорости, через маленькое окно видно кучера. Отто внимательно наблюдает за дорогой. Эмилии рядом нет, она в другом дилижансе. Караван их лагеря тянется по маршруту недавней битвы с китом в поместье Розвааля. Всё закончилось, мысленно смело проскакивает:       «Домой».       Субару откидывается к стене, разминая шею. Бурлящее сутки тому назад варево эмоций пропало, слышен только белый шум, в котором изредка проскакивает от тоски «а я её герой», «вернуться и начать сначала», «кому память, кому слава». Вытягивая руку, некоторое время рассматривает, неопределенно отмечая, что дрожи нет. А рядом нет Рем.       Рем. Голубое каре, видом прямо как у сестры, такого же цвета глаза, смутно вспоминается плескавшийся в них гнев, такой далёкий, может быть, придуманный помутившимся сознанием. Зрачок на фоне лазуревого моря волнуется от добра, милосердия, сострадания, от любви. Такие глаза, что смотришь — и умереть не жалко, что смотришь — и видишь небо.       «Рем. Рем. Рем».       — Рем! — он вскрикивает, но не может закончить, срывается на окружении.       Рем с ним нет, и он не знает, когда будет. Что страшней, не знает, будет ли. Картинка начинает плыть, когда он, сгорбившись, запускает ладони в волосы, беспорядочно ерошась. Внутри клокочет схожий с рыком порыв, закипает злость, отчего руки только сильней расчесывают кожу, уже откровенно впиваясь ногтями и переходя на шею. По взмокшему затылку проходится неестественный холодок, тянущая пустота образуется в желудке, с трудом удаётся не лишиться недавнего обеда.       Застрять в петле, — он нервно смеётся, — звучит страшно, иметь способностью возврат после смерти — звучит ещё хуже, пугает до самых мурашек. Быть наделенным даром, который не обходится без невыносимой боли, к которому невозможно привыкнуть, а если получается, то незримая длань или ещё что любезно напомнит: судьба человека — страдать.       Раскачиваясь из стороны в сторону, пребывая далеко не здесь, Нацуки оказывается не готов к наезду на кочку, его откидывает в стену, а пока карета возвращается в устойчивое положение, вовсе скидывает на пол. Больно бьётся головой, плечо словно коротит, быстро немея, кажется, приложило прямо по нервам. Он так и остаётся лежать на полу, страдая от нарастающей мигрени, корчась от словно скрученного в бараний рог желудка, постоянно подступающего к горлу кома и неконтролируемого желания рвать на себе волосы, извиваться и биться в конвульсиях, прямо как архиепископ лени. И всё повторяется по кругу. В припадке бьёт кулаком по полу — неудачно, в момент рука дёргается, и весь замах приходится на локоть.       — А-а-а, да что же ты, — он рвёт глотку, от боли прикусывая губу.       Не выходит успокоиться, Нацуки созерцает потолок кареты с вытянутыми и донельзя напряжёнными ногами; распластанные, как прибитые к кресту руки непроизвольно вздрагивают, пальцы то стучат костяшками по деревянному полу, то норовят сжаться в кулак. Внутри сам из себя вырывается импульс, неконтролируемый порыв, с которым ничего не получается сделать. Хочется броситься куда-то, прямо в полымя, в самое пекло, к эпицентру бури, взять и, как Архимед, перевернуть весь мир. От этого так скрежетали челюсти, хотелось заламывать пальцы, а сам он пребывал в истерике подобно ребёнку. Не хватало места и спокойствия, чтобы вместить разрастающееся негодование и прийти в себя. Субару лежит, будто не дыша, пропускает много нехороших мыслей: первые неудачные петли в борьбе с Петельгейзе. Эти воспоминания не могут оставить его, постоянно проматываются старым кассетным кино, где приходилось крутить диск. Фрагменты и отрывки рвут разум на части: измученная и вырванная из себя победа, ледяное, поблёкшее, забытое всеми тело, холодящая сталь меча у шеи, занавес. Всё возвращается назад: неподдельное изумление в аметистовых глазах, детская любовь и привязанность, почёт и слава сопровождающих, перед ним измученная и напрасная победа.       От твёрдой поверхности разрастается боль в спине, затекает шея, а покалеченные руки с опозданием начинает саднить. Субару поднимается, с сжавшимся от зрелища желудком рассматривает разбитые в кровь костяшки. Подъём происходит с приливом сил, некоторым рассветом воли, но всё также наполнен тоской. Ему ясно, — по крайней мере теперь, — что сидеть и ныть не выход, но подъёма, могущего разом развеять все сомнения и собрать кусочки паззла, нет. Действия происходят по методичке, расписанному алгоритму действий по выходу из всех чудесно сложившихся ситуаций.       Чувствуется усталость, движения осторожные, с виду выверенные, на деле просто истощённые и ленивые. Утомление накрывает с головой, мир вокруг пляшет, прошедшее время кажется непомерно долгим. Он аккуратно садится у окна, пытается вглядеться в сени ветвей, но быстро бросает занятие. Злость, разочарование, гнев, апатия поочерёдно сменяют друг друга. Отравляя, по телу растекается гаденькая немощность, пришедшая на смену ощущению того, как всё буквально валится из рук.       «Не дело».       Нацуки поднимается на ноги, резко, как на марше, заносит ноги и с усилием ставит обратно, поднимая страшный грохот. Через несколько таких шагов в небольшом окне показался Отто:       — Господин Нацуки, вы в...       — Я в порядке, Отто! В полном! — он отмахивается, не поворачиваясь.       Когда кучер скрывается, яростно принимается за разминку, точно желая расправить крылья или сломать суставы, слышит их хруст, ощущает, как от таких перемен берёт разгон сердце. Принимает разные стойки, боксирует с воздухом, едва не бьётся макушкой о низкий потолок, в конце до красных щёк хлопает себя по лицу, победно выбрасывая руки вверх, всё же ударившись стёртыми кулаками о потолок.       — А-а, — он протяжно тянет «с», — что не убивает — делает сильней! — злая ирония слов слетает с губ, сразу забываясь.       Становится жарко, кровь растекается по венам, приливает к коже, разнося тепло, подзабытое чувство занятости чем-то не грозящим смертью. После резкого начала также быстро начинает выдыхаться, но упорно продолжает делать упражнения, подход за подходом, повторение за повторением, словом, до упаду. Проступает пот, слегка подводит ориентация в пространстве, вынуждая клонится то влево, то вправо, вслед за неспокойной кабиной экипажа. Височный стук переходит на иной, беспорядочный уровень.       Обратно он садится мокрым, запыхавшимся, тяжело и глубоко дыша. Не сказать, что стало лучше. Одежда липнет к телу, на лопатках словно открылась старая рана, стекающие капли очень походили на кровь. Крутило живот так, что рука рефлекторно тянулась прикрыть рот, а боль отдавала куда-то к Эльзе Гранхирт и ещё дальше, к её порезам. Смотря вниз, упирая пятёрню в глазницу, едва не начинал пускать слюни. Сил почти не осталось.       Субару просидел, сам не понимая, в раздумьях или в дрёме, до оставшегося от дерева Флюгеля пожарища. Нутром ощущая, что причёска безнадёжно испорчена, видя хаотично свисающие краешки чёлки, – возвращаться приходится именно так, и приобрести вышло лишь новые синяки, – по-философски произнёс:       «Гляжу опавший лист опять взлетел на ветку».       Дипломат, подаренный в имениях Карстен и лежащий в покое, наконец получил свою долю внимания. Не поднимаясь с места, Субару кончиками пальцев подцепил ручку, подтягивая увесистый подарок. Щёлкнул замочек, верхняя половина почти бесшумно откинулась назад. По очереди достал чистые листы, перо и чернильницу, внутренне вздрогнув, мог ведь разбить, мало того, что остаться без возможности писать, так ещё и испортить совсем новую вещь.       «Создам ручку — и удобство, и пиар, и разбогатею на продажах. И записать бы. И карандаш взять».       Половинки портфеля сошлись как влитые, с негромким «цок». Немного удивляло существование такого предмета, ничего сверхъестественного, но от средневековья ждёшь упадка и нечистот на улицах. Впрочем, здесь земные законы логики не имели особой силы. Исекай был труден тем, что разбивал прежние ожидания в очень неприятных ситуациях. Ну едва ли раньше существовал шанс встретить потрошительницу кишков, здесь — получите, распишитесь.       Он опустился на пол, используя скамью в качестве стола. Хотелось приноровиться писать с колен, подложив под бумагу обшитый кожей кейс. Но пока владение пером, да и в целом навык письма не позволяли проводить таких издевательств над пергаментом. Телега очередной раз подпрыгнула, вынуждая вновь сетовать на Отто, куда им только так спешить?       Субару тяжело вздохнул, застыв перед чистым листом. Незапятнанная поверхность словно парализовала, вызывая не транс с погружением в дебри возможных слов, а потерянность, непонимание, как поступить. Обрывчато мелькали фразы, судорожно, напоминая нервные попытки студента вспомнить забытый материал, всплывали какие-то устоявшиеся, канцелярские выражения, шаблонные ответы ботов. О себе напомнила и усталость, и сонливость, и духота, причины всё больше возникали, пока шла борьба между требованием начать и идеей отложить, раз не выходит. Может, говорить что-то вовсе будет лишним. Это едва ли его касается.       Новый взгляд прошёлся по листку, медленно, вдумчиво, как бы проходя по строчкам. Зажмурившись, отчётливо ощутил волнение в горле, вырывающиеся на первый план желание лишний раз сглотнуть, стук в висках, вторивший скрипу телеги и издалека напоминающий шум вагона, учащённые удары сердца, слегка спешащие вперёд. Тяжело, да. Страшно. В нём есть огромная вина, заслоняющая все обиды. В нём есть сила, перечёркивающая любую глупость и ошибку, дающая право исправлять. А сейчас он уезжает, сохраняя эту жизнь. В том непомерном несчастье есть его кровная часть. Та часть, что могла любить, ненавидеть и прощать, поскольку сама определяла, чему быть: любви, отвращению или прощению. А другие же рисковали собой из-за него, не жалея ни себя, ни жизни, как в последний раз. Оговорка: рисковали, зная, что это последний раз.       Было страшно писать. Что сказать? Нужно ли? Правильно его поймут? Не рано писать, практически в момент отъезда? Не посчитают лицемерным? Необходимы ли его сожаления? Не сочтут ли за грубость? Субару едва не принялся грызть обмакнутое перо. Глубоко вдохнув, вернул внимание к нетронутому полотну.       «Как же ж драгоценны оказываются возможности печатать и стирать сообщения. Эх, лишь потерявши — начинаем ценить». — закончив мысль, как шагнув в ледяной прорубь, начал:       Здравствуйте, Круш.       Вам пишет Нацуки Субару из лагеря госпожи Эмилии, одной из кандидаток на престол и участницы альянса наших лагерей. Я пишу Вам, скоро, чтобы вновь высказать всеобщую благодарность за помощь в разгроме культа и уничтожении белого кита, в устранении этих бедствий Ваша несомненная заслуга. Вы, конечно, получили много поздравлений, но я убеждён, что их и моих слов, сказанных Вам, неоправданно мало и они не выражают всей степени признательности. Множество жизней спасены вами, множество смертей сейчас и в будущем предотвращены вами, и королевство, и люди теперь в неоплатном долгу перед Вашим домом. Не будет преуменьшением сказать, что вы завершили дело первой экспедиции, отомстив за всех погибших.       Я хочу выразить свою личную благодарность. Среди спасенных Вами есть и я. Жители деревни Арлам и домена Мейзерс обязаны Вам своим спасением. Ваша самоотверженность и железное руководство позволили сразить чудовище, стойкость своего командира вдохновила солдат на яростную борьбу, Вильгельм и другие смогли выполнить цель жизни благодаря Вам. Вы не знали страха ни тогда, ни сейчас, идя вперёд вместе с армией. Мне искренне жаль, что Вы оказались в таком положении. Простите меня за просьбу дать людей, за подвижку в создании экспедиции. Простите, что не смог предвидеть засаду. Я видел, что Вы растеряны, но не дайте этому принизить себя. В жизни, на поле боя и после него вы оставались человеком, подающим пример лидера и солдата, при этом сохраняя простоту и добродушие. У вас тяжёлая доля, тяжёлый недуг, но Вы по-прежнему остаётесь собой, я это видел. Пусть Вы обескуражены, но не лишены твёрдости взгляда и слова. Как один из сразивших кита, прошу вас гордо нести своё знамя победителя. Вы ни разу не утратили своих позиций, оставаясь собой. Просто попавшись на подлость. Надеюсь, у вас всё хорошо, не стану расспрашивать, чтобы не отвлекать от всех обязанностей. От всей души благодарю Феликса за лечение. Верный Нашему договору, Нацуки Субару.       Спасибо и простите.

