Абстрактное искусство

Картины были плохой идеей. Они сидели, смотрели глаза в глаза. Глаза у Эррора были мертвые, расслоившиеся — нестабильная магия и плохое зрение брали свое. Но что фон, что магические зрачки были ядовитыми, яркими настолько, что долго смотреть в них было больно. У Инка всё было как обычно — глаза менялись. Меняли форму, цвет и размер без какого-либо усилия. Но цель после каждой капающей минуты оставалась неизменной. А целью было преобщение Разрушителя к творчеству. А точнее, к рисованию. После оров и ругани, что длились несколько часов и не хотели прекращаться, Эррор неожиданно затих. Инк настаивал на преобщении к творчеству запертого скелета, не столь чтобы сломить его мораль и заставить создать что-либо, сколь чтобы узнать: а что он нарисует? Да, Инк практически признал — он хотел вытянуть из скелета по крупным каплям нужную ему искренность. Он много месяцев добивался от него разных результатов, но этот был одним из самых кропотливых. Он долгое время склонял, намекал и угрожал, и сейчас у них наконец устоялся час творчества. Это была вещь, что обязательно происходила раз в неделю, и если Эррор проявлял инициативу и рисовал больше, то мог получить что-то дополнительно. Было условием и то, что он должен был рисовать что-то осмысленное, чтобы не происхолило казусов. Эррор явно не раз хотел обойти правила. В любом случае, у него, теперь запертого и лишенного магии, выбора не было. Зависимость тоже не играла бывшему разрушителю на руку. В разноцветных пальцах повернулся карандаш. Эррор провел первую линию. Лицо у него было спокойное, нейтральное. Практически болезненно-пустое — какое бывает у него при отсутствии красок — но при этом какая-то неуловимая черта делала его более живым, дышащим, чувствующим. И все-таки болезненно-пустым. Время пролетало быстро, но чертовски растянуто, как это бывает при монотонной, похожей работе. Эррор рисовал пусто и неспешно, иногда прерываясь на мысли и пялянье в одну точку, а Инк и не знал, как себя развлекать, специально не заглядывая в лист бывшего противника. Краска бурлила внутри, и несколько часов просидеть вот так было сложно — он, хлопнув себя по лбу, достал практически заполненный скетчбук, раскрывая его и так же приступая к рисованию на потрепанных страницах. Мазок — ха — чернилами, еще мазок, и плавными сферами напротив вспархивает, вспыхивает изображение изогнувшегося над листком разрушителя, будто вся плавная, темная энергия выразилась в этом образе, сложенном из простых линий, которые сами изгибались своим художественным очарованием. Что сказать, Инк умел рисовать — это был навык, вшитый в его кости. Набросок, другой — время летит, и каждый получается всё более простым, все более механическим. Инк разбрызгивает кляксу на верх листа, когда понимает, что уже несколько минут на него был устремлен взгляд. Эррор перестал рисовать. Он с громким хлопком закрыл скетчбук и подскочил. На самом деле, Эррор не смотрел ему в глаза — он обычно устремлял взгляд на ключицы или ложные ребра, когда давал знак, что закончил. Отвращение или страх — Инку так и не дали ответ, как бы он ни старался. Побитая гордость все еще росла сорняком в этом сломанном теле. В этой сломленной душе. Ухх, а ведь с момента начала прошло свыше двух часов, вау! Инк, подтанцовывая, легким шагом направился к сидящему скелету, обошел его, чудом не наступив на безразлично лежащие руки, наклонился и взял лист бумаги в руки. Рисунок выглядел как ад. Первое, что бросилось в глаза — черный, много черного. Линии пересекали друг друга, вились, словно ругались, смешивались и накладывались друг на друга. Яростно прочерченные штрихи продавливали плотную бумагу, застывая в вечном споре, неспособные пойти на компромисс. Хаосом поверх вылился красный. Разбрызгался, увещался, покрыл все остальные доступные места. Сами линии были более острыми, колючими и нервозными в своей раздраженности, но вместе с тем... живыми, что ли? Не такими тяжелыми, как черное облако чего-то непонятного, глубокого, неисправимого — чувства? Рядом. За этими двумя яркими составляющими проглядывался ядовитым интересом оранжевый. Выглядывал, показывался, намекал. Словно спрятавшаяся за широким стволом колючего дерева и куста с шипами бабочка, упорхнувшая, стоит только поверить в то, что ты сейчас ее поймаешь. Он крапинками уходил вдаль, вел по извилистой дорожке тайны и обрывался в мареве тумана, пылью оставляя