P. S. Прощай, Пенакония

И вскричал я в скорби страстной: «Птица ты — иль дух ужасный,

Искусителем ли послан, иль грозой прибит сюда, —

Ты пророк неустрашимый! В край печальный, нелюдимый,

В край, Тоскою одержимый, ты пришел ко мне сюда!

О, скажи, найду ль забвенье, — я молю, скажи, когда?»

Каркнул Ворон: «Никогда».

(Эдгар Аллан По)

Стук сердца, встревоженного словами незнакомки со змеиным взглядом, отдавался в горле, вызывая ощущение тошноты. Не способный думать ни о чём другом, Воскресенье мечтал лишь об одном: «Пусть слова окажутся ложью». Из-за наивной детской мечты, которой они грезили вместе, из-за того, что он сделал невозможным её исполнение, Зарянка пошла на сделку, условия которой не могли быть справедливыми. Связавшись с ростовщиком из корпорации, что она обещала ей, чем заплатила за его освобождение? Чем ей пришлось пожертвовать ради его мнимого спасения, невозможной свободы, слепой надежды? «Что же ты наделала, сестра?» — в отчаянье думал он. Каждый сделанный сквозь темноту шаг лишь приближал его к болезненному осознанию, что женщина со змеиными глазами его не обманула. Тёмные коридоры были пусты. Потайной ход, ведущий из тюрьмы, никем не охранялся, не было слышно ни звука, тени безмолвствовали. Пробираясь на ощупь, мучаясь от жажды и задыхаясь, Воскресенье держался на ногах на одном лишь упрямстве. И раздражении, произрастающем из осознания собственного бессилия. «Жизнь коротка, не упусти свой шанс», — сказала ему змея, что, словно плод раздора, предложила ему выход. Разве могло это быть чем-то, кроме как насмешкой?.. Должно быть, ему было бы легче, будь оно так. Но в банальных словах, произнесённых без выражения, был заключен лишь их единственный смысл. Все песни Зарянки были про это. А он никак не мог признаться ей в том, что перестал их слушать уже давно. И всё же великодушной змее показалось недостаточным, оставить ему одни лишь сожаления. Уходя, уже повернувшись к нему спиной, она добавила: «И ещё… Считай это непрошенным советом, если тебе так будет угодно: впредь хорошенько подумай, прежде чем вредить кому-либо из Каменных Сердец». Иссушенным губам плохо давалась улыбка, но Воскресенью оказалось трудно её сдержать: старую добрую угрозу, так словно он ещё мог предоставлять для кого-то опасность, он принял с благодарностью. Воскресенье ещё долго слушал удаляющиеся шаги, пока они не растворились в едва различимом звоне, с каким с потолка капала вода. За этим звуком он едва бы смог различить шорох пробирающейся сквозь траву змеи… Отвлёкся на заигрывания с желторотым птенцом, увлёкся развенчиванием чужих хитроумных замыслов, которые оказались ничем иным, как уловкой, а теперь пожинает плоды, гнилые и червивые. Воскресенью было так сложно поверить в то, что не укладывалось в его представления о разумном. До крайности абсурдный чужой план, достойный разве что недотёпы, необходимым условием реализации которого была смерть исполнителя, просто не укладывался у него в голове. И что за человек учтёт вероятное предательство в качестве желаемого исхода, чтобы совершить задуманное?.. По всему выходило, что самоотверженный суицидник с колдовскими глазами невозможного цвета никогда не был одиночкой. Ах, кто бы мог подумать… «Поэтому он выиграл, а ты проиграл», — безжалостно припечатал внутренний голос. Гнев пришёл на смену сожалению, на мгновение прояснив взор и позволив Воскресенью увидеть близкий выход: оканчивающийся тупиком коридор был освещён мигающим, расчерченным на полоски светом фонаря, проникающем с улицы. Опасливо приблизившись к потолочному люку и неважного вида металлической лестнице, что