***

      Субару прогуливался у леса. В голове то и дело сумбурно возникали эпизоды из святилища, из-за своей насыщенности смешиваясь, накладываясь одно на другое, почти влезая в реальность. Всё оказалось настолько неясным, что до сих пор приходилось тяжело дышать, перекатывать мысли от одной крайности к другой, с трудом восстанавливая произошедшее по кирпичикам.       «Голова кружится».       Он присел под деревом с широкой кроной. В тени всё также жарко, но солнцу сложней пробиться через ветви, да и земля веет определенной прохладой. Несмотря на не самую удобную поверхность, получилось по-особенному расслабиться, через чур свободно выдохнув. В лёгких стоял мороз заклинания Розвааля, лоб периодически пылал, как при лихорадке, однако температура оставалась в пределах больничной нормы. Мелкая дрожь пробегала по телу, пробуждая неконтролируемые воспоминания о великом кролике, а мозг заторможено всё обрабатывал, продолжая тяготиться усталостью прошлых дней. В такие моменты его тянуло остаться где-нибудь в одиночестве, предаваясь не то дрёме, не то раздумьям. Редкий ветер освежал. Солнце неумолимо двигалось от одного края небосвода к другому. Смотря на ближайшую к планете звезду, на глаз определял время, ориентировочно прикидывая у себя в запасе в районе часа. К двенадцати Беатрис требует уделить ей всё возможное внимание, которого она заслуживает. Думая о четырёх столетиях одиночества, своё уединение начинает ему казаться отвратительным поступком.       Волосы приходят в беспорядок от слабых порывов и размеренной раскачки головы. Он напевает мелодию, кивая в такт и постукивая пальцами. Из прошлого доносятся ноты, агрессивный и душещипательный вокал, бой барабанов с эпическими гитарными рифами: атмосфера битвы, напряженности быстро завлекает, унося далеко-далеко, в дни, когда главным удовольствием было раз за разом переслушивать опенинги или фантазировать истории о собственном подвиге под вдохновляющую музыку. Иллюзорный, обрывистый звук легко перебивается пением птиц, шелестом травы, хрустом шеи от энергичных движений, но продолжает звучать до самого конца. Не в первый раз приходящее осознание, насколько малых и необходимых, простых и незаменимых вещей он лишён, вгоняет в меланхолию. Услышать бы ещё то пение, хотя бы зарядить телефон. Вспоминается Розвааль, а именно их договор. Лицо кривится, припоминая условия, сердце позволяет себе тревожно забиться. Борьба ещё не окончена, выбор дан и выбор сделан. Впереди ждёт многое, только что позади остались Альпы.       Как бы мечтательно не прикрывались глаза, яркое пятно посреди однородного поля прямо маячило. Постепенно увеличиваясь, в нем узналась Беатрис. Дух шла чуть быстрей и агрессивней, чем обычно, заставив Субару оглянуться на небо.       «Просчитался, но где? — пришёл логичный вывод. — Может оно уже во второй половине катится?»       Ожидая духа, детально разбирал возможные претензии, тщательно выстраивая линию защиты: опаздывать не хотел, приносит глубочайшие извинения, готов искупить вину. Падать на колени ему не привыкать. Наконец добежав до контрактора, она заговорила:       — Я полагаю, можно не уходить так далеко, — её попытки восстановить дыхание умиляли, — Бетти приходится тебя искать.       Он отвёл глаза:       — Я просто осматриваюсь, ну...       — Это тебе, я полагаю, — она протянула конверт.       Субару удивлённо смотрел на протянутую руку, от шока начав заикаться.       — А-а-а, м-м-м, нам не пора разве?       — У тебя ещё двадцать минут, полагаю.       Не желая заставлять Беатрис и дальше стоять с вытянутой рукой, забрал посылку. Не глядя на надписи, распечатал, в руки скользнуло письмо. Дух внимательно следила за содержимым, удостаивая самым пронзительным взглядом. Удивление Нацуки усилилось, на сургуче он узнал герб Карстен. Дергано сорвав печать, впился в текст, теряя из виду даже своего компаньона.       Добрый день, Субару, рада получить Ваше письмо. Должна сказать, что у меня всё хорошо и я со всем справляюсь, не бойтесь отвлечь меня. Я начну сразу: бросьте это. Зачем вы унижаетесь? Зачем мне ваши извинения? Зачем принижаете себя? Бросьте это дело, я отлично знаю, кто Вы и знаю ваши заслуги. Вы обещали писать и с чего начинаете? С собственных унижений и мольбы о мнимом прощении. Если бы это письмо попало в чужие руки? Если бы я сделала его публичным? Узнай Вильгельм или любой другой участник похода против кита, о чём вы пишете, их немилость мигом бы выбила из Вас дурь! Я забуду о тех словах, недостойных героя и борца с культом. Вы постоянно призывали меня гордиться своими заслугами, я требую от Вас того же. Нам нужно вместе помнить о подвиге, поскольку творили его мы тоже вместе.       Извините за такое начало, Вы действительно умеете влиять на людей. Я благодарю Вас за тёплые слова и похвалу. Моя просьба аналогична, помните о заслугах. Благодаря Вам мы до последнего избегали серьёзных проблем. Всего не предскажешь, в появлении архиепископов нет Вашей вины. Спасибо Вам за участие и вдохновение армии своим примером. В поместье было не так много времени, мне жаль, что проклятье архиепископа коснулось и Вас. Хоть я не так сильно знакома с Вами, но та горечь на Вашем лице отпечаталась у меня в памяти. Я обещаю, что буду делать всё возможное для исцеления всех пострадавших. Оставайтесь сильным, Нацуки, Вы — путевод для близких и окружающих. Я рада, что мы на одной стороне. Спасибо Вам и ещё раз простите Феликса за его слова. Пожалуйста, расскажите, чем Вы собираетесь заниматься, если Вас не затруднит.       Верная Нашему договору Круш Карстен.       Субару прямо отшатнулся от письма, чувствуя жжение сожаления в груди. То письмо родилось в эпицентре бури эмоций, не следовало так открыто заявлять о вине, но она ведь грызла! Заставляла страдать! Пусть Круш и считала извинения глупостью, Нацуки знал, насколько слабо его раскаяние. По сравнению с тем, что он мог. Что он может. Но её слова всё же дали определённое успокоение.       — Твой взгляд устремлён в пустоту, я полагаю, — Беатрис надула щёки в возмущении. — Почему тебе пишет другой лагерь? Полагаю, Эмилия будет поражена до глубины души твоими действиями. Рам была права, говоря, что твоя жадность тебя погубит.       — Жадность... — как-то невпопад проговорил Субару, тут же замахав головой. — Не драматизируй, Бьяко, — он подхватил её на руки, — в конце-концов, единственное, что важно, так это наличие тебя у меня.       — Поставь меня, я полагаю, — она визгливо закричала, не сопротивляясь.       — Люблю тебя, Бьяко. — Субару посадил её на плечо. — Я просто написал Круш, когда возвращался от неё. Ещё до святилища, а вот сейчас пришёл ответ.       — Полагаю, тебя он очень волнует, — она задрала голову, всё же следя за реакцией.       — Ну, — он замолк, сопротивляясь желанию вернуться к письму, — от тебя ничего не утаить.

