Сосибо

Арсений препод — Антон пришёл сдавать зачёт. Арсения не ждёт дома жена, Антон не испытывает кризиса ориентации, посматривая на препода «по-новому»: так, как он подглядел во вчерашнем порно. Арсений не принципиальный строгий диктатор, он готов поставить тройку за минет. Антон готовил на зачёт только смелость встать на колени. В рот засунул по самую душу, высунул — зачётку на стол. И всё было бы намного проще. Антон напрягается изо всех сил, чтобы ментальной связью потянуться через стол и внушить Арсению Сергеевичу один единственный выход из ситуации. Но препод на него не смотрит. — СИБАС, это… Система спутниковой навигации, основанная… хм, — Антон натужно прокашливается в кулак, чтобы скрасить паузу. А он учил: в похмельном бреду и под лошадиной дозой «Терафлю», но честно читал билеты, — может быть, поэтому и не помнит ничего, кроме обрывков разноцветных фантазий о грибах и садовых гномах. Кстати, о гномах! — Сеть наземных станций передаёт сигнал на борт воздушного судна. А, впрочем, это не совсем так, я хотел сказать, что станции пересчитывают координаты местоположения через Мастер-гнома, а он уже общается с экипажем, — пиздёж вполне себе уверенный, только Арсения Сергеевича такой хернёй не проведёшь. Он устало трёт глаза под очками, но молчит, недовольно поджимая губы. К слову, Попов беспрецедентный лидер той касты преподавателей, которые не стесняются говорить правду, глядя в глаза: в случае Антона правда в том, что проектировать авиационно-космические комплексы он, скорее всего, будет лишь в своих мокрых фантазиях. Арсений Сергеевич может даже не произносить ни слова, только в монашеской випассане всем своим видом излучать чуть ли не осязаемый вайб «тебе здесь не место, еблан». — И какое отношение к этому, — он неопределённо взмахивает рукой в воздухе, — имеют спутники? Антон скрывает нервный смех за ещё одним приступом кашля. Ещё кое-что про Арсения Сергеича, о чём скулят все подряд, начиная с абитуры и заканчивая матёрыми дембелями — каждая сутулая собака в радиусе десяти километров от контрольной точки университета: он стопроцентный садо-мазохист. Почему «мазо»? Так кто же в здравом уме согласится выслушивать пятьдесят два таких мимопроходимца вроде Антона? Собственно, в «садо» идеально укладывается оценка ответа и натяжка дополнительным вопросом. К выпускному экзамену Антон придёт растянутым и смазанным, потому что натяжка прямо сейчас болезненная — отнюдь не на тройку. — Ну, Арсений Сергеевич, — немного возмущённо отзывается Шастун, даже собирает себя из растёкшейся по столу лужи страха и сожалений. Выпрямляется, смотрит красноречиво. — Откуда мне знать? — Конспектов нет, я так понимаю, — ручкой вписывает в ведомость фамилию, на этом этапе сердце начинает стучать быстрее. Очко жмёт, как перед оргазмом. — Я принесу… — Это был не вопрос, Шастун, — монотонно проговаривает он. — Учите теорию. Встретимся на пересдаче. Тело дёргает вскочить с места, выхватить чёртову ручку и бежать. Удирать, как в плохом хорроре по лестницам и коридорам, а потом прятаться в туалете со сбитым дыханием и одной надеждой: лишь бы не нашёл. Антон подозрительно оглядывает полупустую аудиторию, это время Попов тратит на роспись в зачётке. — Давайте как-нибудь без этого! Новый год, последний курс, будьте же человеком, — шёпотом умоляет, но зачётка уже синеет прямо под носом, настойчиво отодвинутая с глаз долой. — Да что вам, кайф тридцатого с отсталыми тусить? В субботу? У меня билеты в Воронеж, — последняя попытка достучаться до сердца; Антон всё-таки поднимается со стула смертника. — Арсений Сергеевич! — СИБАС отсюда, Шастун, — отрезает препод, наконец-то соизволив поднять свои изумительные голубые глаза от стола. За дверью экзаменационной аудитории староста не скрывает скорбного выражения лица и записывает его в перечень должников, а Антон держит перед собой раскрытую зачётку и не может поверить. — Странно, — Ира потирает лоб и ещё раз переворачивает стопку бумажек в руках. — Ты почему-то пересдаёшь с параллельным потоком. Двадцать седьмого. Поздравляю, — усталая, она без энтузиазма хлопает по плечу и отходит, упуская из виду стремительно плывущий наружу оскал Шастуна. Сосибо, Арсений Сергеевич.