вела к нему, Воскресенье попытался рассмотреть что-то через прутья решётки, но фонарь ослепил привыкшие к полумраку глаза и ему ничего другого не осталось, кроме как довериться ушам, сообщившим отсутствие посторонних звуков. Должно быть, добрая госпожа змея позаботилась и об этом. Вместе с тем, дурацкая идея возникла в сознании, воспалённом заключением: он мог бы вернуться в камеру, оставив позади расчищенный маршрут к так называемой свободе. Он ведь не знает, что с этой свободой делать. В их мире не было такого эона — не было такой смехотворной идеи — Свободы — свободы настолько полной и всеобъемлющей, чтобы породить целый Путь. Свобода была тем, что противоречило его плану, её он отринул, сознательно и бесповоротно. И ей он проиграл. …Нет. Воскресенье замер у основания лестницы, не решаясь ни вступить на неё, ни прикоснуться. Он проиграл Освоению. Но было бы глупо упорствовать в своём проигрыше и отказываться от инструментов, что могли всё изменить. Прибегнуть к уловкам победителей унизительно, но иначе всё просто закончится. Он никогда больше не увидит сестру. Этого Воскресенье допустить не мог. Ладони окрасились шершавой ржавчиной, когда он прикоснулся к лестнице, в руках не было силы, и Воскресенье вдруг почувствовал себя мухой, цепляющейся за паутинку, которая скорее убьёт, а не приведёт к спасению. Но беспорядочная человеческая жизнь была именно такой. Ничем не закреплённая, решётка легко поддалась, когда Воскресенье толкнул её и сдвинул в сторону. Упёршись руками в мостовую, он выбрался наружу. Ослепивший его фонарь погас в ту же секунду, как Воскресенье вдохнул в себя воздух, показавшийся смутно знакомым. Должно быть, потайной ход привёл его в Риф. «Я умер?» — подумал Воскресенье. Он был в тюрьме, реальной физической тюрьме, но каким-то образом очутился в грёзах. Когда глаза немного привыкли, Воскресенье сумел различить очертания зданий на фоне ночного тёмно-синего неба, далёкую шахту лифта и громаду безобразной статуи Часика, окружённую строительными лесами. Это точно не было сном и, тем не менее, его окружал мир, не существующий в реальности. — Сюда, братик! Голос Зарянки, такой же невозможный, как и всё вокруг, заставил его подскочить, одновременно в страхе и облегчении. Воскресенье суматошно оглянулся и бездумно помчался туда, где заметил мелькнувший силуэт. — Скорее, пока никто не видит! Никто и не увидит, никого не было вокруг, Воскресенье это чувствовал, но не подчиниться не мог, нырнув в черноту непроглядного проулка, что встретила его нежными любящими объятьями. — Ох, братик… Воскресенье уткнулся лицом в светлые, сладко пахнущие волосы под капюшоном, крепко обхватил, сцепив руки за спиной сестры. Она всегда была такой хрупкой, такой маленькой? Её, самое дорогое, что у него оставалось, он подверг опасности, и нужно было так много сказать, во всём признаться! Озвучить все те слова, мысли, что одолевали его, пока он был заперт в камере, уверовав в собственную обречённость. Но в голове вдруг стало так пусто и неважным показалось то, что ещё часом ранее было его предсмертным желанием. Единственное, чем стоило дорожить, — он не утратил этого. — Ты меня так задушишь, братик, — пробормотала Зарянка, чужим, не своим голосом. — Мило, конечно, но сколько это будет продолжаться? Поглупел ты там, что ли? Возмутительно. Опешив, Воскресенье резко отпрянул, но разомкнуть ладоней с плеч сестры не сумел, неверяще вглядываясь в её лицо, частично скрытое тенью от капюшона. Холодная улыбка мелькнула по узким губам и жестокий смешок исказил знакомые черты в безобразной гримасе. — Во-от, — произнесла она изменившимся