***

      Нацуки перебирал бумаги, на машинальном уровне отбирая лишние, хватаясь то за одну, то за другую, иногда запуская ладонь в волосы. Оглавление, пометки, заметки, записки-однодневки, какие-то напоминания, короткие росчерки. Слова сливались в сплошной бардак, беспорядочно разведённый в голове и на рабочем столе. Он ни черта не понимал.       На краю, где тетради частью отодвинуты, а частью сброшены на пол, лежал хлыст. Субару сжимал рукоять, иногда поднося ближе, иногда отдаляя, своеобразный способ держать концентрацию, замена десяти вдохам и выдохам. Мозг кипел с улицы и крайнего прохождения секретной полосы препятствий, не так давно возникшей за особняком. Ему кровь из носу нужно было найти записи, затерянные среди кладбища подобных. Очередной лист отброшен в сторону, только чтобы через секунду руки судорожно потянулись в попытках поймать его до падения в груду отсмотренного материала — перед глазами плыло.       — Нацуки,       Субару испуганно обернулся на крик, пытаясь закрыть разложенную макулатуру. Не так дёрнувшись, резко вытянул руку, задевая стопки и сбрасывая. Они разлетелись по комнате, смешиваясь с отложенными, просмотренными и забракованными. Зашедший в кабинет Отто со вселенской болью наблюдал крах сортировки материала, последний день Помпеи.       — Нацуки, — в голосе торговца слышался едва не плачь, казалось случившиеся ударило по нему больней, чем по Субару,       — Ничего, Отто. Ни-че-го, — он вздохнул, рухнув у стола на те самые бумаги. — Это изначально было гиблое дело, ищу, как проклятый.       — Что тебе так нужно?       Субару отмахнулся от попытки предложить помощь. Всё записано на японском.       — Я где-то записал имя самой прекрасной девушки. Не напомнишь? На «Э» что-то.       Сувен закатил глаза:       — Эрцгерцогиня?       — Почему Эрц? — пальцы потянулись к переносице. — Почему... Почему вообще она?       Отто вовремя напомнил про Круш. Нужно написать ответ. Находясь рядом с Беатрис, после стараясь на тренировках и погибая в умственной работе, он совсем забылся, хоть и постоянно нет-нет, да находил время на одну-две мысли по поводу. Их общение — это польза союзу, борьбе с культом, справедливой гонке за престол, решению проблемы обжорства. Да, сугубо рабочие аспекты; как японца, именно переработка могла привлекать его в обмене письмами.       «Написать бы про новый особняк, наверное, тут всякое, воздух свежий, да и... Да и чистый, цветочки».       Отто протянул ему конверт.       — От леди Круш, доставили весьма срочно. Меня в первую очередь интересует политическая часть: мне следует ждать какой-то новой катастрофы?       Субару прыснул искренним смехом, но письмо забрал с особой жадностью и обходительностью, будто хотел завилять хвостом от предвкушения. Поочерёдно промелькнуло удовлетворение от нового послания, страх, что слишком задержался с ответом на предыдущие, и каким-то щенячьим восторгом, разлившемся тёплым чувством лёгкости в груди. С плеч словно сдули скопившуюся за время копошения в «архивах» пыль, дав выпорхнуть из коморки и тесноты на свободу, к полосе препятствий. Он был слишком рад.       — Как знать, — бросил Субару, — ничего не обещаю, но будь готов. Оно у нас неизбежно, — он криво усмехнулся.       — О-о-ох, — Отто снял шляпу, прижав груди, продолжая стоять у двери.       — Но здесь такого быть не должно. На сутки можешь быть относительно свободен.       Заведующий делами лагеря с нескрываемым бессилием напоследок окинул кабинет, горбясь под тяжестью будущих бед, которые сощуренные глаза и оскал Нацуки обещали создать в ближайшее время. Не прощаясь, вышел.       Субару дольше, чем следовало, смотрел вслед, внимательно наблюдая за выходом, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Разом пропали все мысли, осталось раздающееся на лестнице эхо туфель и негромкий писк в ушах. В лучах падающего света летала пыль. Он развернул упаковку, неуверенно доставая послание. В нос ударил запах совсем свежих чернил, приводя в беспокойство.       Здравствуй, Нацуки, я надеюсь, ты цел и здоров. Я ждала Вашего ответа с прошлого месяца, когда отправила письмо. Надеюсь, оно дошло, а Ваш ответ просто задержали, но я не могу не написать снова. Сначала стали доходить слухи. Разные. Что-то об убийстве зверо-демонов, потом о великих зверях, что Вы расправились с великим кроликом. Это даже улыбало (до времени), казалось, Ваша слава победы над китом разносится всё дальше, выливаясь в такие заявления. Ведь то действительно великое дело! Потом же из столицы отбыл Райнхард, перед этим он и леди Фельт (в особенности) интересовались Вашим лагерем, говорили что-то о новом особняке леди Эмилии, что предположительно Вы направитесь в район Костула. Вслед за ними зашевелились связи Анастасии, любые ниточки, ведущие к Вам, стали её интересовать (конечно, не официально, но не заметить движений в её сети весьма сложно). Столица будто начала кишеть обрывками слухов и сплетен, все слышали о чём-то, случившемся в лесу Кремальди, зашевелились торговцы, рыцарство, крестьянство. Этот ажиотаж вокруг Вас поражал, мне казалось, Вы, должно быть, более сильно отличились во время экспедиции, чем мне рассказывали и я могла представлять. После ухода святого мяча город взорвался: великий кролик уничтожен. Никому не было покоя, даже Присцилла направила рыцаря разузнать подробней, совет срочно созвал ближайших кандидатов, желая координировать усилия. В то время появилась газета, в таких количествах её ещё не раскупали. Не знаю, Вы ли стоите за этим, или Ваш друг, отбывший с вами из моего поместья, но цели она точно достигла.       Сейчас она лежит передо мной. Разгром кролика и охотницы за кишками, особняк сожжён. На тот момент прошло около двух недель, как Вы вернулись в земли Маркграфа. Субару, чем ты занимался это время? Из засады белого кита и культа в пасть ненасытного кролика и убийцы, из огня да в полымя. Вы, видимо, особо цените момент боя перед следующим боем, раз идёте от одного триумфа к другому. Победа экспедиции стоила Вам дорогого, надеюсь, что эта победа обошлась легче и не стала для Вас новым испытанием. Спасибо Вам за неё.       Ваша стойкость действительно несравнима, Вильгельм и Феликс передают Вам слова хвалы и благодарности. Скоро ли Вам удастся покончить со змеем? Скажу честно, Ваш подвиг, Ваши подвиги вдохновляют меня раз за разом, смотря на вашу героическую борьбу мне становится спокойней, и малейшие сомнения в Вашем обещании развеиваются. Очень сожалею, что Вы не в моём лагере, и очень рада, что мы лично знакомы. Скажите мне, что Вы в порядке, и помните, мы связаны союзным договором.       Круш Карстен.       Взгляд несколько раз возвращается к обращению на «ты», эти резкие прыжки с уважительного на неформальное общение странно раздувают сокращения сердца, будто вся грудная клетка сжимается до частицы. Трудно понять, радостно ему или грустно, что таких моментов всего пара, но отчётливо хочется отбросить это «Вы», правда, нет понятия как.       Руки дрожат, всё ещё находясь под впечатлением от прочтения первой части. Ожидания, что вот сейчас с него спросят и возмутятся безрассудности, пристыдят, хотя ему меньше всего хотелось попадать в передряги. Нутром чувствовалось бурлящее в Круш возмущение, через резкость почерка выражалась дёрганность при написании, переживание, проходящие через всё начало и проскакивающие полу-вопросы о самочувствии. Недаром и не единожды же эти риторические вопросы! К тому же, второе письмо, отправленное в спешке. Пальцы непроизвольно разжались, чуть не выронив эпистолу. Субару крепче сжал пергамент, забегал по комнате. Скинул со стола остатки работы, по мышечной памяти стараясь нашарить карандаш. Забегал по тексту:       «...надеюсь ты цел и здоров».       «...город взорвался: великий кролик уничтожен».       «...надеюсь, что эта победа обошлась легче и не стала для Вас новым испытанием».       Он путано соображал, что делать со всей информацией. В столице об уничтожении демона узнали раньше, чем ожидалось. Конечно, очки популярности пойдут кандидату на пользу, но вот количество вопросов из-за первоначальной трактовки со стороны, а не версии лагеря, может оказаться весьма неприятным, что с Отто на пару придётся увязнуть в решении неурядиц. Сверху добавляется повышенное внимание всех к нему. Будь кролик трижды неладен, корень проблемы в недавней охоте на кита. Не повезло же событиям так совпасть, Круш верно заметила — между ними времени и на обед-то не было.       Карандаш неровно вырисовывал подчеркивания, постоянно залезая на слова. Он замер над замечаниями в скобочках в подобии удивления, только через пару секунд обводя. Они весьма более вольные, чем предыдущие письма, да и такой постскриптум объявился впервые. Краткое содержание компенсировалось значением — вполне насыщенным. Анастасия не дремлет, очевидно, что осведомленность торговой компании на высшем уровне, недаром представляет собой лицо кандидата и, так сказать, переднюю линию обороны, но работает через чур эффективно.       «Неприятный момент, как тягаться с махиной. А в будущем ведь оно до ТНК вырастет, жуть просто», — он надкусил грифель.       От Фельт он не ждал ни бед, ни проблем, но всё же списывать со счетов покровительство Астрея нельзя. Она интересовалась им, причем у Карстен, то есть действительно с расчетом чего-то разузнать. Быстро учится. Такие народные лидеры, из низов, могут сотворить многое, его история таких примеров видела достаточно.       Вот только неоднозначное «до времени» путало, говоря или про постепенное осознание, что слухи — не слухи вовсе, или о смене восприятия с легкомысленного на серьёзные переживания. Буравя два, может, вскользь брошенных слова, уходил глубоко в себя, пробегал по всему написанному, но смазано, мгновенно забывая прочитанное. В самовольный пляс бросилось колено, пока разум въедался в строки встревоженности, опасения и надежды. С придыханием беззвучно произносил: «вдохновляете», «становится спокойней», облизывая пересохшие губы. Захотелось открыть окно. Унять подрагивания вышло, лишь положив свободную руку. Ударами молота по наковальне на ум приходили кадры-картинки бесстрашной девушки, стоявшей впереди всех, своим мечом развеивающей тяжелый туман. Зелёный свет особенно ярко врезывается в память, сменяясь возможностью дышать полной грудью. Рядом с ней не приходилось сомневаться в успехе.       «Скоро ли вам удастся покончить со змеем?» В этом видится небольшая усмешка, по-доброму каверзный вопрос. На миг что-то сдавливает шею, заставляя прокашляться. Его возвращает к Петельгейзе, в самую первую встречу, будто культист опять стоит напротив, вынуждая испытывать все ужасы нахождения рядом с безумцем. Обрывистая, торопливая манера говорить, прыжки с темы на тему и отвратительный внешний вид. Искусанные в мясо пальцы, вывернутая шея, мертвецки бледно-зелёное лицо. Архиепископ лени обошёлся в высокую цену, от собственной смерти и мучений Рем до вынужденной необходимости идти на риск повторного сражения. Субару не знал этого человека, более того, никогда бы не изъявил желание познакомиться и счастливо жил, но он дотошно продолжал стремиться лишить его самого ценного, всего, что имелось в жизни. Не испытывая жалости, пощады и сочувствия, последователь ведьмы учинял столько невзгод, что даже «возвращение» не могло исправить. Но его роль в последующем горе столь минимальна, что становилось неприятно думать, как же непозволительно много сил потрачено на мелкую сошку. Можно было быть внимательней, предвидеть, додуматься, предотвратить. Теперь же оставалось раз за разом возвращаться. Змей. Третий. Последний. Кит, а за ним кролик ушли стремительно, на не позволяющем оглянуться назад кураже. На подкорке он знает, те монстры отняли больше жизни, но события продолжают казаться одноминутными трудностями в долгом пути, дальше ждёт более суровая тропа. Дальше — змей, финал данного акта, небольшая кульминация в крупной гонке за хозяевами тварей. Нацуки прокручивает в голове, что обязательно пустит ящерицу на ремни, а следом настигнет обжорство. Прикусывает щёку, только и слыша: когда, когда, когда... Сбивчиво дышит, попытки успокоиться вызывают волнами напоминая — Круш, Рем и тела, тела, тела. Изуродованные, обглоданные, забытые; усеянное трупами и безымянными могилами поле. В нём бурлила ненависть, заполняя от пят до рассудка. Треснул карандаш, руки потянулись к шее, а озлобленные глаза наяву грезили о будущей расправе. Живот болезненно скрутило, по венам прошли судорожные покалывания, в желудке застучала незримая длань.       «Не важно сколько я проведу у постели Рем, когда она проснётся — я буду рядом».       — Субару, — Эмилия вошла без скрипа, — через десять минут обед,       Обычно заходила Петра.       — Субару? — она прошла внутрь.       Он не стал отвечать, ограничившись кивком. Лишь махнув головой, почувствовал, как подбородок коснулся тыльной стороны ладони.