***

Впервые Антон понимает, что дело попахивает говной, на второй год обучения, когда Арсений Сергеевич летящей походкой врывается в его бренную жизнь. Примерно в тот же период одногруппницы проникаются страстью к коротким юбкам, а первая парта без задней стенки по умолчанию получает статус козырного места. Сидел там как-то и Антон — не понравилось. Сосланный с задних рядов, слушал, но не лекцию: в такт шагам Попова на пол капала слюна или что-то диаметрально противоположное, ведь ссаться кипятком по молодому преподу отныне новый тренд сезона. Можно понять, молодые преподаватели в их дыре вымирающий вид. Антон делит таких на два типа: недавние аспиранты и сущие ублюдки. Чаще всего, первые прекрасно понимают тяжкую долю студенчества и раздают автоматы за посещаемость, а вот вторые уже фрукты на любителя. Любителя пожёстче. Это невероятно, но Попову даже не обязательно иметь уникальной красоты или обаяния, чтобы пленять не умы, но наивные сердца. Достаточно быть средних лет, одеваться чуть опрятнее архивного червя и в упор игнорировать сальные взгляды студенток — бинго, Арсений Сергеевич, на вас дрочат! Бонусом в базовую комплектацию входят: сияющие голубые глаза, модные круглые очки и отсутствие обручального кольца на пальце. Привычка закладывать левую руку в карман при чтении с листа, активно жестикулировать в дискуссиях, ярко улыбаться идиотским вопросам, зачёсывать волосы с пробором на бок, появляться в понедельник с лёгкой небритостью на лице — Антон просто жалок. И Антону почти стыдно сидеть на защите курсовой работы, — которую он, положа руку на сердце, купил, — вместо ответа сглатывая море слюны. Нет, дело не в Попове. Или в нём, но не конкретно в его неземном очаровании. Короче говоря, пидорас он. Где это видано, чтобы контрольные задания сдавались индивидуально? В кабинете, который стенами давит на мозги. Солнцем выжигает глаза. В кабинете А. С. Попова, где Антон теряет остатки самоуважения. — Вот лист, — он подкладывает листок сверху на папку. — Чертите график потребных скоростей. — По памяти? — ошарашено сипит Антон, но ручку берёт и вместе с ней замирает в позе горгульи из Нотр-Дама. Арсений Сергеевич на него не смотрит, это преподавательская манера, как вино, с годами всё крепче: слушать вполуха, вылавливая не саму информацию, а особенные ноты уверенности в работе. — Плохо, когда никогда не видел ещё и забыл. Да, Шастун? — после непродолжительной паузы приподнимает уголок губ в надменной усмешке. Глупо было думать, что Антон станет исключением. У Арсения Сергеевича сотня студентов каждый год, минимум половина занимается исключительно имитацией бурной деятельности, и приходить уверенным в успехе за бесплатно — всё равно что прямо в глаза назвать Попова идиотом. А он слишком самолюбив, чтобы таковым притвориться даже для галочки. Ну и как Антону теперь быть? Молиться? Плакать? Сосать? Антон ещё раз поднимает взгляд на Попова. Времени мало, вопрос надо решать. За стенкой очередь, за получасовую сдачу группа его по головке не погладит. Да и преподу глумиться скоро наскучит. Рука непроизвольно кладёт ручку на край стола. Этот звук как гром в зябкой тишине. Может быть, Антон тупой в аэромеханике, но стипендия на дороге не валяется. Пальцами щёлкает ручку в ребристый бок. Секунду она шумно катится по столу, Антон зарядил по ней слабо, поэтому предательница тормозит, повиснув на краю. — Ой! — сухо говорит Антон, быстро сбрасывает её и следом подскакивает с места. Думать нельзя, иначе есть риск понять, что происходит. В том же молчании Антон отодвигает стул, падает на колени и на карачках лезет под стол. Естественно, кладёт хуй на ручку. Оглядывается по сторонам: слева дверь на свободу, справа — тонкие щиколотки и начищенные кожаные оксфорды. «Блять!» — звонко