тоном, протянув светлую ладонь и коснувшись щеки Воскресенья, — такое лицо мне больше нравится. Прямо-таки зверская рожа достигшего сумасшествия в заключении. Тебе идёт. Бра-а-тик. — Мерзавка! — вскрикнул Воскресенье, оттолкнув девушку от себя. Ударившись о стену, та расхохоталась и словно рассыпалась ворохом искрящихся разноцветных шариков, согнувшись под своим плащом и в следующий миг вернув себе истинную форму — к заливистому безумному смеху прибавился перезвон бубенцов, вплетённых в волосы. «Welcome to my wo-o-orld», — издевательски фальшивя, пропела она. Впиться в шею воплотившейся перед ним Искорки руками Воскресенью помешал лишь гулко отразившийся от стен другой голос. — Я же просил, недотёпа, не издеваться над ним. — Ты просил у Искорки невозможного и делал это без уважения, — с капризной назидательностью произнесла Искорка, скинув капюшон и обернувшись к подошедшему: — Признайся, просто хотел оставить всё лучшее для себя. Другая — на этот раз мужская — фигура возникла на фоне проёма, узнав которую Воскресенье сумел выдавать лишь: — Ты?! — Я, — подтвердил Галлахер с хриплым смешком. — Всё в том же оскорбляющем тебя облике, прошу прощения, — добавил, отвесив шутовской поклон. «Это всё какой-то фарс». Потрясения последних нескольких минут исчерпали его силы, и Воскресенье отступил к стене и, прислонившись к ней спиной, соскользнул вниз, не удержавшись на ногах. Прежде он и стоять в грязной и сырой подворотне, где пахло гнилью и нечистотами, дольше минуты не согласился бы. Но после долгих суток, проведённых в тюремной камере, за которые его тело и весь внешний облик утратили всякую чистоту, он находил возможность прижаться к холодному пыльному бетону приятной отдушиной. Он прикрыл глаза и не шелохнулся даже, когда мгновенно соскучившаяся Искорка принялась пинать подошву его ботинка. — Как долго я был в заключении? — спросил Воскресенье. — Ну прямо-таки прорву времени, дубовенький ты наш, — тут же отозвалась Искорка, не дав Галлахеру и слова сказать. — Всё-всё самое интересное пропустил! Угадай, кто воскрес?! Тайзиронт воскрес! С Нануком они сейчас как раз раскатывают половину вселенной на кванты, кварки, пыль короче, расшатали стену бедняге Клипоту, тот разбушевался, стал камни свои куда ни попадя швырять, сдуру попал в Ланя, тот не понял и, кажется, окончательно с ума сошёл. Яоши в восторге, ведь всех надо лечить. Шипе пытается убедить выживших человечков, что так оно и правильно, это всё гармония, но что-то никто ей уже не верит. Даже Девяточка разволновался, грустненько ему, а то как же продвигать идеи Небытия, когда никто и отчаяться со вкусом в этом хаосе не успевает. Но у тебя ещё есть время сделать правильный выбор и вступить в гордую неутомимую братию Недотёп, что день ото дня лишь неумолимо крепнет и процветает, ведь это так весело, когда вокруг разворачивается форменный хаос. Во славу Ахи! Апчхи! Тьфу, блин, зябко тут, пойдём уже может куда? — Хватит спойлерить, — вяло прокомментировал Галлахер. За время воодушевлённой тирады Искорки он успел выкурить сигарету, вонь от дыма которой заглушила все прочие запахи. Воскресенье словил себя на мысли, что обретённая вследствие этого нечувствительность к иным раздражителям пришлась ему по вкусу. Подняв руку, он жестом выманил у Галлахера сигарету, которую тот с флегматичным видом ему отдал, вместо неё прикурив новую. — Как долго я был в заключении? — повторил Воскресенье свой вопрос. — Достаточно для того, чтобы все заинтересованные в бизнес-делах стороны пришли к некому временному соглашению, — ответил ему Галлахер. — Дней пять-шесть. На седьмой