***

      Обыденная погода, сквозь окно видна пышная изгородь, на ветках деревьев воркуют птицы. Не так давно спала стоявшая неделю жара, теперь даже простой вид на сад был умиротворяющим и бодрящим, исчезла вызванная палящим солнцем усталость. Картинам там, за стенами поместья, оставалась неизменной всё время, что запечатлелось в памяти и наверняка не менялось все годы существования. Всё та же зелень, одинаково ухоженная и создающая общее впечатление двора, ворота вдали, проходящие люди, то же небо над головой и тот же взгляд, в равной степени выражающий определенную скуку и завороженность.       Круш не так давно стала наблюдать за улицей, учитывая, что и помнит себя очень малый промежуток времени. Обстоятельства, в которых пришлось оказаться, здорово подкосили планы и её саму. Престол, фамильный двор, борьба, лидерство — всё бесконечно далёкое и чуждое чистому сознанию. Где-то в глубине, в душе — так хотелось думать — находило волю остаточное чувство ответственности, долга, каких-то стремлений, заставляя продолжать начатое. Хотелось верить, что её машинальные и спонтанные порывы, будь то неожиданно железный голос или желание собственноручно руководить чем-то, происходили из этих напоминаний о былом, а не из давления окружающих, надеющихся увидеть прежнюю леди. Круш было тяжело навёрстывать не то, что упущенное, а совершенно незнакомое, изучать институты, дисциплины, этикет, историю. Даже личный мотив участия в выборах и тот нуждался в пояснении. Иногда происходящее казалось сном, незнакомые люди рассказывают об обязанностях, стремлениях и желаниях того, кто не помнит имени. Ну не бред ли? Хотя, конечно, это не совсем верно — Круш не знала имени.       Пусть она прикладывала все возможные усилия, но прежнюю герцогиню, эталон, так и не получалось догнать. Разница между ними сквозила в каждом аспекте жизни, от общения, где любое воспоминание или отсылка к чему-то ставили в тупик, до обучения, где слугам приходилось перестраиваться под реалии немощной женщины. Круш не знала себя, не знала окружающих, и самое главное — они не знали её. Пустота, разлившаяся на месте личности, была непроходимой топью.       Минуты любования природой, недопустимые до потери памяти, стали слабостью девушки после. Нечего скрывать, однообразная композиция быстро приелась, основные детали удавалось представить, просто прикрыв глаза, но что-то влекло к недолгим моментам безмятежного созерцания, когда особенно хорошо слышался стук сердца.       Круш была занята этим, когда краем глаза увидела, как в коридор зашёл Вильгельм. Он шёл громкими и чуть более быстрыми, чем обычно, шагами, эхом разносившимися дальше, появляясь с резким и заметным поворотом. Если он появлялся так, значит преднамеренно шёл к госпоже. Она отвлеклась, фокусируясь и подтягиваясь, принимая ровную стойку, ощущая, как приятно напрягаются расслабившиеся вместе с ней мышцы. Дворецкого встретила с улыбкой, очень доброжелательной и позитивной, хотя, конечно, старалась казаться властной. Такой вид девушки буквально ломал мировосприятие прислуги, не привыкшей к поблажкам, но мечник не подавал вида.       — Привет, Вильгельм,       — Хорошего вам дня, госпожа. Должен сказать, что вам доставили литературу и то, что вы просили, — Круш кивнула, — также, вам пришло сегодня.       Он протянул письмо, а у Круш треснуло и без того непрофессиональное лицо. Глухо стукнуло прямиком в горле, распаляя жар. Все размышления о судьбе и жизни ушли прочь, осталось нетерпение поскорей распечатать и впиться в предложения. С неподобающей резкостью выхватив долгожданную весть, поблагодарила дворецкого, спешно направилась в покои. Смотря на неё, Вильгельм отчётливо видел распалившейся огонёк предвкушения. Он знал, где найти леди, если придёт что-то от Нацуки Субару. Ведь привычка стоять у окна возникла в ожидании его ответа.       Рабочий кабинет находился на несолнечной половине, зайдя с залитого светом коридора, Круш не сразу привыкла к перемене, но не стала останавливаться. На столе лежала литература: художественная и научная, пласт знаний, требуемых к изучению. В центре тонкая книга, напоминающая записную, чуть больше обычного формата беллетристики, белые страницы прошиты толстой нитью. В оглавлении выведено: «Нацуки Субару».       Круш пролистала досье: «в столице встретил...», «был забран с собой в особняк...», «публично вызван на дуэль...», «...остался после окончания собрания кандидатов без...» , «разгромив отряды культа и Белого кита направился...». Факты разной степени правдивости излагались весьма подробно, даже приводя несколько интересных деталей, но само дело «проплыло» мимо без особого внимания.       «Какая вода» — она разочарована отложила книгу.       Про него знали мало, верней, мало до определённого момента. Информации о его первом появлении, встрече с Эмилией и последующими событиями хватало, исходя из своего характера, парень был на слуху. Настоящая пропасть — всё до. Субару никогда не существовало. Его нигде не было, он ничем не занимался, он ничего не совершал. Его история берёт внезапное начало незадолго до начала выборов, больше ничего не известно.       Самопровозглашённый рыцарь представлял ту ещё загадку. Когда лагерь Эмилии покинул их, у неё осталось странное и смешанное представление. Вильгельм говорил о Нацуки с уважением, более глубоким, чем о ком-либо. В голосе Феликса сквозили конфликт и неприятие, целитель затаил обиду за судьбу своей госпожи. Иногда люди вспоминали его дуэль с Юлиусом, но чаще обсуждали победу над великим зверем. Круш была наслышана о его подвигах. Он казался чем-то неестественным на фоне других, особенно для чистого ума. И манера вести разговор, характер, вид. Что-то в нём являлось чуждым для обыденности Лугуники. Само напрашивалось выражение «не от мира сего». Но тогда она ничего не знала, слишком смущаясь задавать прямые вопросы. Сейчас же перед ней лежала вся известная биография, в голове хранился список достижений, и стала ясна входящая со всем в противодействие сущность Нацуки. Он «анти» современного мироустройства.       Круш хотела понять цели, мотивы и самого человека. За что он шёл вперёд, почему не сворачивал? Помнил ли он себя? Одни вопросы.       Она взяла новый пергамент, достала из шкафчика чернила и печать «Карстен». Аккуратно расставила, заботливо поправляя принадлежности в неозвученном порядке, взяла письмо и подошла к окну.       Добрый день, Круш. Я в порядке, спасибо за Ваше беспокойство, хотя и не стоит волноваться из-за этого. Каждая рана — справедливое напоминание, что маюсь я не тем, чем следует. Извините за задержку, к тому же первое письмо осталось без ответа, за что каюсь. У меня не оказалось времени им озаботиться. Вы всё верно поняли и изложили, культовым отродьям мало, они хотели взять нас с наскока — ха! Нашим лагерям доводилось показывать, что бить их можно и нужно, нам лишь в очередной раз пришлось продемонстрировать всё личным примером. Вы говорите, мне не следует признавать своих провалов, что я напрасно унижаюсь — напрасно было позволить Вам следовать тем же маршрутом. Ни одно Ваше слово, при всей признательности и уважении, не облегчит мне тяжесть этой ноши. Вы желаете исцелить и помочь всем пострадавшим от полномочия — спасибо. Я же покончу с ним раз и навсегда. Прошу Вас, расскажите, что происходит в столице? Что решил совет? Получили ли Вы приглашение от Анастасии? Вы так подробно и детально описали всю бурю после нашей победы, что мне даже стыдно вспоминать, как я недооценивал Вас. По истине, слава шпионов Анастасии раздута, за ней не заметил информаторов Карстен!       Это всё шутки (ну не всё, конечно) Круш, скажи, как себя чувствуешь? Не возноси так меня, я смущаюсь, да и оно всё на тоненького было. Однако не проигрывать же? Отбор не стоит на месте, ставки повышаются как могут, главное помнить: мы не играем, наша задача — этот подпольный игорный бизнес на корню прикрыть. Я, знаетешь, глубоко прислушался к твоим словам, особенно недавно, так что и о себе забывать не буду. Обещаю. Ты помни о моём обещании и не давай мне спуска. В первом письме спрашивала, что я буду делать? Скажу покороче: скоро обжорству не поздоровится, а после я добью серию побед змейкой. Подробности и остальное в Пристелле, знаю — увидимся. И, наверное, в который раз, спасибо тебе. Давай, пожалуйста, на «ты».       До смерти верный Нашему договору, Нацуки Субару.       Круш, дочитав до подписи, отложила письмо и села в кресло.       — Каков наглец, — она слега откинулась на спинку.       Прочитанное раззадоривало и возмущало. План, как вернуть всем память? Обсуждение при встрече? Начать на «ты»? Несмотря на попытки сохранить твёрдость, лукавая улыбка расползлась по лицу, аккуратно обнажая тонкую полоску зубов и отражаясь в настольном зеркальце. За окном мелькнуло солнце, редкие лучи проникли в кабинет. Девушка вновь взяла в руки письмо, обмахиваясь им, как веером.       Задумавшись над словами о ноше, вглядывалась в пейзаж раннего вечера. Эту тяжесть делили все, не стоило отрицать груз ответственности, людям вроде Нацуки свойственно брать всё на себя. Звучало глупо — сначала «ничто не уменьшит вины», а следом обещание прислушаться к просьбе. К какой, интересно? Помнить о достоинствах? Оставаться сильным? Нет, всё вместе, нехитрая сделка, компромисс — она не требует полностью образумиться, он не даёт самокопанием сгрызть себя, оставляя небольшую долю горечи для стимула. Очень интересно.       Круш встала с места, направившись распахнуть окно. Рама с трудом удержалась в петлях, на грани зазвенело стекло, а воздух освежил раскрасневшеюся леди. Отчетливо виднелись потоки воздуха в коридорах здания напротив и словно природный ветер тоже стал понятен, как на ладони. Одно резкое движение и свирелью запел меч — его воздушный след отправился в небо, норовя разрезать облака. Всё в округе всколыхнулось, на самом краю стола замерли чернила.       — Разгром кита? Закончишь змейкой? Главное в конце «спасибо» не забыть, да-а-а? — громкий голос разнёсся по поместью, где-то насторожился Вильгельм.       Круш сотрясала мечом, крича на улицу и вдыхая прохладу. У неё путались слова, зачем-то вспомнился непричастный к возмущению и давно сраженный кит, как-то взбесило показное бахвальство и въелось это «спасибо» в конце. Благодарить за выводы, полностью противоположные её просьбам, — неслыханная наглость.       Самодовольная ухмылка Нацуки отчётливо представлялась в голове вкупе с нелепой позой и вытянутой в неведомом жесте рукой, в точности срисовывая его вид на первом собрании в столице. Должно быть, также гримасничал, сочиняя ответ, сотрясая воздух словами. Конечно, не доставало энергичной манеры речи, резкой, эмоциональной, складной — из неё состояло девяносто процентов успехов парня, несмотря на скромность, когда выступал — люди слушали. Сейчас бы это сыграло на пользу убедительности рыцаря, он небось ещё мог и свято верить в сказанное — обнуляя преимущества божественной защиты, но без оратора речь теряла значительный шанс подействовать на кого-то вроде Круш. Она будет рада напомнить, что последняя попытка аналогично лезть на рожон закончилась плачевно: односторонним избиением.       — До смерти верный, да? — она быстро вернулась к столу записать что-то.       Вдруг представился вид, который Круш видела единожды, но хорошо запомнила, — Субару в момент серьёзного решения, принятия чего-то важного и фундаментального: слегка сощуренные глаза, особенно острые и злые от сквозящего холода. Думая, что с такими же он мог писать те строки, внутри всё перетряхнуло.       — Скоро увидимся — знаю,