вспыхивает в голове, Антон проползает под перегородку, бьётся башкой об основание своей парты, потом о ножку стула Арсения Сергеевича. На чудовищном адреналине хватает щиколотку — минуту назад он и сам бы не поверил в то, что на такое способен, — и пристраивается ему между ног. «Блять», — нарекает мозг и отключает приёмо-ответчик. Нос улавливает запах тяжёлого мужского одеколона. Арсений препод — Антон пришёл защищать курсовую. Арсения не ждёт дома жена, Антон не испытывает кризиса ориентации, посматривая на препода «по-новому»: так, как он подглядел во вчерашнем порно. Арсений не принципиальный строгий диктатор, он готов поставить тройку за минет. Из всего возможного Антон готовил только смелость встать на колени. В рот засунул не глубоко — Антону до глубины души, как до луны пешком, — высунул, зачётку на стол. — И какой у вас план, Шастун? — скучающе интересуется он, подложив кулак под подбородок. Смотрит вниз, наконец-то на Антона, который не смеет поднять глаза в ответ: вторая рука, уложенная на бедро так истошно беспечно, кажется ядовитой змеей. Он умрёт, поляжет здесь и сейчас в битве за пять тыщ семьсот сорок рублей точка ноль копеек. А стоит ли оно того? — Я ручку уронил, — беззвучно сипит Антон и быстро, пока мозг не подаёт признаков активности, хватается за ремень. Расстёгивает, ширинка, под брюками боксёры, и тут уж не посмотреть вверх невозможно. Во-первых, ни один мужик в здравом уме не будет носить чёрные боксеры, если не рассчитывает на секс в ближайшем будущем. Во-вторых… — К счастью, вы не обременены интеллектом настолько, чтобы у меня аж стоял, — ухмылка лёгкая, такая вся непосредственная, будто ничего такого в сидящем под столом Антоне он не замечает. Сосать вялый член? Да ради бога, дайте два! Антон жмёт плечом, с прежним запалом лезет в трусы, вытаскивает член и сразу, не тормозя ни доли мгновения, кладёт в рот. Попов едва только дёргается, а выдыхает сквозь зубы шумно до мурашек. Язык не чувствует вкуса, зрение полностью отнимает непролазная глубина идиотизма. Рука в волосах притягивает насадиться плотнее — от противного, ублюдок, пихает в самую глотку: держит так, заслушиваясь напряжённым сопением в лобок. Проклятая тишина. В ней слышно, как хлюпает в горле слюна, как чмокают губы на стволе в попытке хоть симулировать активный отсос. Язык корнем давит на горькую головку, Арсений Сергеевич… Здесь, воткнутый лицом в штаны, Антон чувствует, что близко к коже аромат парфюма смешивается с потом. И это ноты не ягодного панкейка, не сахарной ваты, не летней ночи в Париже, — Антон чуть ли не кричит, внимая естественному запаху взрослого мужчины, от которого, не стоял бы он на коленях, упал бы в ноги. Сука, держит, даже тогда, когда Антон начинает брыкаться. Сжимает волосы, качнув бёдрами, выходит и толкается обратно с влажным шлепком о внутреннюю сторону щеки. Маньяк ебливый, он же вот прямо у Антона во рту, совсем его не торкает непосредственная близость зубов? Может, Попов просто знает, что Шастун ситуацией в целом не владеет, и позволяет себе бог весть что, пока часы на стене тикают, а не слишком дальновидная афера превращается в сюжет очень дешёвой порнухи. — Арсений Сергеевич, можно? Я только спросить, — дверь открывается, Антон замирает, хватая ртом спасительный кислород. — В очередь за курсовыми, — сухо инструктирует Попов. Изумительная выдержка, Антон яростно смотрит на него, нисколько не воодушевлённого подстольным минетом, и единственной выжившей извилиной в башке подавляет желание себя выдать. — Но нашла ошибку в методичке. Там формула… — Парфенюк, выгляни ещё раз в коридор, — лилейным голосом продолжает он. А рука скользит из кудрей по шее, невесомо сжимает мочку уха и потирает подушечками пальцев, может быть, в утешении. Антона этот