день все отдыхают, сам знаешь. Уязвлённый насмешкой, Воскресенье вскинул взгляд, но, увидев равнодушно-отстранённое выражение на лице Галлахера, не нашёлся со словами. Ему нечего было сказать. После проигранной битвы, затянувшегося суда, бесконечных допросов и швыряния его к ногам всё новых и новых обеспокоенных, озабоченных и небезразличных, Воскресенью стало казаться, что так прошла вся его жизнь. Но в действительности миновала всего лишь неделя. Подобный ничтожный срок не мог явиться основанием для испытываемого ощущения безнадёжности и разбитости. — Ну? Пришёл в себя немного? — осведомился Галлахер. — Ты всё ещё не самый несчастный человек во вселенной. Закрыв лицо ладонями, Воскресенье с силой провёл ими по коже. Собраться с мыслями ему это помогло, но встать — нет. — Как это всё связано? — спросил он. — Вы почему здесь? И что это вообще — «здесь»? — Это мир вне матрицы, в которой ты увяз! — восторженно воскликнула Искорка. Её возмутительно высокий голос отразился от пустынных проулков между ветхими домами, но громкий звук словно бы остался никем не услышанным. — В общем и целом так оно и есть, — лаконично подтвердил Галлахер. — Это реальность и реальная Пенакония, та свалка, что осталась после войны, в которую по случайности проникли грёзы. Здесь миры соприкасаются. И лично я отсюда собираюсь отправиться к месту, где спрятал свой корабль. Полагаю, что тебе тоже следовало бы отсюда убраться и едва ли у тебя есть для этого другие возможности. Услышанное не было достаточным ответом, но долгие мгновения разглядывая лицо Галлахера, Воскресенье понял, что тот больше ничего ему не скажет. Тогда он обернулся к Искорке и та, хищно осклабилась, наклонившись к нему. — А Искорке было просто любопытно, выполнит ли наша добрая госпожа Яшма свою часть сделки, только и всего. И вот она я, с феноменальной новостью о том, что КММ, оказывается, иногда держит слово. Таки удивительное-невероятное прямо сейчас в вашем телевизоре. Честно — я сама в шоке! — Как бы то ни было, — вставил Галлахер, — необычная щедрость ростовщиков обычно имеет свои резоны и может статься, что ограничена по времени. Давай, поднимайся. Нечего дожидаться, пока по твоему следу придёт кто-то более расторопный. Не дожидаясь какой-либо реакции со стороны Воскресенья, Галлахер потянул его за предплечье с силой вверх, вынудив встать на ноги. Не было смысла даже пытаться удержать лицо перед ним и уж точно не перед недотёпой, что снова начала напевать про себя знакомый мотив, наверняка зная, какое влияние на него оказывает. Признание с его стороны ещё одной слабости ни на что не повлияет. — С моей сестрой всё хорошо? — спросил он. В глубине души он надеялся услышать ответ от Галлахера, полагая, что тот, по крайней мере, не станет трепать ему нервы. Конечно, ему не следовало быть таким наивным. Искорка в следующую секунду вновь приблизилась к нему, практически вплотную, её горячее дыхание, что Воскресенье ощутил на своих губах, заставило его отшатнуться, как и безумие в расширившихся зрачках. — Послушай, — протянула она, пристально вглядываясь в лицо Воскресенья. — Я знаю, зна-аю, ты уже надумал в своей славной кучерявой головке целую кучу больших и маленьких катастроф, которые тебе не дали предотвратить всякие невежественные дуралеи со своими бестолковыми гуманистическими инициативами. Все глупцы вокруг, кроме тех, которые просто недотёпы, и ты один такой всезнающий, самый умный идиот. Но подумай вот о чём. Ты считаешь, что твоя сестрёнка, такая славная, но недалёкая, пошла на страшную, кошмарную сделку со злобной ведьмой ради твоего, кретинушка, спасения. Ты