***

      Карету потряхивало на дороге, вдоль пути проплывали одинокие деревья, иногда пейзаж сменялся продолжительным видом деревни, то издалека показывая вид среднестатистической глубинки, то позволяя вблизи рассмотреть некоторые особенности быта. Субару был занят повозкой, прикладывая максимум усилий, чтобы не улететь в кювет. Обычно именно так заканчивалась его езда, пусть та была исключительно в рамках игр. Но скудного обзора бокового зрения хватало, чтобы составить впечатление. Откровенно говоря, он бы и не смог внимательно всё рассмотреть.       Нацуки был человек не обширный, в какой-то момент ограничивший мир пределами комнаты. Покидать Японию не доводилось, редко появлялась возможность съездить куда-то из города, но поездки не сильно интересовали. Пусть он и мог с интересом рассматривать, что там, за окном, но бесконечные поля, лесопилки, реки довольно быстро забывались, не говоря о более мелких и незначительных деталях: как меняется цвет бордюра за чертой города, вывески с названиями деревень, какие-то случайные памятники на обочине или могилы, он подмечал каждую, часы напролёт проводя без телефона, но интерес существовал исключительно в промежутке пути от точки «А» в точку «Б». Мир не был нужен Субару, на что ожидалось аналогичное отношение мира.       Сейчас же у него сжималось сердце. Не вынося покалывания, частично отпустил поводья, чтобы схватиться за грудь свободной рукой. В голове перекатывались аргументы, усиливая то первое объяснение, то второе, ему не нравилось ни одно: проклятая длань или рука морали, что же не даёт покоя?       Время тут шло по-другому. И окружение воспринималось совсем иначе, и это по прошествии года. Он будто пловец, сосредоточенный на победе, был сконцентрирован на гребле и не чувствовал ничего, кроме воды, брызг, раздражения глаз и тяжелого дыхания. Его окунули — и он грёб на излёте сил, шёл вперёд, как робот, боролся, как зверь, не отводя глаз от заветного финиша.       «Да и осмотришься, — он начал оправдываться впервые за долгое время, — как огретый чем-то, не одуплял чё за мир, чё случилось. Очнулся: площадь — Эмилия — Эльза — смотри пункт один, так и жил! Так и... живу, м-дем».       Причиной внутреннего монолога являлась деревня. Например, проплывающая сейчас по левую сторону. Не приходилось вглядываться, страшные, бедные, ветхие домики не спасло бы расстояние в сто шагов. Он прикладывал усилия, стараясь не замечать, и не мог. Может, это проснулась впечатлительность человека двадцать первого века, может, только сейчас Лугуника предстала во всей красе, но от вида действительности делалось тошно. Так ли много можно увидеть, проезжая мимо? Для Нацуки оказалось достаточно.       Крестьяне были в бедной одежде, ветхой, и издали все, как один, казались нищими. Утром толпы тянулись в поле, иногда проходя мимо экипажа. Закоренелые лица, злобно нахмуренные, выглядели знакомо, но всё не получалось понять откуда. На них смотрели исподлобья, мельком, боясь задержать взгляд. Сам Нацуки мог ещё сойти за низкорангового чиновника, но сидящая рядом Беатрис в роскошном платье, прилично одетый Отто, вышедший подышать, и Гарфиэль, чьё оружие за версту выглядело дорогим и качественным, быстро ставили точки. Эмилия сидела внутри, хоть слава её лагеря гремела на всю страну, кто знает, не ощетинились бы деревенские ещё больше из-за предрассудков. С собой они несли небольшие пожитки, как догадывался Субару, необходимые в основном в работе. Ни еды, ни воды, только плуги, косы, веревки, что-то на вроде ушатов. Кому-то приходилось нести ещё грудных детей, не имея возможности оставить малюток дома. Может, и дома-то не было, снимали чудом стоящую лачугу, в которой ютился десяток таких же обездоленных.       А обездоленных хватало. Жить в крупном городе — так или иначе выработать презрительное отношение к попрошайкам, сколько таких сидело у вокзала, прося на билет, но никогда не уезжая. В общем, несмотря на испытываемую к печальным историям жалость, Субару выработал иммунитет на такое разводилово, а здесь прямо терялся, не зная, что делать. Тот же культ, пришедший в особое движение, оставлял за собой такой след разрухи и золы, что виднелся в каждом уголке страны. Где-то культисты сожгли деревню, где-то перерезали всех мужчин за работой, избавляясь от свидетелей. Иной раз семьи могли остаться без кормильца, без матери, и не понять этого. Эти массы тянулись в поисках спасения, разбредались по владениям, за гроши работая на местных лордов, меньше уходили искать удачи в города. Субару знал об удаче города — три ножевых, два ограбления, одно сотрясение. Участь прочих видел наглядно: и как тянулись колонны таких беженцев, как брели в одночасье всё потерявшие одиночки, как приходилось им жить.       Его это мучило. Он смотрел на людей и не видел ничего хорошего. Как бы не всматривался, как бы не рассуждал, ну не находилось счастья в прикрытых свинцовыми веками глазах. У него участь легче, он образован, его прибило к Эмилии, у него имелся второй шанс с неограниченным использованием. А остальным приходилось уповать на милость лорда — зачастую напрасно. Зачем по-людски относиться к, считай, вещам без имени, без прав, без денег.       Как здесь поступишь? В Арламе триста человек, живут спокойно, без жестокости, без насилия, без рабства. Однако и их судьба, как приходилось убеждаться, в руках лорда. Розваалю по барабану, три сотни — незначительное число, необходимое к тому же для создания политического образа. Дескать, ко всем достойное отношение. Сам же он не разделял ни их трудностей, ни его сочувствия.       Ещё одна деревня осталась позади, дорогу освещало слабо припекающее солнце. Недалеко несся Гарфиэль, давая фору всем ветрам и одновременно охраняя повозку. Субару крепче сжал поводья, Бетти скосила взгляд на подрядчика, ничего не говоря. Зычно звучал перекат колёс.       — Субару, — из окошка появился Отто.       — Да?       — Следующая, — торговец зашуршал бумагой, вздохнув, — у следующей остановки будет трактир, называется... про дракона что-то. Нужно наших накормить и напоить.       Он кивнул, слыша, как прикрыли раму окна.       На горизонте мелькнули соломенные крыши, он несколько раз стукнул по карете, давая знать о скорой остановке. В дорожном шуме с трудом докричался до Гарфиэля, отправив найти тот трактир и показать, как заехать. Время было около двух, несмотря на то, они в дороге с утра, Субару не хотелось отдохнуть. Единственный дискомфорт доставляли затёкшие конечности, но перетерпеть покалывание не составляло труда.       Как только дракон остановился, наружу практически выпрыгнул Отто, причитая об усталости. Субару только хмыкнул, видать, управлять экипажем ему было куда привычней, чем находиться в нём в роли пассажира. Следующей вышла Эмилия, аккуратно спустилась со ступеней, подарив рыцарю милую улыбку. На ней было привычно-очаровательное белое платье. Любуясь ей, парень всё же задумался, что хоть таверна и выглядит более-менее, полуэльф никоим образом не вписывалась в общий вид. Посреди грязи такой наряд.       Гарфиэль отпустил Патраш, уводя дракона в стойло, насыпать еды и дать напиться. Напоследок показав большой палец вверх, тем самым оценивая езду кучера, щит лагеря удалился на задний двор. Отто, закончив разминаться, вновь влез в повозку, забрать что-то. Субару остался на месте, только прислонившись к стенке. Усадив на колени Беатрис, запустил руку в волосы, поглаживая своего духа. С ней становилось спокойно, никак в одиночестве или с кем-то ещё, это была совсем иная безмятежность.       — Субару,       — Да, Отто, — он протянул, будто потягиваясь, почти переходя на писк.       — Пока ехали, разбирал бумаги, вот — тебе пришло.       Торговец стоял под водительским местом, протягивая конверт. Сразу опознав герб одной из кандидатов, Субару выпрямился, взяв письмо в свободную руку.       — Спасибо,       Отто ответил не сразу:       — Пожалуйста, Нацуки.       Субару смотрел ему вслед с пустой головой, ни шума, ни мыслей, только пальцы переминались по бумаге.       — Я полагаю, — Беатрис подняла глаза, — мне не нравится его тон.       — Отто себе на уме, — он пожал плечами, — да и... Наверное, сам начну принимать корреспонденцию. Мне адресованную, по крайней мере.       Дух задрала нос, как делала всегда, не получив всеобъемлющей поддержки и поощрения, но заинтересовалась словом «корреспонденция».       Друг явно надумывал что-то лишнее из-за переписки, хотя ничего крамольного не происходило, просто общение двух знакомых. Тем более политический союз требовал каких-то действий по поддержанию — он был готов заниматься этим со всей отдачей. Не давая Беатрис взглянуть на содержимое, приготовился читать как бы над её блондинистой макушкой.       Субару вскрыл письмо, удивляясь от первых, ещё при развороте машинально прочитанных слов.       «Что?»       Отвечая на твою подпись, добавлю: до скорой.       Медленно, как кирпичики в Тетрисе, он принялся соотносить свои высказывания с написанным. Отвечая? До скорой? Он ничего не понял, даже обратился к разорванной обёртке, убеждаясь, что не получатель, не отправитель не спутаны. Всё было верно.       Как тяжело с тобой, Субару. Хочешь влачить эту вину мнимую? Спасибо! (как ты любишь говорить) Мне хватает Феликса и прочих-прочих. Тебе бы подвести всё под одну гребёнку — под личную ответственность, и так жить. Ты же жаждешь справедливости! А это не благородство даже, ты просто списываешь слабость нашей организации, жестокость культа и совершенные им преступления, мою глупость, возводя в абсолют якобы «единоличную» ошибку. Чтобы было понятней: ты отводишь общий провал на личную некомпетентность.       Не хочу и говорить об «обещании», я честно пыталась, но, наверное, ты больше послушаешь Вильгельма, не волнуйся — он выслушает. Успехи вскружили голову, и ты забыл, что я всё ещё могу вернуть тебе должок, помочь прийти в себя, как ты помог мне. Я вижу ветер лжи вокруг тебя, Субару. Увидимся в Пристелле, очень жду встречи, знаю — письмо дойдет раньше.       Если так хочешь этой «вины», то в этом году был хороший урожай винограда — я напою тебя досыта. Круш Карстен.       У него неожиданно сложилось: до смерти. «Верный до смерти» — «до скорой».       После прочтения ему стало неспокойно. Он с тревогой поглядывал на уходящую вдаль дорогу, по которой сегодня предстоит двинуться в путь. Пальцы теребили скупой на слова пергамент, будто норовя порезаться о край бумаги. В бездну кануло захватившие разум спокойствие, смирение, вернув присущие неловкость и скованность. Влияние, испытанное за минувший год, разом пошатнулось, позволив обратно пролезть взбалмошному и самодурному подростку, вернув в поток сознания мысль, что вот-вот можно болезненно оступиться, как случалось сплошь и рядом поначалу. Ещё и прокашляться хотелось из-за сухости в горле.       — Что-то не так? — Беатрис наскучило молчаливое внимание и, наверное, встревожило побелевшее лицо контрактора.       — Всё так, — он неопределённо пожал плечами, глядя, как высоко поднялось солнце. — Просто время так тянется-я-я... bubble gum.       Дух недоумённо уставилась на Нацуки, навострив уши на «бубль-гум». В последнее время он слишком часто уходил в себя, возвращаясь из состояния прострации то чересчур возбуждённым, то поникшим. Особенно после писем с определённой печатью.       Субару спустился с места извозчика, заглянув в карету. На скамье у окошка, ведущего к нему, лежала стопка бумаг. Нетрудно догадаться, что место занимал Отто. Зайдя внутрь, он порылся в документах. Небольшие выписки, чеки, какие-то общие новости, что-то по поместью. Ничего серьёзного. Убедившись в малой ценности деловых бумаг, со спокойной душой убрал под скамью, где рядом лежал его дипломат. Последнее, к слову, решил взять с собой. Спрыгнув со ступенек на землю, крепко захлопнул дверь и прислонился к ней.       Нацуки утёр появившийся пот. Как-то то ли от слишком резких движений после долгого сидячего положения, то ли от напекающего солнца помутилось в глазах. Ненадолго утратив чувство нахождения в пространстве, тщетно старался проморгаться, расслабляя воротник. Писк заложил уши.       Головокружение прошло, а Субару словно полоснуло хлыстом — крик заставил вздрогнуть. Следом что-то со свистом рассекло воздух, внутри всё болезненно сжалось, глубоко вниз упало сердце. Затем крик повторился, но показалось, что ближе, хотя на деле изменился только надрыв, став в разы сильней. Он звучал снова, снова и снова, беря всё больше децибел, уходя всё выше и выше в фальцет, а вместе с ним слышался непродолжительный свист и хлесткий удар. Ему сделалось дурно, как от вида крови. Даже мысль дрожала, осознавая почему: кого-то секли.       — Я полагаю, — Беатрис с возмущением смотрела в сторону звука.       Он не стал дослушивать, ноги сами нашли силы побежать вперёд, чувство крепкой опоры вернулось с первыми шагами. Контрактный компаньон громко закричала вслед, явно недовольная столь внезапными финтами, но мировосприятие словно заволокло, нужно было нужно оказаться там. Неясно зачем: что нужно сделать, что вообще можно сделать, как будет правильно поступить. Почему сейчас одинокое несчастье так задело, если подобного бесчисленное множество; как смотреть в глаза тому несчастному, как смотреть в глаза всем, кто был до него и будет после; с чем он борется, если не меньшие беды происходят среди белого дня, не таясь, на всеобщем обозрении. Он крепче сжал кнут.       Крик исходил откуда-то из центра домов, но ближе к окраине, периодически повторяясь, тем самым направляя. Случайные встречные, кажется, тоже проявляли заинтересованность к воплям, но не так яро, просто всматриваясь в пресловутую даль, безрезультатно что-то выглядывая. Бешеное лицо Нацуки производило должное впечатление, без лишних слов ему указывали дорогу, от испуга угадывая вопрос. В голове становилось всё сумбурней, жалость и сожаление смешивались с гневом, всплывали бесчинства культа и само-собой вырисовывалось мерзкое лицо аристократа, а внутренний голос повторял отчетливей и отчетливей: «Посеку!».       Несясь сломя голову, выскочил на полупустую улицу, позади, напоминая хвост, взметнулся хлыст. Немногочисленные люди толпились у чего-то, отпрянув при появлении незнакомца. Его глаза пугали.       — Что случилось? — вопреки себе он закричал, звуча злобно и сурово.       — Ваше Благородие... схватки!       Мужчина с трудом смог ответить, заикаясь на каждой фразе. Единомоментно все расступились, как бы доказывая — вот женщина, вот схватки. Действительно, у края дороги сидела на сносях крестьянка, её стоны — те самые — разлетались по деревне. Чуть поодаль висели ковры, под ними тонкие палки, очевидно, чтобы выбивать пыль. Должно быть, никого не били. Разгоряченный Субару туго понимал ситуацию. Свист от ударов по ковру, вдруг начинаются роды, оттуда крик. Поэтому свист прекратился после первых вскриков, те розги банально побросали.       У него всё колотило под одеждой, изнурительный бег заставил жадно вдыхать воздух не полной грудью. Недавняя тревога, напряжение, физическая нагрузка и накручивание доводили до нервного тика, резко возникло чувство пустоты, поглощающей крохи оставшихся сил. Смахивая пот, по инерции грозно закричал, рефлекторно поднимая хлыстом пыль:       — За лекарем! — он взмахнул рукой. — В таверне!       Стоявший ближе всего замешкался, чуть не споткнувшись о собственные ноги, но всё же поняв, что требуется, побежал в указанную сторону. Субару хотелось сесть прямо здесь, страдая от дикой жажды и покалывания в боку. Куда его только принесло?