жест только сильнее бесит, но отвернуться значит спалить себя. Точно укусит, не за член, так за руку или живот. Кем он себя возомнил, чтобы трогать Антона за интимные места? У них сделка в самом разгаре, Антон деловой партнёр, а не мальчик по вызову, чтобы вот так бессовестно его расслаблять, наглаживая горящие уши. — Мне ваша практика сейчас до жопы, веришь? Давай, солнышко, в очередь или приходи в другой день. — Может, одним глазком посмотрите? — солнышко тире Парфенюк дует губы, Антону не надо видеть, чтобы знать наверняка. — В другой раз, — так же сладко улыбается Попов. Старшекурсница, наверное, с перваками такие разговоры не ведутся. Дверь щёлкает. Где-то в параллельной реальности Парфенюк просто уходит и не докладывает следующему о том, что кабинет свободен. — Она вам тоже сосёт? — хриплым полушёпотом дерзит Шастун. — Оценка «удовлетворительно», — для ясности Попов за горло отодвигает его подальше от себя. — Пригласите следующего, Шастун. К моменту, когда Антон вылезает тем же путем через перегородку и парту — мудила выпустить со своей стороны как-то не удосужился, — зачётка уже покоится на папке с курсовой. Берёт, вытирает рот рукавом толстовки. Ручка так и лежит, забытая на полу в дальнем уголке кабинета. И уходит. «Три», — читает в полубреду под подписью, и резко на неё так похуй.

***

На третьем курсе, то есть ровно через год после той курсовой у Попова, его снова ставят на профильный предмет: просветлённая работами и экзаменом группа молодому преподу на этот раз ни капли не рада. Почти никто. Кроме Антона, который с тех самых пор всегда замечает Арсения Сергеевича в толпе между пар, на улице, исчезающим в белом джипе на стоянке, и всегда здоровается с надеждой, что препод его узнает. Но за знание каждого отдельного студента в лицо Попову не доплачивают, поэтому изредка он всё-таки кивает в ответ и, предсказуемо, никогда не оборачивается. Шастун становится заметнее: старается читать конспекты перед парой, решает задачи за пресловутую галочку в журнале. В понедельник садится за первую парту без перегородки: опрятный, чистый и свежий. На зачёте отвечает криво-косо, зато по делу, и ищет в непроницаемом лице препода доказательства поражения. Антон не тупой, ему есть место в этом универе, этой группе и профессии. Арсений Сергеевич может иметь дохуя авторитета, но единственное, с чем принципиально спорить не станет, — уровень знаний, который Шастун прокачал до твёрдой четвёрки. Заслуженного, законного «хорошо». — Лабораторные не сданы, — Попов проверяет ведомость и тянется за зачёткой. — Лабы сданы, — рычит Антон, цепляясь за край парты. — Могу донести и показать, Арсений Сергеевич! — Вот, когда покажете, будем с вами разговаривать. Три, Шастун. Подпись, зачётка под носом, и всё по новой. Кто бы мог подумать, что премиальный молодой препод по натуре просто конченое мудло. В коридоре Антон вычисляет день пересдачи. Ошеломлённой Ире говорит «для друга», а сам собирает к назначенному отнюдь не лабораторные. Они действительно есть: выстраданные, подогнанные кустарными способами под теоретические значения, вычерченные в полуночной общажной темноте — хер их Арсений Сергеевич когда-нибудь в жизни увидит. Закрывая за собой дверь проклятого кабинета, Антон прислоняется к ней спиной и засовывает руки в карманы. Борщу из должников пришлось наврать, что не сдал, и вписать в список на меловой доске свою фамилию. В ряд с остальными, кто не старался и в глаза учебники не видел. — Шастун, АКК три-один-один, — без приветствий говорит, взглядом глаза в глаза убеждается. Узнал. — В очередь за должниками, — натренированным тоном диктует Попов, проверив оценку в ведомости. Ну неужто, уродец, не помнит оценку. — Отстоял очередь, Арсений Сергеевич. Пришёл повышать оценку, — с