только новое ответвление загадки. Неутолимое, ненасытное нечто, что никак не могло отпустить. В углу холста, будто настойчиво, навязчиво запрятанное, как бы в угоду отодвинутое, было намазано болотистым цветом зеленое отражение отвращения. Как вязкое смешение отходов из всего прекрасного, смешанного в обыденную кашу мерзости, к которой лишний раз прикасаться не хочется, но обстоятельства требуют — требуют, заставляют и проникают под сущность. Под кожу. Отмыться уже не представляется возможным. Желтым цветом нестройными линиями часть эмоций пересекало безумие. Постоянное, стабильное и ни капли не играющееся, только притворяющееся забавным — кривые, но прямые, стройные линии ярко пересекали и закрывали часть образов, в любом случае не сумевших пробиться сквозь эту решетку. Часть линий была закрыта, часть смешивалась, часть — впивалась и сшивала суровой нитью недовольно взбрыкивающийся живой океан. Паническим фиолетовым по краям дрожаще был выведен страх. Его пытались перекрыть, но он выплывал, вылезал наружу, перекрывая планы и давая преимущество. Эта эмоция сковывала, предавала стойкий дух пламени, давала под дых. Грязным розовым цветом неумело проглядывалась отравленная привязанность. Въелась, но напиталась ядом и ненавистью, как губка, излишним грузом утягивая на дно и не давая освободиться. Затягивала бархатной нитью, но постепенно изнашивалась, грубея и становясь всё неприятнее и колюче, вызывая надежду, что скоро порвется. Но шелк был прочен и всё давил и давил — служба ему предстояла долгая, ибо ниточки ткались постепенно и долго, болезненно и счастливо. Травились и темнели они быстрее, но никак не собирались убираться. Даже ядовитые обрывки всё равно оставались бы внутри него вечность. Слабыми и робкими сине-голубыми капельками была разбрызгана грусть. Она настойчиво-горько, но бледно стелилась по буре и хаосу и долгим послевкусием оседала на языке. Наседала навязчиво и не отпускала, но надо было приглядеться чуть ближе, чтобы понять, что эта эмоция вообще в нем существует за бурлящей бурей. А глядеть ближе было сложно из-за ломающих цветов, вот никто и не глядел, и вроде эта эмоция особых проблем не приносила, хоть и бесила — красный часто закрывал часть дождливого откровения. Размытые капли приоткрывали слабость души, говоря об отвергнутой надежде, непризнанной обиде и робком... одиночестве? Бледным белым сверху стекало и покрывало часть эмоций неумолимо накатывающее безразличие — раз за разом, раз за разом одно и то же, да сколько же можно! Можно... Многое можно — безразличие к чужим страданиям, пропускание сквозь сознание нормы морали, забывание того, что он доверил, доверил ему, и это выбросили, забросили, перестроили, втянули в новую интересную игру, ведь старая стала такой привычной и понятной, что скука накатывала, накатывала, накатывала... И не давала забыться. Инк моргнул. Почему он вообще видит в этих абстрактных нехудожественных брызгах, линиях и жирных мазках, о создатели... эмоции? Это не соотвествовало канонам даже абстрактной живописи или импрессионистского искусства! Просто мазня больного шизофреника. Бессмысленная и хаотичная. Грязная, такая, от которой хочется морщиться и отводить взгляд. В принципе, именно то, что ему было и нужно! Почему же Эррор тогда возился так долго? Тянул время?.. Но зачем ему? А впрочем, неважно. Вот это на него, конечно, нагрянуло, раз он столько напридумывал! Инк рассмеялся. — Ох, это забавно, Эррор! Но он не заметил, как тот, к кому обращались, сжался. — Что ж, на этот раз ты справился неплохо! Столько разных цветов! Правда, мрачновато, но, думаю, в будущем мы это исправим. А пока я тебя отпускаю, отдыхай или-что-ты-там-делаешь! — черной жидкостью по рукам стекли сдерживающие магию наручники. Инк небрежно повернулся, начиная складывать какие-то вещи в неаккуратную стопку. Эррор закрыл лицо руками и истерично засмеялся, отпихивая ногами все еще открытые краски. Он, пошатываясь, поднялся, разомкнул болевшие от наручников руки и провалился в портал. Ведь его последняя попытка тоже провалилась. *** В следующий раз в глубине темной картины проглядывался силуэт с темными глазами и страшными белыми зрачками, приковывающими к полу. Картины множились, повторялись, Эррор заставлял людей при их виде испытывать странные эмоции, будто холодок проходил над шеей, а глаза прилипали к завораживающе-жуткому изображению, постепенно сводящему с ума ___