уже вообразил непомерную цену, которую ей пришлось заплатить. Ах, что же это было? Может быть, она решилась на предательство — из-за тебя — и продала Семью, преподнеся всю Пенаконию корпорации всея зла на блюдечке с голубой каёмочкой. А может — ох! — она принесла себя в жертву, согласившись на пожизненное сексуальное рабство для ублажения доброй нашей госпожи Яшмы. Или — ой, я не удивлюсь, если так оно и оказалось, — милая, всеми любимая певчая птичка отказалась от собственного голоса ради того, чтобы ты, братик, обрёл способность ходить. Ох, ах, невыносимая жестокость бытия! Бедная, бедная наша Заряночка! — вскрикнула Искорка в экзальтированном припадке, потрясая сомкнутыми у груди руками. И вдруг замерла, склонив голову под неестественно прямым углом, кинув пронзительный взгляд на Воскресенье. — Или всё было по-другому? — Представь такую возможность, дорогой брат. А что если, под обликом всеми известной певицы скрывалась всего лишь недотёпа, предложившая некую сделку, что пришлась по вкусу нашей госпоже доброй Яшме. Что если — о-ё-ё-ёй! — добрую госпожу Яшму обманули?! Может ли дражайшая наша госпожа Яшма взыскивать некую цену с милой птички Заряночки, которая в сущности не имела с ней никаких дел?! Кто виноват, что госпожа Яшма так легко обманулась? Странно это, странно это! Странно это даже для гиен из КММ! — Искорка рассмеялась и прекратила так же резко, как и начала. То, что испытывал Воскресенье, глядя на Искорку снизу вверх, не поддавалось описанию. Словно завороженный, он не мог перестать смотреть — и слушать, — наблюдая за тем, как в тенях ежесекундно меняется её лицо, как искажается голос. Словно зритель в зале, на сцене которого разворачивалось какое-то безобразное и грязное действо, моноспектакль одной безумицы, внутренне протестуя и испытывая к нему отвращение, он, тем не менее, не мог отвести взгляд и знал наверняка, что не забудет об этом никогда. Улыбнувшись, поощряя его внимательность, Искорка присела перед ним на корточки. Взгляд её глаз лучился теплотой и нежностью, с какой на него всегда смотрела Зарянка. — Послушай же, братец. Правды никто не знает. И, согласись, было бы та-ак невыносимо скучно, если бы правда всегда была только одна. С этими словами она улыбнулась, обычной улыбкой, словно нормальный человек, но продлилось это лишь долю мгновения, по истечению которого она ехидно осклабилась, вскочив на ноги и со словами «Весёленькой тебе арки искупления!» кинула на голову Воскресенью свой плащ, закрыв тому лицо. Он вновь увидел Зарянку, когда стянул мешающую ткань. Она стояла в кругу света от вновь загоревшегося фонаря, покачиваясь на носках, с заложенными за спину руками, улыбаясь ему так знакомо… Потом она крутанулась на месте в лёгком танцевальном па, и полы пышной юбки сменились его сюртуком. Он увидел себя со стороны, словно отражение в зеркале — себя таким, каким он был неделю назад, без пяти минут наместник эона на земле грёз, с самодовольной жёсткой улыбкой. В руке его из воздуха воплотился хлыст, ударив которым оземь, он переменился — и вот уже госпожа змея лукаво смотрит на него из-под нависающей тульи и вдруг заходится в громыхающем смехе мультяшной злодейки, прикрывающей рот ладонью. — Моя работа здесь завершена! — торжественно сообщила она, после чего развернулась на каблуках и, застревая ими в щелях между плитками на каждом шаге, поковыляла в неизвестном направлении и вскоре скрылась в темноте. — Ты ничего не сделала, — фыркнул ей вослед Галлахер и обратился к Воскресенью: — Идти можешь? Тот не был уверен в своих силах, но и других вариантов для себя не видел. Он кивнул.