нагловатым прищуром Антон наклоняет голову, но не ступает ни шагу дальше. Попову искренне до пизды на несправедливость, и на поведение своё, и на то, что в такой обстановке они уже бывалые. — Лабораторные принесли? — Лабораторных не будет, — мгновенно отрезает Антон и наконец-то идёт внутрь кабинета, мимо стула смертника, сворачивает за преподавательский стол и без капли стеснения садится задницей на бумаги, перекидывая по-пацански ногу через Попова, упирается носком кроссовки в его кресло, прямо между ног. Зачётку из заднего кармана небрежно бросает на видное место, чтобы тянуться недалеко. В такие моменты Антон украдкой помышляет, как бы прекрасно обернулась судьба, если бы Попов просто умер. Несчастный случай: авария на дороге, внезапное отравление, бандитская пуля в лоб. Что-нибудь быстрое и безболезненное. Правда в том, что, например, задушить его Антон готов голыми руками здесь и сейчас. — Мне интересно, Шастун, ваша смелость обусловлена тем, что мои коллеги подобные способы получения желаемого поощряют? — Попов переплетает пальцы на животе, откидываясь на спинку кресла, пружинит пару раз. — У коллег спросите, — гаркает Антон, а кроссовкой скрипит по обивке ближе, шнуровкой в промежность, где тепло ошпаривает скорой раздачей пиздюлей. — Думаю, что, на самом деле, не хотел бы знать ответ, — Арсений Сергеевич ползёт голубыми глазами по молнии олимпийки, вульгарно расставленным коленям, и пальцем к Антону не прикасается. — К вашему сведению, я оцениваю такого рода действия как домогательство. — Вы ужасно спокойны для жертвы домогательства. — Давайте я позову на помощь, — подачкой Попов бьёт унизительно, точно членом по лбу. — Играть в изнасилование мне ещё не доводилось, и всё-таки не уверен, что ожидаемый вами эффект будет достигнут. — Я ожидаю минимум четыре за зачёт. — Шастун, — веселится уже в открытую, — на четыре нужно стараться лучше. — Так прекратите меня провоцировать и начинайте опрос по блядским билетам, — Антон ставит ногу на носок, сводом ступни давит на член под брюками и, — о чудо, — стоит! После этой херни Антона никто не разуверит в том, что Попов не чёртов извращенец. В изнасилование он не играл, вы посмотрите, какая святая невинность. Даже морщится, услышав грязное ругательство в сторону своего предмета. У Антона таких ругательств не сосчитать, сколько крутится на кончике языка. Попов проверяет время по наручным часам, это обстоятельство его не устраивает. — Сходите, Шастун, проветрите голову. Жду вас в конце очереди, то есть последним, — зачётку поднимает и впихивает в руки. — И ключ на вахте заберите, это вам в качестве интерактива. Справитесь? — Кто ещё кого насилует, — бубнит Шастун, впервые отведя взгляд на книжку. Попов этим пользуется в корыстных целях: поднимается с места, большой ладонью накрывает колено, что минуту назад угрожающее маячило на уровне груди, и самостоятельно складывает Антона так, чтобы он, подойдя ещё на шаг ближе, туго обтёрся стояком вдоль бедра. У него диагноз: стальные яйца или отсутствие инстинкта самосохранения, — согни Антон колено обратно, будет ахеренно больно, но Попов не боится. Ни капли в бесящих голубых глазах страха, только дьявольская насмешка, помноженная на ясное как день знание: жертва тут одна, и ей сейчас щедро дают шанс сбежать. Арсений препод — Антон пришёл за своей заслуженной оценкой. Арсения не ждёт дома жена, Антон не испытывает кризиса ориентации, посматривая на препода «по-новому»: так, как он подглядел во вчерашнем порно. Арсений не принципиальный строгий диктатор, он готов поставить тройку за минет. Но на этот раз Антон готовил не только смелость встать на колени. В рот заходит плавно и сразу глубоко — жаль, Антону до такой глубины души, как до луны пешком, — высунул. Оценка — «хорошо».