***

      Они въезжали в Пристеллу. Нацуки осматривал город со сдержанным интересом. Знакомый только с единственным крупным городом Лугуники — столицей, он имел большой багаж знаний из своего мира, что подначивало какую-то мелочную часть характера проводить параллели не в пользу иномирцев. Выяснялось, что в сравнении с современностью, ушедшей на сотни лет вперёд, местное средневековье проигрывало по всем фронтам. Это осознание доставляло удовольствие.       «Трепещите, аборигены, достаточно вы мне проблем создали — империя наносит ответный удар!»       — Правда красиво, Субару? — Эмилия ущипнула замечтавшегося кучера.       — Просто город, я полагаю, — Беатрис испытывала больший интерес к бормотанию контактора, то ли угадывая его настроение, то ли правда не впечатлившись архитектурой.       — Красота в глазах смотрящего, — он уклончиво ответил, — но поверь мне, Эмилия-тан, когда-нибудь я... — проглотить слово «покажу» удалось с неожиданной болью, — расскажу тебе о действительно красивых местах. — Доказывая сказанное, широко провёл рукой.       — Хорошо, Субару, — Эмилия тихо усмехнулась, кажется, даже веря.       «Раньше, она бы посчитала это за глупость».       — О чём ты говоришь? — дух подняла голову, требовательно ловя взгляд контрактора.       — Долго нам ещё стоять? — рёв Гарфиэля с небольшим эхом разнесся по арке.       Стоять оставалось недолго. Субару проследил за удаляющимся к посту стражником и ссадил Беатрис с колен.       — Я расскажу позже, Бьяко, — она хмыкнула, но не сопротивлялась.       Городские ворота раскрылись с громоздким скрипом, позволяя впервые вблизи разглядеть, что из себя представляет Пристелла. За силуэтами людей, тянущимися караванами повозок и какой-то надстройкой с внутренней стороны что-то разобрать удавалось с трудом. Первым делом в глаза бросилась бликующая поверхность водной глади. Как по запросу, вспомнился вид Венеции, узкие улочки, снующие по ним лодочки и необыкновенная красота. Нацуки не был там, но сердце трепетало, словно вновь видело Японию. Он слышал об этой особенности, но не придавал значение. Кто мог знать, что напоминание о далёком городе в Италии вызовет такую сентиментальность. Пришлось старательно пытаться отвлечься, не ровен час — прольёт скупую слезу.       — Добрый день, — к ним подошёл, по всей видимости, проверяющий.       — Здравствуйте, — голос у Субару надломился, — экипаж кандидата, мы здесь по приглашению леди Анастасии, — он сунул стражнику какие-то документы, лишь бы быстрей пройти местную таможню.       «Торговый вроде город, всегда такой контроль?»       Нацуки прикусил губу, отводя глаза, хотел запрокинуть голову, но побоялся, что слишком странно, а может, слишком очевидно будет выглядеть. Что с ним только случилось? Боль превратилась в постоянную спутницу, часто приходилось страдать, терпеть, превозмогать, испытывая страх, мучение, ужас. В памяти могли притупиться дни рождения, моменты счастья, даже лица родителей, но смерти оставались вечно рядом, отпечатавшись уродливым клеймом на подкорке. Он помнил, как впервые остался без нутра, как плакал, обнимая Рем в одной петле, как был съеден заживо. Помнил, тосковал, но справлялся. Почему же сейчас к горлу подступал комок обиды и горечи, а проглотить его не получалось? Почему, вспоминая место где-то на Апеннинском, исторически и не Римом построенное, начинало жечь глаза? Субару сильнее впился в губы, чувствуя вкус крови.       Беатрис вернулась на колени к подрядчику, но на этот раз, повернувшись лицом, и обняла. Маленькие ручки легли на его сгорбленную спину, обдавая теплом через ткань одежды, крепко прижавшись. Из-за разницы в росте девочке пришлось практически повиснуть, но он не испытал тяжести. Субару опешил, непроизвольно обнимая духа, от её тепла будто щёлкнул переключатель, тревога утихла, оставив жжение потрескавшихся губ и раздражение глаз. Она заговорила тихо, позволяя слышать всё одному Субару:       — Мой контрактор часто забывает, как Бетти любит и ценит его, как нуждается в нём. У Бетти нет никого, кроме своего контрактора, и даже он появился лишь через четыре столетия существования. Полагаю, Бетти не может просто смотреть на его страдания, если он грустит из-за тех писем, Бетти сожжёт их, если из-за общества полуэльфийки — избавит от неё, если из-за Бетти, то она обязательно исправится. Контрактор забывает, что если ему больно, то больно и Бетти, поэтому она никогда больше не грустит, чтобы не заставлять грустить контрактора, если...       Загремел механизм, ворота начали открываться. Субару, как вкопанный, сидел на месте, на миг забыв об окружающем мире. Руки крепко обнимали Беатрис, в то же время почти обмякнув. Понимание чувств Бетти вызывало стыд и негодование, её страдание — вина его глупости. Вновь он создаёт проблемы ближним, даже когда всеми силами не желает.       Когда вход распахнулся, им вернули документы. Субару не стал убирать компаньона, позволяя духу оставаться на любимом месте и проговаривать слова привязанности. Хорошо, что ей не дали договорить, конечно, — это была справедливая, более того, необходимая для обоих речь. Но продолжись она, Субару не знал, сумеет ли сдержаться. Продолжая обнимать девочку одной рукой, поцеловал её в лоб, говоря:       — Я люблю тебя, Бьяко.       Ответ не прозвучал. Он ощутил, как усилились объятия, почему-то начав напевать:       — Увидишь радугу ты в чёрных небесах.       Вокруг возник город, представая во всём величии и великолепии, с помпезными арками, оформленными над перекрёстками улиц, дома на порядок больше столичных из тщательно побеленного кирпича. Пусть на основной улице, но вид не имел изъянов, никаких побитых углов, чисто выметенный тротуар. Влажным воздухом, витающим всюду, словно было тяжелей дышать, приходилось с усилием набирать полную грудь и как бы «проглатывать». От этого бриза Субару постоянно хотелось отплеваться.       Смотря на одинаково приятные красные крыши, общую белизну города и возвышающиеся вдали постройки, казалось, что они вовсе не отсюда. Между столицей и Пристеллой не существовало ничего общего. Различия сразу и через чур настойчиво бросались в глаза, как бельмо. Спустя сотни мест, где довелось побывать в одном только пути сюда, торговый центр Лугуники выглядел слишком чужеродным. Ему подумалось, а не по «родной» Италии ли он едет? — Субару! — Мими запрыгнула на карету, повиснув на руке с поводьями. — А где Гарф?       — И тебе привет, кроха, — пришлось отпустить Беатрис, чтобы усадить девочку рядом, — внутри, конечно.       «Не надо тут Гарфа выпускать, пока. Просто не надо».       — О-о-о, — она протянула со странной смесью удивления, восторга и грусти. — Но Мими хотела увидеться!       От её заявления Субару поперхнулся, наверное, тяжелым воздухом этих мест, и уставился с вызовом.       «А. А-а-а, ага. Ну я понял, я понял», — в голове закрутились шестерёнки, работа которых вряд ли понравится Тинзелю.       — Если покажешь, как добраться до Анастасии, он весь твой, — смотря на звёздочки в глазах Мими, решил добавить, — пока мы здесь.       — Конечно, конечно! Мими покажет дорогу! Только доплыть было бы быстрей!       Нацуки с сомнением глянул на лодочный транспорт, а после оглянулся, удостоверяясь, что никто не услышит:       — Мы не спешим.

***

      Анастасия встретила гостей без лишних изысков, однако, сама того не подозревая, нанесла страшный удар по Субару — на ней была традиционная японская юката. Пока кандидаты здоровались, обмениваясь наводящими вопросами, Гарфиэль вперил в Юлия полный сомнения взгляд, видимо, сходу посчитав немилостивых капитану, а Отто с дружелюбием и в то же время молниями в глазах беседовал с братом Юлиуса, сам Нацуки стоял в неожиданной прострации, совершенно выбитый из колеи, в одночасье в нём что-то переменилось. Одежда Хошин так и стояла перед ним, не позволяя отвернуться, делая столь долгое наблюдение неприличным, но он не мог пошевелиться. У него выступил пот, и Нацуки почувствовал, как кружится голова. Неловко пошатнувшись, бросил что-то для приветствия и вошёл вовнутрь, в тень.       Ноги делались ватными, так что пришлось опереться о стену. С содроганием он думал о злополучной юкате, как назло будто сошедшей со страниц его воспоминаний; начало мерещится, что точно такую же приходилось видеть незадолго до того, как исекайнуться. Этот откровенный бред встрепенул ум, вызвав леденящую душу волну мурашек. А если правда видел?       — Субару? — от неожиданности он вздрогнул.       Юлиус смотрел, стоя на пороге, находясь в некотором смятении. Нацуки мысленно выругался на себя.       — Что-то случилось?       — Нет, Юлиус, ничего, — он заговорил непривычно тихо, даже не найдя место колкости, — послушай, а... а в чём была Анастасия?       — В юкате, Субару.       — А-а-а, — он протянул, едва не сползая по стенке.       — Пошли со мной.       Юлиус взял его под руки, помогая идти. С трудом переставляя ноги, «непризнанный» смотрел на «лучшего» рыцаря впервые за долгое время без злости и упрёка. Своеобразное «откровение» о наряде Хошин, хотя подобное нельзя так назвать, выбило засевшую обиду, впервые позволяя понять Юлиуса без призмы прошлого. Сейчас он казался вполне заурядным человеком, понимающим, в чём-то похожим на него.       — Присядь здесь,       Юлиус подвинул ему стул и предложил воды. Субару осушил стакан, затем второй, всё время не поднимая взгляд.       — Тебе плохо? — имея такт не приставать с вопросами, безупречный всё же не мог не поинтересоваться.       — Нет, — он замолчал, в тишине прошло около минуты. — Спасибо, Юлиус. Погода у вас, конечно...       — Да,       Встав на ноги, Субару по-прежнему чувствовал неестественную растерянность, будто действительно голову напекло, но не собирался больше беспомощно растекаться лужицей по паркету. В прихожей раздались голоса, намекающие на необходимость полностью собраться и хоть как-то объяснить недавнее поведение.       — Юлиус, где можем поговорить? Пока основное не началось — есть пара вопросов.