* * *

За пределами мира грёз не было ничего, кроме иссушенной войной пустоши. В вихрях пыли и песка она проносилась мимо, и Воскресенье, будучи лишь пассажиром, наблюдал за её движением, словно за быстро сменяющимися кадрами киноплёнки. Было так сложно поверить в реальность того, что окружало его. Видимое казалось лишь далёким воспоминанием. Смутным видением из детства, в котором его и сестру эвакуировали из разрушенного города и так же везли в неизвестность незнакомцы с опустошёнными лицами. Отвернувшись от окна, Воскресенье взглянул на Галлахера на водительском сидении. Фикциолог истории, Франкенштейн из пятидесяти трёх частей — его такого едва ли можно было уличить в безликости. У него всё было готово для побега. Автомобиль был спрятан на границе между грёзами и реальностью, среди руин за чертой города. В нём была припасена аптечка и набор продуктов, хватало топлива на дорогу. «Ехать минут сорок», — сказал он, хотя Воскресенье не спрашивал. Подхваченный временным потоком, он более не собирался ему противиться. Главное, что всё происходящее, по всей видимости, укладывалось в план Зарянки, и Воскресенье готов был ему следовать. Галлахер не докучал ему разговорами, вёл машину молча, за что Воскресенье был ему благодарен. Но через двадцать минут безмолвной поездки, утомлённый бездействием и собственными мыслями, он сам первым добровольно нарушил молчание. — Резоны недотёпы сложно понять, но, по крайней мере, я знаю, на чём они основаны, — собственный голос с типичными высокомерными интонациями звучал чуждо, так что Воскресенье испытал острое желание самому себе приказать заткнуться, но многозначительное «но», повисшее в салоне автомобиля, уже привлекло внимание Галлахера. — Но тебе какой интерес во всём этом, ума не приложу. Галлахер покосился в его сторону с выражением «о, оно ещё живое», но оставив это открытие при себе, только хмыкнул. — Никакого, — ответил он. — Просто по пути было. — Да неужели? — Ты грёбаный параноик, — констатировал Галлахер со странной, словно бы даже довольной ухмылкой. — Но сестра у тебя хорошая. Ей хватило ума просто попросить и у меня не нашлось причин ей отказывать. Я как раз собирался покинуть этот дивный новый мир. Пусть ты и не самый приятный попутчик, но подбросить тебя до ближайшей ретрансляционной станции мне не сложно. — Чего мне это будет стоить? Галлахер вздохнул. — Обязательно должна быть какая-то цена? — Не хочу остаться в должниках. Избегая взгляда Галлахера, Воскресенье отвернулся к окну, где увидел мелькнувшее отражение его лица в стекле, усмешку, отзвук которой услышал в следующей реплике. — Да ты оптимистично настроен. Воскресенье фыркнул. «Действительно». Само намерение вернуть долг могло возникнуть лишь у человека с планами на жизнь. Должно быть, бессознательно, но Воскресенье уже сделал выбор. — Давай так, — произнёс Галлахер после непродолжительного молчания. — В сущности, ты ничего мне не должен. Но на будущее — пусть космос велик и необъятен, временами он оказывается очень тесной коммуналкой, и может статься, что наши пути ещё пересекутся. В таком случае… угостишь меня коктейлем и поделишься какой-нибудь историей при встрече. Я люблю истории. — Ты будешь другим человеком ведь, как я тебя узнаю? — Ты узнаешь. Если захочешь. После этих слов Галлахер выудил из внутреннего кармана сигарету, щелчком зажигалки запалил, и во время паузы салон наполнился дымом, запах которого Воскресенье уже запомнил. Образ Галлахера — неряшливого детектива и любителя коктейлей был целиком воссозданной кем-то историей, воплощённый из осколков жизней незнакомцев, обрывков книжных страниц аватар. Каким человеком он был в действительности, был ли он человеком, Воскресенью было любопытно это узнать. Он бы мог проникнуть в его мысли, забраться в голову, под кожу и получил бы так все ответы… — Только не лезь мне в голову сейчас. Я за рулём всё-таки. Воскресенье опешил. Всё это время его взгляд был обращён к монотонному пейзажу и мысли в голове путались, словно предвосхищая сон. Реплика Галлахера застала его врасплох, сонливость как рукой сняло. — Я и не собирался, — ответил он, почти оскорбившись. — Это хорошо. Для