***

На четвёртом курсе Антон схему уже прекрасно знает. Не учил, конечно, какой в этом толк. Двадцать седьмого берёт на вахте ключи от проклятого кабинета и бредёт на пересдачу, прекрасно зная, что в списке имён — последний. Антон даже ко времени начала опоздал и сожаления товарищей по несчастью пропускает мимо ушей. Они же и не догадываются, что Шастун вовсе не «один из», а «тот самый», которого по понятиям положено дождаться на выходе через заднюю калитку и нормально так приложить мордой об бордюр за всё хорошее. Но, оказывается, полное отсутствие страха заразительно — Антон не боится. По зимней к шести часам темноте заходит к Попову и щёлкает замком, оставляя ключи на приставленной к шкафу тумбочке. Арсений Сергеевич показывает сесть сразу на стул смертника, Антон смиренно ухмыляется, но садится. Как же оно знакомо, изводяще горячо где-то в груди, просто и понятно. — Берите лист и билет, номер билета читайте вслух, — Шастун ведёт бровью вопросительно, но не упирается особо. Шаг вправо, шаг влево, а конец всегда один. — Билет номер двадцать шесть. — Как всегда, заполняете шапку бланка, ответ на вопрос сразу за номером вопроса, — Попов копается в соседней от себя стопке документов, сосредоточенно перебирает один за другим. — Вас с каких пор стала интересовать прелюдия? — Антон человеком себя конченным не считает, но в объективных рамках морали уже всё потрачено. Потому вместо заполнения бланка стучит кончиком стержня по чистому листу, оставляя сумбурный рой синих созвездий каждым следующим касанием. — В сущность концепции положен анализ точности навигации, характеризуемый точностью погрешности системы по вертикальной и продольной координате, — с расстановкой диктует Попов какую-то отсебятину, но при более тщательном изучении билета приходит и осознание — это ответ. Арсений Сергеевич диктует ответ. — Вы сейчас серьёзно? — Антон настороженно хмурится, и хоть бы писать начал, не двигается же с места, нервно, на всякий случай, переворачивая ручку стержнем вверх. — Записывайте, Шастун, я второй раз повторять не буду, — встаёт, закладывает руку в карман: — Для выработки утверждённой нормы приняты следующие погрешности пилотирования для вероятности девяносто пять процентов, — хочется мгновенно дать слабину, каждая секунда промедления с вероятностью в сто процентов снижает оценку. Но, блять, переобуваться на четвёртом курсе — это вершина лицемерия. Шастун демонстративно откладывает ручку подальше от себя и складывает руки на груди. — При выполнении полёта с заданным радиусом, — Арсений Сергеевич тормозит за спиной и назидательно укладывает руку на плечо. Антона кроет бешенством и стыдом одновременно, от сжатых на задней части шеи пальцев по позвоночнику ползёт электрический ток, смертельный. Попов доиграется. — Бортовая система должна обеспечивать мониторинг своих точностных характеристик и сигнализировать о невозможности выдерживания установленного типа. Шастун, вы принципиально разучились писать для моего предмета? — А вы за полгода обзавелись совестью? — саркастично рычит Антон, и те же наэлектризованные пальцы сжимают подбородок, поворачивая влево и наверх. — Мне просто невыносимо наблюдать за тем, как вы беспечно обходитесь со своим образованием. Вы же по существу не дурак, Шастун, ради чего этот протест? — Антон упрямо сжимает губы, чтобы не ляпнуть оскорбление. Попова не заденет, от него отрекошетит и вернётся — будет ещё больнее. — Ручку в руку и пишите, — приказывает и отпускает, оставаясь стоять рядом, бедром в край парты. — На практике различные государства устанавливают… Ручка