Дождь

Шум и гам в четвертой не утихал. Табаки распевал песни о дожде, что шёл за окном, Горбач аккомпанировал ему на флейте, Лэри и Спица сидели поодаль, мило болтая о чём-то. Чёрный не высовывался из-под одеяла, затыкая уши берушами, Курильщик рисовал сумбурную картину, представшую пред его взором, а Лорд сидел на подоконнике, смотря в даль, где простирались яркие окна расчёсок. За окном было темно и лишь свет многоэтажек отражался в глазах сидящего. Толстый что-то жевал, роясь в хламе, что был навален на его одеяло. Македонский пытался оттащить его от сией маленькой барахолке, дабы прибраться и поставить безделушки в место, где Толстый бы до них не добрался. Хотелось сохранить важные штуки, валяющиеся в горке мусора. Старые пластинки "Дирижаблей", что достались Сфинксу от Слепого, когда тот ещё был Кузнечиком, старые связки ключей, оставленные тут, по всей видимости, Птичьем Папой, что недавно заходил сюда. Простая оплошность и забывчивость или же намеренный дар своих драгоценностей? Стервятника не разберёшь. Пара жилетов Табаки, затасканных и обшитых бисером и нашивками, со значками и пинами. И, конечно, цацки Шакала, что сразу бросались в глаза и при более точном рассмотрении их можно было увидеть явственнее. Рассмотреть каждую, пройтись утомленным взглядом по ним, отыскать в них что-то родное и до боли знакомое, сохранить этот трепет и нахлынувший порыв ностальгии. Македонский потихоньку справлялся с горой, раскладывая всё в нужном, по его мнению, порядке. Толстый же продолжал копашиться в остатках хлама и одеяле, на которое, по всей видимости, пролили хвойную настойку, от чего ткань пахла Лесом и елями, растущими неподалеку. Где конкретно "неподалеку" никто сказать не мог. Могли лишь догадываться, где это таинственное "там", где "тут" и где можно найти это место, чтобы оказаться "там" и после, погуляв по тропкам меж елей, очутиться вновь "тут". Дождь начинал сильнее бить по стёклам, превращаясь в самый настоящий ливень. Темнота поглощала его, забирая звуки капель и растворяя их в позднем вечере. Раскатов грома слышно не было, а бараневший по крыльцу и корнизу дождь уже приелся, все привыкли к нему и теперь не слышали стука о перила и пандус, забывая о ненастье за окном, спокойно занимаясь своими делами. – Кстати, а где Слепой? – недоуменно спросил Курильшик, отрываясь от своего незаконченного творения. – Куда он так часто уходит? И почему? Для чего ему это нужно? Зачем, в конце-концов? – Спроси у Сфинкса. – отрешённо отвечает Чёрный, поворачиваясь на другой бок, желая поскорее уснуть. Сегодня ему не до разъяснений. – Сфинкса? – в комнате на секунду становится тихо. – А где он? – вновь спрашивает Курильщик. – Точно! А я то думаю, кого, ради всего съестного, нам не хватает? – воодушевляется Табаки, уже готовый сочинить песню, а то и целую триаду о пропаже безрукого. – Никто не знает где Слепой. О местонахождении Сфинкса мы и подавно не подозреваем... – говорит Горбач, убирая флейту в свой потрёпанный и старый рюкзак. – У них свидание, свидание!! – вопит Табаки, разгоряченный сией мыслью, что так спонтанно пришла ему в голову. – Мать и Отец Дома! Точно вам говорю, у них романтический ужин под звуки дождя! Так и вижу, как Рыжий стоит перед ними с подносом, записывая заказ, а Слепой просит штукатурку, старую, но без влаги, полевых мышей и что-нибудь на закуску, а Сфинкс заказывает кофе, предпочитая любоваться на голодного, поедающего мышей вожака! – кричит он, пугая Нанетту, которая, было, задремала под спокойную мелодию дождя и звуки флейты Горбача. – Табаки, успокойся, чёрт тебя дери! Тебе что, нечем заняться? – устало и раздражённо спрашивает Лорд, даже не поворачиваясь к Шакалу. Он рисует на окне причудливые узоры, чем-то напоминающие наскальную живопись древних предков, что не жили, а выживали ещё задолго до нас. – Ну ты только представь! – Табаки заливается хохотом, ерзая на общей кровати. – Я даже не уверен, что они сейчас вместе. Ибо Сфинкс говорил, что хочет навестить Рыжего, чтобы что-то обговорить с ним. Так что, полагаю, его нужно искать во второй. А вот Слепого остаётся лишь ждать. Никто не знает, где он и когда вернётся. – говорит Лорд, убирая волосы, что падают на лицо, слегка закрывая обзор, и смывает узоры, что так долго выписывал пальцем на стекле. Шакал начинает вопить. – Не порть искусство! Ах, какие