***

      Стемнело, преобразившийся город поначалу выглядел уныло без привычной яркости, но горящие в окнах огни, снующие по улицам лодки с фонариками и ночные артисты быстро вернули привычную красочность, пусть в несколько ином виде. В узких переулках каждый шаг отдавался эхом, напоминая о школе, когда, опаздывая, он шёл по пустому зданию, слыша аналогичный цокот. Субару обдумывал прошедший день, как Гарфиэль успел подраться с Рейнхардом, об информации Анастасии по поводу кристалла манны, не пойми откуда взявшиеся юкаты. Загруженность и усталость дороги давили на разум, вгоняя в истощение. Очередной раз сворачивая, он молил хоть бы не зайти в тупик.       После недолгой беседы с Юлиусом, Субару отправился по личному делу. Доходили слухи, что в Пристелле есть именитый кузнечный мастер. Тогда-то родился план. Хоть основным его оружием был кнут, имеющейся боевой мощи не хватало. Потратив семь вечеров на расписывание личных знаний, предположений и догадок, а также разузнав, что понятие «арбалет» миру не совсем чуждо, Нацуки твёрдо решил обзавестись диковинкой. Ещё на его родине это оружие славилось смертоносностью, а в средневековой Европе требовалось одобрение папы Римского для использования в войне. Фактически — ядерное оружие в миниатюре, от которого не спасёт ни одна броня. Если у противника нет абилок, по количеству и качеству сходных с оным у святого меча, то шансы на победу Субару растут в геометрической прогрессии. Что лучше — он смог договориться! Старик, кой и оказался мастером, то ли не знал сути арбалета, то ли просто не испытывал никаких сомнений, принимая заказ, но охотно взялся за дело, обещая в ближайшие дни выполнить работу.       С приятной мыслью Нацуки подошёл к отелю, где останавливались лагеря, резко вспомнив о Круш. Он не застал её днём, но сейчас вполне мог встретить. Предположение заставило замедлить шаг, совсем замерев у входа. В окнах не горел свет, а услышать шаги или голос не удавалось, как ни старайся. Здание молча куталось в ночной мрак, не выражая никаких признаков человеческой активности. Неосвещенный вид создавал слишком назойливое ощущение безопасности и покоя.       «Слишком тихо».       Но, прокручивая последнее отправленное и полученное письмо, Нацуки зашёл внутрь, прикидывая, за что Круш хочет с него спросить.       «Да почему «спросить» то, вполне спросит. Возьмёт — и спросит».       В прихожей сохранялась уличная прохлада. Разуваясь в потёмках, Субару инстинктивно пытался на ощупь включить свет, от чего резко одёрнулся, смотря на руку с проблесками страха. Он год не вспоминал ни о каких выключателях и прочем, поражаясь самому себе сейчас. А дальше что? Попробует набрать службу спасения? Он постучал по ладони, имитируя телефон, а после покрутил пальцем у виска. Глаза начинали тяжело слипаться, намекая на желание лечь в кровать. В голове гудел остаток перегоревшего напряжения.       К спальне Субару двинулся через единственный известный от Юлиуса маршрут — через кухню. Он не сильно запоминал, как идти, к тому же в темноте в разы сложней было сориентироваться. Можно ли вообще туда заходить? С кухни свернул в прикрытый какой-то тканью проём, оказавшись в безликом коридоре. Где-то недалеко должен находиться выход на веранду, поэтому он двинулся вдоль никак не обозначенных дверей, борясь с желанием сыграть в рулетку и открыть случайную в надежде, что она окажется нужной. С библиотекой Бьяко ведь срабатывало.       В конце коридор переходил в другой, но уже горизонтальный. Откуда-то потянул сквозняк, очень чувственно задев ноги, окна представляли известную картину Малевича — ни черта не видно. Бродить стало как-то жутко, может, повороты повторяются? Наугад свернув направо, Нацуки быстро вышел к двери, из-под которой пробивался свет. На радости ускорил шаг, добравшись почти бегом, и дёрнув ручку с излишней силой. Свет больно ударил по глазам, но, не оправляясь, он шагнул вслепую, как в прорубь. Холодом не обдало, однако в комнате было пусто, горели явно магического происхождения лампы, за спиной скрипнули петли: ветер пытался прикрыть дверь. Посередине стоял стол с едой, от одного вида которой начинало сосать в желудке. Не бравший ни крошки в рот, он с трудом оторвался от оставленного ужина, бегло оценивая убранство. Устланный коврами каменный пол, на деревянных стенах висело несколько незнакомых картин и не то «музейных достояний», не то государственных грамот. К удивлению Нацуки, прочесть их не вышло. У правой стены стояли невысокие стеллажи-шкафчики, через стеклянные дверцы виднелся сервиз. Сама стена отличалась большим панорамным окном, сейчас закрытым шторами. Отчего-то мысль о темноте за ним вызывала недобрые мурашки.       — Субару? — мозг сразу понимает, что обращается Райнхард, но он всё же отшатывается.       — О-ох, Райнхард, друже, — он говорит тихо, делая вдох перед каждым словом.       — Прости, не ожидал тебя встретить.       — Виделись же, вроде,       — Ты быстро ушёл, я подумал, что у тебя важное дело.       — А-а, — он махнул рукой, — нет, ничего серьёзного, узнавал о местных мастерах, — лицо Райнхарда не изменилось, однако на словах о «мастерах» глаза блеснули странным блеском. — А ты что?       — Леди Фельт ушла с леди Анастасией, я решил осмотреть гостиницу.       — И как?       — Отлично, местное убранство производит хорошее впечатление.       — Анастасия пытается купить нас, — Субару прислонился к стене, скрестив руки на груди, — не хочешь присесть? — он собирался предложить ужин, но собеседник ответил раньше.       — Нет, спасибо, я не голоден. Леди Круш спрашивала, где ты.       Начав говорить, святой меча отвернулся к закрытому окну. Его интонация звучала с приличным дружелюбием, но Субару внутренне передёрнуло. Раньше он не заводил о ней разговора.       — Да? — Нацуки сбился, зазвучал неуверенно.       — Они прибыли через некоторое время после твоего ухода. Ты ещё можешь их встретить.       — Да завтра уж, завтра.       Астрея смотрел в зашторенное окно, будто что-то разглядывал. Субару становилось не по себе, разум пребывал в полудрёме, откуда иногда резким рывком его то доставала случайная фраза друга, то, наоборот, погружала туда спокойным и мелодичным тембром. Невозмутимость, которую он хотел изображать, разбивалась в попытках соврать о Круш, слова о герцогине сбивали с толку, заставляя краснеть. Её образ вкупе с напоминанием о приезде лагеря Карстен тревожили его рассудок, играя на струнах очень тонкой душевной организации. Возможная встреча отравляла огромным спектром эмоций, от оторопи из-за долгожданного свидания до волнения из-за неаккуратных слов в последнем письме.       — Субару, я знаю — ты бы сказал мне, и извини, что я спрошу, но ты в порядке?       Райнхард повернулся, пронзительно смотря ему в лицо.       «Какие красивые глаза».       — Ты знаешь что-нибудь о культе Ведьмы, Райнхард?       — Извини, Субару, но их организация слишком... запутана для нас. Мне жаль.       — Мне стыдно жить, Райнхард, — он, словно оступившись, съехал вниз по стене, теперь уткнувшись в колени. — Я не знаю, как описать это чувство, но я могу сказать, в чём оно выражается. Я иногда смотрю на Рем... Это сестра Рам, ты не помнишь её из-за чревоугодия. Оно съело память о ней. Я иногда смотрю на неё и вижу, как мы проводили время, как я тянулся к ней, как она говорила с тобой, насколько многим я ей обязан. Вижу, что Эмилия благодарит её за работу, как Рам волнуется и переживает за неё, как за себя, нет, больше, чем за себя. Вспоминаю, как она спасла детей из Арлама, как, — Субару поднялся на ноги, — как ей пришлось сражаться с культистами, как она пыталась защитить Круш, как помогла нам в битве с китом, как спасла меня. Она спасла меня. Она... Она... — Субару не мог говорить, слова встали в горле кадыком, удушая.       Бессильно глотая воздух, он всплескивал руками, не находя сил выразить всё скопившееся в груди. Он стал бледным, будто на нём отразились последствия десятка бессонных ночей, но на лице не было слёз, поскольку его разъедало чувство гораздо сильней грусти или печали. Рейнхард сделал шаг, взяв друга за плечи, тот внезапно продолжил:       — Ты даже не помнишь, а я помню — и не могу забыть, и боюсь забыть, но только кто меня поймет? Из меня кусок вырезали, прям по живому, а я... — он схватился за сердце.       — Субару,       — Я доберусь до культа, но что делать с ними дальше? К тому же, а что я сделал сейчас?       — Субару!       — Извини, — он прерывисто выдохнул.       — Субару, я могу понять тебе. Не осознать масштаб или суть твоего горя, но почувствовать давящий на плечи груз. Как святой меча я прошу тебя: помни и сражайся. Ты вернёшь себе утраченную часть, только если сохранишь эту память, как разящий клинок или ориентир на пути к цели. Нести это бремя — страдание, но забыть — тоже кощунство. Помни, что тебе дала Рем, и сражайся за это. Я не забуду то, что ты сказал.       «Утраченное счастье» — только эхом и звучало.       По существу, Субару всё это знал, прекрасно понимая и суть своего положения, и связанные трудности, и тяжесть ноши, но не мог вынести. Он отдышался с трудом, как после марафона. От Райнхарда веяло успокаивающим теплом, чем-то родственным. Хотелось обняться с ним, побрататься, что ли.       «А впрочем».       Сильнейший человек в мире опешил, когда ни одна божественная защита не среагировала на движение Нацуки, заключившего его в объятия. Сразу запело сердце, впервые за годы ощущая искреннюю братскую любовь. Ничего не говоря, он обнял в ответ, наслаждаясь моментами счастья. Появившуюся на лице улыбку никак не удавалось унять, она всё расплывалась, будто питаясь от излучаемого ими комфорта.       Субару стоял с выражением счастья идиота, почти опираясь на друга: ноги совсем не держали. Трепетало в душе, приятной слабостью наливались глаза, крепко смыкаясь. Желание спать выбивало из сил, с каждым действием норовя свалить на пол.       — Прости, Субару, не хочу мешать тебе.       — О чём ты, Райнхард? — он спросил с нежным недоумением.       Если когда-нибудь в жизни ему и хотелось иметь брата, то сейчас желание стало наиболее сильным. Именно сейчас, именно с Райнхардом, иметь с ним знакомство, быть в родстве казалось невообразимо приятной и светлой перспективой.       — Привет, Нацуки,       Он замер, в очередной раз лишаясь усталости. Прежде чем повернуться, перед ним прошёл Вильгельм, подарив по-отечески говорящий взгляд. В нём удалось прочитать и извинение, и восхищение, и сожаление, и просьбу; Субару даже осунулся, с тоской кивая Астреям.       «Откуда эта тоска взялась».       Дедушка и внук неуверенно перегнулись, даже под толстой кожаной перчаткой и многолетней выдержкой дворецкого было видно, как Вильгельм мнёт ладони. Они ушли в лабиринты коридоров, откуда сюда забрёл Субару, захлопнув за собой дверь. Сквозняк больше не дул.       Голос, обратившийся к нему, принадлежал Круш, и было невежливо так долго игнорировать её. Он проиграл в голове её слова, словно смакуя их произношение, интонацию, тембр. В них явственно звучали прежние нотки стали, той решимости лидера с «крепкой рукой». Конечно, далеко от прежней герцогини, но, видимо, склонность к организации являлась её неотъемлемой частью.       — Госпожа Круш,       Он на пятках повернулся и обомлел: простое вечернее платье без излишков и строгости, воистину домашний вид. В нём Круш выглядела неестественно обыденной и в то же время особенной, дрейфуя между двух крайностей. Субару нервно подмечал: не собранные волосы, в них виднелся цветок; туфли на коротком каблуке; и лицо с выражением то ли хитрецы Анастасии, то ли женской прозорливости — не то чтобы он сильно понимал.       — Извини, может, присядем?       Она кивнула, проходя за стол, он сел напротив. Сопротивляясь порыву уснуть в первой попавшейся миске, обратил внимание на блюда. Сначала попалось что-то местное, будто и не столичное, но вызвавшее некое смутное сомнение. Круш потянулась к закускам, предложив одну Субару. Тот рассеянно кивнул, взял в руки тарелку и уронил. Пачкая его штанину, упали суши. Карстен в удивлении подняла бровь, внимательно следя за парнем и ветром вокруг. Невидимые порывы начинали закручиваться.       Нацуки разинул рот, смотря на суши с дуростью, как будто обнаружил сколопендру в обеде. В мозгу переклинило, он заметался по столу: сашими, удон, натто, сиокара. Всё заставлено японской кухней, отчего глаза на лоб лезли.       «Кого?! Куда?!»       — Что..?       — Субару, — Круш щёлкнула перед ним.       Он смотрел испугано.       — Что это?       — Достояние городов Карараги, как сказала Анастасия.       Субару тупо уставился на стол, думая о самых разных вещах. Очень хотелось спать.       — Извини, — наконец он обратился к девушке, — извини. Я просто... — хотелось соврать, но божественная защита бы не позволила, — ну, это не так важно.       — Ты испачкался,       «Какое ребячество это всё, куда я... Что я творю вообще? Только бы не выкинуть чего».       Нацуки поднялся, на пол попадали и без того опрокинутые суши. Вид его испачканной одежды, поджатых глаз и мешков под ними, покачивающейся стойки, должно быть, выглядел жалко. Напоминая больше оборванца с улицы, ясно понимал, что помимо личного имиджа хоронит достоинство лагеря Эмилии, но не мог заставить себя уйти. Круш смотрела без любого намёка на строгость, выражая исключительно волнение и тревогу, кажется, пугаясь, до чего довела парня.       — Простите меня, леди Круш, — крик продрал горло, — я смиренно извиняюсь за каждое своё глупое и необдуманное слово, за каждый жест и строчку, которые я пропитал гордыней и самоуничижением. Знаю, что не это вы хотели получать в моих письмах, знаю, что не это хотите сейчас выслушивать, но я не мог бы смотреть на вас, не обдумав как следует всё произошедшее. Поймите, я не могу не винить себя, я виноват...       — Вы лжёте!       — Я, — он поднял голову, — не могу себя простить.       Она хотела оспорить сказанное, но ветер показывал его искреннюю убеждённость. Круш застыла с возмущением, плохо скрывая трясущиеся руки. Всё сыпалось; уроки, как держаться человеку её статуса, стали не более назойливой мухи, что постоянно досаждает вблизи, но ничего сделать не может. Злость зарождалась с пол оборота, только стоило чему-то глупому сорваться с губ Нацуки. Вся встреча тщательно обдумывалась по пути в город, что сказать, на что давить. Несмотря на саму абсурдность желания переубедить рыцаря-полуэльфа, Карстен больше волновалась за то, как легко выходит на эмоции.       — Я не утону в этом. Больше нет. Но пусть это будет моей клятвой меча — месть и откат полномочия. Извините.       «Какое «ты», почему на «Вы»?»       — Ты уже обещал это, — она говорила с укором, из-за которого было не узнать «железную леди».       «Да? Как многое я сказал и выбросил?»       — Я солгал тогда. Мог солгать, потому что не смотрел вам в глаза. Круш, — он осёкся, — что сказали в совете?       — Ничего путного, будто они могут решить что-то, — она пренебрежительно бросила. — Скажи мне в глаза, Субару.       Рефлекторно он повиновался, понимая суть ошибки уже во время совершения. Жёлтые глаза горели в резко потускневшем освещении комнаты, будто единственный фонарь в кромешной тьме. Нацуки замер, в груди страшно сжалось и налилось душащим жаром. Заворожено, безвольно разевал рот, напоминая огонь свечи на ветру. Подумалось, что он пропал.       — Субару,       Круш посуровела, но страшно стало не от этого. Читала по глазам — он догадался. Видела не то, что как открытую книгу, а поняла всё по дешёвой обложке бульварного романа. Короткой вспышкой образовалось понимание, как очевидно всё выглядело в эти дни: нервные жесты, помешанность на письмах и волнительное сочинение ответа, не сходящие с языка имя. Он понял суть того, что закралось в сердце.       «Я люблю Эмилию, — проговорил, как мантру, и услышал ответ. — Я люблю Рем».       Он понял, чем продолжится следующее «я люблю».       — Я обещаю, что продолжу идти с поднятой головой, как подобает Нацуки Субару.       Она улыбнулась.       — Это вся правда?       — Я бы умер ради Вас.       «Почему это "Вас?"».       — Всё, что я хотел сказать.       Карстен немигающе сверлила парня, заставляя напрячься в ожидании удара или пощечины. Стоявшая тишина не давила на слух, как-то плавно сменив диалог, даже показалась исчерпывающей. В это время Нацуки наслаждался ей без утайки.       — Мы верны нашему договору до смерти, — она будто спрашивала.       Круш взяла салфетки и помогла Субару очистить одежду, насколько возможно. Он думал, что такими темпами в один прекрасный день умрёт от недосыпа, ощущал себя космонавтом в центрифуге и через силу сохранял ясность восприятия. Странно, но вместо раздражения была странная ностальгия по периоду хикканства — сколько таких бессонных ночей прошли за монитором? Нельзя не признать, что момент вспомнить пропавшую юность и снова ощутить былую беззаботность оставили самое приятное послевкусие.       Круш провела по коридору, что-то тихо говоря, кажется, не ожидая ответа. Вслушаться и разобрать слова не получалось. Указав, где его комната, она увела его в гардероб, чтобы дать переодеться. Субару рассеянно кивнул, дико глядя на незнакомую одежду. Её можно вообще трогать? Наверное, попытался пошутить, поскольку услышал сдержанный смех девушки. После чего они разошлись. Нацуки, сам не понимая как, сменил вещи, запомнив только, что теперь будет ходить в юкате: трудно не заметить такое изменение. Как пьяный дошёл до комнаты, с каждым шагом становясь всё более нервным: хотелось прыгнуть в кровать как можно скорее. Без скрипа открыл дверь, шаркая внутрь по наверняка дорогому ковру. Заветная постель словно звала: твоя цель здесь. На столике стояли суши, такие недавно он уронил. Отчего-то залипнув на тарелку, сел на край кровати, с трудом соединяя друг с другом последние умозаключения. Должно быть, она принесла, когда оставила его там. Долго и внимательно он рассматривал блюдо, но не решался попробовать. Наконец взял одну, по привычке желая смочить в соевом соусе. Вкус растекся во рту столь естественно, что Субару ощутил стойкое дежавю. А потом заплакал над тарелкой суши.