звенит, стукнувшись сначала о начищенные ботинки, а потом об пол, и катится в жалобным шорохом куда-то в угол. Шастун расплывается в злорадном оскале, повернувшись назад. Арсений Сергеевич смотрит поверх листа в пустоту, они оба уже не здесь, тогда — два с половиной года назад. — Вы хоть имя-то моё знаете? — издевательски подначивает Шастун. — С чего бы мне его знать? Вы не особенный. — А я вот только ваше выучил, — дальше колет он, возомнив себя ненадолго хозяином положения. — Подумал, что всё-таки не чужие друг другу люди, Арсений Сергеевич. Близится выпускной, на столе вы меня так и не отымели, не в переносном смысле: мозги вы трахаете без вспомогательных атрибутов. — Вы пришли за оценкой или за сексом, Шастун? — вымученно, Попов кладет опись лекции и складывает руки в замок. Антон смотрит в глаза снизу вверх, так правильно. — По-моему, в нашем случае разницы нет. Щелчок предохранителя, выстрел. Арсений Сергеевич расстёгивает ремень, Антон возбуждённо вскакивает, чтобы занять тёпленькое место у его ног — наработанное годами. Попов ловит за шиворот на полпути и подтаскивает к лицу, не смущает его ни разница в росте, не подавляет Антонов взгляд тёмный сверху и влажный выдох в самые губы. — Не сегодня, — просевшим голосом рычит и, за шею прихватив, ловко меняет высоты. Антон представлял себе иначе обстоятельства, при которых его как следует нагнут — еще и вот так позорно, как собаку в свое говно на дорогом ламинате, — и грубо отымеют в задницу. — Руки на стол, — Арсений Сергеевич сам спускает с него штаны, оставляя висеть на расставленных в стороны ногах. Только сейчас доходит, что смазывать и долго растягивать под член Антона никто не собирается. Попов кладёт руку на поясницу и принудительно выгибает, по красоте так, кошечкой и жопой вверх. Будет больно, испепеляюще запоздало догоняет Антон и протяжно скулит, ощутив, как член сухо проезжается по расселине. — Знаете, Арсений Сергеевич, — от нервов дыхание сбивается, пока Попов ставит хуй на полдень, Антон сыпет первое, что раскалённой магмой капает на язык, лишь бы не сдать назад. Этому ублюдку ведь тоже придётся несладко. — Концепция гомосексуальности, — щеки печёт, губы облизывает и вздыхает, — распространяется на обе стороны процесса. Вам бы не питать ложных иллюзий, вы тоже своего рода пидорас. — Отрадно, что хоть какую-то концепцию вы удосужились изучить, — одной рукой за кудри, вторую подставляет ко рту. — Сплёвывай. — Мы уже на ты? А говорили «не особенный», — Попов тыкает настойчивее в лодочку ладони, и Антон действительно сплёвывает так много, как может, ради своего же блага, честно говоря. Башка-то работает, на втором курсе с осознанием действительности дела обстояли полегче. — Арсений Сергеевич! — влажный мазок по анусу, как инъекция кофеина внутривенно. Антона всего перемыкает, и смелость осыпается яркими искрами из глаз. — Не хватит этого, блять, Арсений… — кончик пальца вставлен, назад дороги нет. Антон весь трясётся, пытаясь расслабиться, нервно дёргает бёдрами, чтобы открыться пошире. — И всё, Шастун? Как три года трепать мне нервы, это ты первый, а как раком поставили, так сразу замурлыкал? — выворачивает кисть, Антон чувствует, кажется, каждую линию на отпечатке подушечки пальца. И нихера не слышит, сейчас всё тело сосредоточено на то, чтобы продышать растяжку. — Ну тихо, — гладит по потной шее, пощипывая легонько кожу на бугорках изогнутого позвоночника, — что мы, расхотели дырками торговать? А сколько спеси к четвёртому курсу набрали. Для меня, Шастун, постарался? — Да хер ли вы представите, каково