же красивые были узоры! А ты их смыл! Смыл и не подумал о моем бедном сердце, жаждущим красоты и волшебства зимних узоров! Изверг! Я умираю! А он, видите ли, стирает столь прекрасные вещи! Ужас, да и только!! – не прекращает Табаки, делая вид, что он очень расстроен поступком Лорда, чем привлекает внимание всей комнаты. В него летит подушка, со стороны Чёрного, но Шакал быстро уворачивается. И на миг замолкает. И только Наннета продолжает летать по комнате и каркать, попутно гадя на пол. Македонский подтирает за ней след из белых пятнышек, а Горбач пытается поймать её, бегая за ней и пытаясь хоть как-то успокоить. Хотя выглядит это все так, будто сам Горбач хочет напугать её ещё сильнее, приследуя бедную ворону, не отставая ни на шаг. Взмахи крыльев вскоре затихают, а Наннета устраивается на шкафу, подозрительно посматривая на всех со своего блок-поста. – Ну вот! Ты напугал её! – говорит с укором Горбач, расстроившись из-за того, что его любимица буквально обосрала всю комнату. Македонский все ещё вытирает белые подтёки. Вскоре, их не остаётся. А в комнате становится чуть чище. Парень идёт мыть тряпку, а Чёрный забирает свою подушку и вновь утыкается в стену, читая какой-то скучный журнал, видимо осознав, что заснуть ему в ближайшее время точно не удастся. Лорд слезает с подоконника на общую кровать, кутается в плед и затихает. Табаки уже мастерит какой-то амулет из подручных материалов. Толстого нигде нет. Видимо, спрятался. Испугался. Лэри и Спица давно ушли, не застав восклицаний Шакала. Курильщик закрывает альбом и убирает его под подушку. Македонский возвращается без тряпки и сливается со стенами, исчезая где-то в углу. Горбач забирается к себе. Ночь вступает в свои владения, окутывая мраком и без того темную улицу с тусклым светом уличных фонарей. Кто-то выключает свет и теперь все погружаются в собственные раздумья. Чёрный засыпает быстро, Табаки ворочается, но по-итогу успокаивается, после чего наконец ложится, слегка посмеиваясь. Остальных тоже околдовывает сонное царство. Морфей ласкает каждого по уставшим позвонкам, зная, что те не проснутся даже от звонка. – Я видел небо. Оно бесконечно. – говорит Сфинкс, поворачивая голову к Бледному. Тот молчит. Дождь, стучащий по крыше, успокаивает его и без того расшатанные нервы. Из-за их нехватки он забыл как реагировать и ещё больше начал походить на старого отшельника. Они сидят в задымленном подвале, который может воспламениться из-за любого неверного движения. Но курят. Две сигареты. Зажигалка сломана. Из неё еле-еле показывается огонек, что быстро потухает. Они долго мучались. Потом вспомнили о спичках. Их в коробке было всего две. Одну ребята благополучно проебали, так как Сфинкс сломал её своей железной хваткой. Протезы тут были не к месту. Тогда парень попросил Слепого чиркнуть спичкой. Та зажглась и успела подпалить одну сигарету. От неё Слепой зажёг вторую. Они курили и думали, курили о чём-то далёком и неизбежном. Один о Наружности, второй об Изнанке. Оба понимали, что в скором времени им придется оставить друг друга. Навсегда. Хотя, четко понимал это только Сфинкс. Слепой ещё надеялся, что они смогут быть вместе на рубеже двух миров. И делал всё, чтобы это произошло, стараясь изо всех сил. – Слепой, для чего ты позвал меня сюда? – спрашивает Сфинкс, докуривая очередную сигарету, зажженную от прошлой. – Хотел сказать, что не смогу тебя отпустить. – голос Бледного похож на шелест листьев Леса. – Ты же понимаешь, что не сможешь меня удержать. К чему такое усердие и рвение? – риторический вопрос колит сердце, подгибая суставы. – Понимаю. Но, тем не менее, не теряю надежду. – отвечает Слепой, не думая о том, что ответа могло и не последовать. Они вновь молчат. – Чего бы ты хотел? – вдруг спрашивает Бледный, будто бы глядя в пустоту. – Не знаю. Какой-то гармонии, умиротворения и расслабления. – отвечает Сфинкс. – Хочешь помогу? – с надеждой спрашивает слепец. – Валяй. Бледный встаёт и на ощупь ищет спину Сфинкса. Тот с лёгким непониманием смотрит на него, но ничего не делает. Ему интересно. Любопытно, чёрт возьми. Слепой стягивает с него рубашку и начинает массировать спину, от чего Сфинкс начинает испытывать странные чувства. Ему приятно и холодно из-за ледяных рук Бледного. Тело горит, а слепец остужает его своими пальцами и ладонями. Как будто бы