***

      Субару слепили зенитные лучи. Лежа в повозке на сене, он пытался найти хоть каплю удобства такого положения, вчитываясь в самодельную планшетку, которой и закрывался от света. На дешевой бумаге, добытой впопыхах, схематично изображался ландшафт левобережья реки Тигр. Справа от их маршрута располагался неназванный лес, также условно обозначенный, однако не имеющий к себе столько внимания. Сейчас его интересовало другое. С группой рыцарей он двигался по единственной дороге от Пристеллы к границе священного королевства Густеко. Нацуки никогда не был стратегом, даже на уровне игр RTS, но имел талант адаптироваться. Конечно, без военного образования все записанные им мысли являют собой разгулявшуюся фантазию, но ему этого было достаточно. Они настигнут Обжорство и уходящих от города культистов, раз и навсегда покончив с ними. Карандаш скользнул по листу, из-за тряски делая грубую пометку. Мозг напряженно продумывал варианты — истина где-то поблизости.       Подумать только, затворник-подросток командует армией и продумывает план боя. Конечно, не совсем он «верховный», не совсем «командует», не совсем «армией», однако сама суть как раз в этом. Год назад Субару такого бы и не представил. Хотя, справедливости ради, приезжая в водный город, он тоже не ожидал оказаться посреди тяжелых боёв, снимать осаду и предотвращать катастрофических масштабов террористический акт. Кровь стыла в жилах, когда вспоминались те часы. Как он там не спасовал? Как справился?       По обозу, по цепочке, стал раздаваться крик. Скоро будет остановка. Субару принял сидячее положение, охая от боли в спине.       «Не перина, конечно».       Он отложил карту, просовывая в крепление уже законченное письмо. Раз есть возможность — стоит написать. А возможность выпадала часто, назад приходилось отправлять то раненых — кто-нибудь да упадёт в тяжёлой броне с лошади в реку, то жителей из разоренных на пути культистов деревень. Шторм над Пристеллой гремел и здесь.       Он пробежался по написанному.       Я был рад тебя слышать, уже третий раз за неделю пути. Сейчас думаю, как раньше хватало одного послания на месяцы? Граница уже не так далека, я верю, что всё удастся, хотя когда пишу — дрожат руки. Боюсь обнадежить и ошибиться. В свободное время занимаемся планом или помогаю разбирать завалы после погромов. Наверное, до вас уже дошли вереницы людей. Окрестности, скажу прямо, пылают. Меня злость пробирает, аж не знаю, куда деть.       За время попривык к зною, леса по правую сторону не видел дней пять, как дорога начала сворачивать влево. Сейчас вдали виднеется река Тигр, вижу её блики. Словом, не знаешь, откуда название реки? Нет ли где реки Ефрат? Ну это так, к слову. Тут такие поля и луга, пустые совершенно, но не запущенные, а очень даже красивые, хоть бери как референс и рисуй! Я тебе обязательно расскажу, какая природа на нашем севере, такое упускаем! А то всё о походе уже надоело, он важен, но ты не видела этих мест, мне слов не хватает описать. Иногда словно не драться едем, но не подумай, я не расслабляюсь. Спасибо, что пишешь, извини за краткость. Говорить почти нечего, особенно под зноем. Расскажи, что у тебя происходит?       Дочитав, думал добавить, но так и не нашёл что, просто поставив подпись:       До смерти верный Нашему договору, твой Нацуки Субару.       Спрыгнув с повозки, занялся зарядкой на твёрдой почве. Размять было блаженством. Вокруг начали разбивать недолгую стоянку. Он направился к месту скопления тех, кому предстоит отправиться обратно. Там найдётся посыльный или можно попросить кого-то из рыцарей. По дороге наткнулся на лужу, хотя дожди не шли все минувшие семь дней. Смотря на отражение солнца в ней и то, как оно двоилось из-за кругов от движения лагеря, думал:       «Какие красивые у Круш глаза: что-то вспомнились».       Простояв десяток секунд, одёрнулся и заспешил вперёд.       «Ох, про Эмилию забыл спросить».