твоего же блага. Вдруг возникшее желание выразительно закатить глаза и с чувством выдохнуть противоречило текущему мироощущению Воскресенья. Отвечать на неопределённого рода провокацию, будучи не в состоянии трезво оценивать свои силы и возможности, казалось чем-то невероятно глупым. Он знал, как то выглядит со стороны, успел сполна насладиться, пока следил за бродящими по особняку драгоценным камнем и его учёным сторожем. Теперь он допускал, что и то могло быть лишь разыгранным представлением, которым они оба наслаждались, пусть доктор и делал это без видимого удовольствия. Маска невозмутимости скрывала испытываемую им симпатию даже хуже, чем то делало нарочитое кокетство его компаньона. Впрочем, застывшее выражение лица могло быть следствием умозаключений, которые Воскресенью теперь было очень легко представить. Симпатии Галлахера казались Воскресенью неуместными, но ещё более неуместными были его собственные симпатии. — То, что ты делаешь, называется провокация, — сухо отозвался он. — Прости, — ответил Галлахер с хриплым лающим смешком. — Ты себя просто со стороны не видел, сдержаться же невозможно. Нахохлившийся, важный, как тот слёток, в глазах ужас, почвы под ногами не чувствует, оттолкнуться уже не может, выбился из сил, а в голове одна мысль: «Я вам всем ещё покажу». Правда, ты бы себя видел. Воскресенье выслушал отповедь Галлахера без выражения, вновь некстати вспомнив ранее полученные наставления. — Ты бы определился, флиртуешь ты со мной или психоанализ проводишь, — тихо произнёс он, позволив голосу практически раствориться в шуме движения. Не ответив, Галлахер хмыкнул. Принял к сведению, значит. — Кстати, о птичках, — пробормотал Галлахер, вновь занырнув в карман, откуда достал помятый конверт и протянул его Воскресенью. — Чуть не забыл. Конверт был не подписан, но Воскресенье и так с первого взгляда понял, от кого содержащееся в нём письмо. Ком в горле мешал вздохнуть. Через пятнадцать минут они оставили автомобиль и дальше пошли пешком вдоль длинного ряда однотипных серых, частично обрушенных складов, сохранившихся со времён расширения, в которые пенаконийцы активно исследовали местность за пределами жилых поселений. Вокруг расстилалась бескрайняя пустошь, линия горизонта терялась за выстроенной впереди стеной. Подобный безжизненный пыльно-палевый пейзаж был Воскресенью совершенно не знаком. Перед лицом абсолютной неизвестности все чувства и мысли словно притупились, и Воскресенье не мог больше ничего, кроме как смотреть и удивляться. К чему он стремился? Стать хранителем призрачного оазиса посреди пустыни? Нет, он видел в том больше. Но теперь не видел ничего, его представления о мире расширились многократно, стоило лишь выйти из клетки. Он остановился, вдруг ощутив дрожь, захваченный врасплох порывом ветра, что оставил его в тревоге и расстроенных чувствах. Галлахер ушёл вперёд и естественным желанием было нагнать его, лишь бы не остаться в одиночестве посреди неласкового беспорядочного мира. Воскресенье вздрогнул, услышав птичий клёкот — над его головой пронеслась стайка невиданных им ранее птиц, унесшихся далеко вперёд, за край стены. Он проводил их взглядом и ещё долго смотрел вослед, пока в глазах не защипало. Тогда, ведомый видением чего-то важного и ускользающего, он решился раскрыть конверт.

Дорогой брат.

Сейчас, когда ты читаешь эти строки, я не знаю, где ты. Неизвестность пугает меня, как и тебя наверняка тоже страшит будущее. Но вместе с тем, я как никогда прежде ощущаю важность каждого сделанного шага, потому что верю, что однажды ноги сами приведут меня к тебе. Надеюсь, ты простишь меня за мою слабость, безрассудство и эгоизм. То, что я сделала, изменит нас, и этот процесс необратим. Но распахнутая клетка не может быть убежищем. И хотя я не имею права решать это за тебя, но я хочу, чтобы ты нашёл выход и простил себя за это. Не бойся. Я знаю наверняка — ты умеешь летать, ты отыщешь способ сломать сдерживающие тебя невидимые цепи. Больше не нужно сторожить чужие сны. Оставь их позади и никогда не оборачивайся. Пришло время проснуться. И я отправляюсь в путешествие навстречу тебе.

С любовью,

твоя навсегда