чувствует, где горит больше всего и что нужно промассировать в первую очередь. Ледяная рука гуляет по его телу, в то время, как дыхание Сфинкса становится сбивчивее. Банально. Слепой лучше других чувствует и слышит это. И понимает, что безрукий смог возбудиться от простого массажа. Видимо, у него давно не было секса. Или не было в принципе. Слепой останавливается и с лёгкой издёвкой спрашивает, все ли у него нормально. Сфинкс краснеет, но не подаёт виду. Старается скрыть подступающую эрекцию. Бледному и не стоит ничего говорить, он отстраняется от спины и залезает на Сфинкса, попутно стягивая с него штаны. Делает это он с такой лёгкостью, что безрукий поражается его невозмутимости. Слепой проходится руками по телу, поглаживая его и слегка проминая. Вгрызается в кожу и оставляет кровавый засос. Сфинкс даже не понимает, как всё так быстро закрутилось, но у него нет сил отбрыкиваться от Слепого. Он лжет самому себе. Силы ещё остались. Нет лишь желания. Он хочет Бледного, не желая его останавливать. Протезы стягивают со Слепого старый свитер и его торс оголяется, демонстрируя болезненную худобу. У Сфинкса окончательно сносит крышу. Он оставляет на белом теле синяки от протезов, целует шею и ключицы, кусает и оставляет засосы с такой силой и рвением, что Слепой невольно вскрикивает и постанывает, от чего Сфинксу становится невыносимо горячо. Он пропихивает свой язык в глотку Бледного, а тот отвечает, мягко покусывая его губы. На зубах Слепого кровь(то ли своя, то ли чья-то) и немного побелки. Штукатурка смешивается со вкусом железа, но Сфинксу наплевать. Сейчас Бледный в его власти и он, по-сути, может делать с ним все, что пожелает. Слепой не против. И только рад подставиться Сфинксу. Языки сплетаются в бессмысленную массу, начиная сновать по ртам друг друга, как бы обследуя их. Целуются долго, пока у Слепого не заканчивается воздух. Он отстраняется и тихо спрашивает о том, как Сфинкс научился так хорошо целоваться. Тот не отвечает. Оба возбуждены настолько, насколько можно представить. Вновь засосы и укусы, на теле Бледного скоро не останется живого места. Но чертов мазохист стенает и просит ещё, вжимаясь в горячее тело под собой. Он чувствует напор Сфинкса и отдирает свое истерзанное тело от него, снимая с парня боксеры. Опускается и начинает прохаживаться языком по возбуждённому члену, поглаживая его рукой. Сфинкс стонет и просит продолжать. Слепой поглаживает языком ствол и переходит к головке, нарезая круги по уртере. После чего берет в рот почти полностью, заглатывая и давясь. Продолжает дальше, через силу. Сам он также возбуждён, его член пульсирует и обливается смазкой. В джинсах ужасно неудобно. Но он продолжает сосать, проходясь руками по голым ляшкам Сфинкса. Заглатывает до окончания, продолжая двигаться в ровном темпе, слегка ускоряясь. Чувствует, как Сфинкс подходит к краю. Берет в рот настолько глубоко, насколько нормальный человек бы не смог. Сфинкс изливается в него, со стоном, кончая в горло. Слепой давится, но проглатывает. – Что ж, – говорит Бледный, – я помог тебе расслабиться. – Блять, Слепой, ты сам ещё не кончил. Я могу помочь тебе. – Но ты же уже?.. – Просто немного подрочи мне и я вновь буду в строю. Слепой начинает массировать член, нажимая на него. Вскоре у Сфинкса встаёт и он стискивает Бледного граблями, сажая его на себя. Тот быстро реагирует и, находя член, начинает насаживаться на него. Без смазки это достаточно больно. Но Слепому все равно. Он и по стёклам ходил. Ему скорее невероятно приятно от боли и размеров Сфинкса, который входит в него. Последний отмечает, насколько вожак узкий и нежный внутри. Слепой медленно поднимается и вновь садится. Его рука опускается на собственный пах и он начинает дрочить себе, вскрикивая от боли и приятных ощущений. Выкрикивает кличку того, кто сейчас доставляет ему удовольствие и просто сладко постанывает от приятных и болезненных ощущений. Доходя до предела останавливается, последний раз сильно насаживаясь на член Сфинкса и кончает. Безрукий кончает вслед за ним, медленно вынимая из парня орган. Они долго лежат друг на друге, не желая вставать. Когда они возвращаются, четвертая мирно спит. Уже завтра весь Дом будет обсуждать красные засосы на теле Слепого и гадать, кто на этот раз переспал с Бледным. И только Табаки будет хитро улыбаться, глядя на своих друзей.