ползти вам под стол! — надрывно выстанывает Антон, не замечая, как палец выскальзывает наружу и прослеживает дорожку стёкшего до яиц избытка слюны. — Тише, — шипит он бархатно, гладит по спине. — Умница, Шастун, хорошо. Дышим, — рукой поджимает яйца и потирает точно по шву, опытно, уверенно. Арсений препод — Антон пускает слюни в столешницу. Арсений прекрасно осведомлён о тонкостях анального секса, Антон в тихую радуется шуршанию одноразовой упаковки с настоящей смазкой: так же было во вчерашнем порно. — Козлина, — осточертело плюётся Антон и стонет, когда смазка холодом покалывает по промежности. И следом мокрая рука увесисто шлёпает по ягодице. — Все-таки дырки тебе затыкать предлагаешь? А я так хотел без грязи, — палец возвращается в задницу неожиданно и, смазанный, проскальзывает до костяшки. И воет Антон себе в плечо, прикусывая рукав толстовки, и сжимается на пальце, как сумасшедший, не соображая, что делает: тужится вытолкнуть из тебя или держит, чтобы не потерять. Это ад, Антон провалился в преисподнюю. Жарко до одури, под толстовкой Антон весь потный, футболка прилипает к телу от движений и противно заворачивается к груди: там Арсений небрежно оглаживает соски. Подхватывает под живот, указывая приподнять бёдра выше, и членом проникает между ног. Голубоглазая блядь имеет его в промежность и держит на крючке из одного лишь пальца, пресекая сопротивления. Раз — мажет по ягодицам; два — член проезжается по мошонке и выходит спереди; три — Антон в тени замечает, как влажно блестит налитая малиновая головка, предназначенная только для его рта, но не сегодня; четыре — всё повторяется. В бреду сдвинутые ноги обостряют ощущения, провоцируют похвалу откуда-то извне. И палец, на котором Антон рыбкой провисел чёрт знает сколько, нащупывает внутри простату, не слушаясь ни одной мольбы, импульсами стимулирует, пробирая до костей. Арсений вдалбливается резко и жёстко, а пальцем изнутри гладит нежно, играется Антоном, не как маньяк, но точно талантливый музыкант, выжимающий из тела под собой любимые ноты визгов и мольбы. Антон позорно кончает первый, не дождавшись ни позволения, ни момента, когда Попов собьётся с темпа, в котором погряз с головой. Арсений Сергеевич не хотел грязно — ну, напиздел чутка, с кем не бывает, — поэтому влажно отлипает от задницы и высовывает палец, чтобы спустить на пульсирующую приоткрытую дырку. Подонок, даже не извиняется: Антон буквально обосранный его спермой сзади и своей же спереди, — вместо этого надевает обратно бельё и штаны, возвращает всё как было с дотошностью, присущей только клиническим психопатам. Шмыгающего Антона сгребает в охапку, быстро разворачивает и, как котёнка, тыкает за шкирку в своё плечо. Так, потихоньку, под тиканье настенных часов, Шастун приходит в сознание. Спина зверски ноет, внизу сыро и мерзко, ниже, казалось бы, падать некуда, но Антон достаточно амбициозный в этом плане: он не уходит, хлопнув дверью, а цепляется немеющими пальцами Арсению Сергеевичу за одежду и очень осторожно хныкает от обиды. Обиды на что — это вопрос к завтрашнему Шастуну, сегодня он своё получил. — Я не ненавижу вас и ваш сраный предмет, — жалобно выдавливает Антон, ему надо сказать именно это, вслух, чтобы Попов ни на секунду не усомнился в том, что перевоспитать долбоеба у него не вышло. Член у него не волшебный, отнюдь. Трезвящий воображение — возможно, ебущий до вертолётов — да, но не целебный. — В общаге проживаете? — будничным голосом уточняет Попов, как будто не держит на себе двухметрового взрослого мужика с текущим носом и, откровенно говоря, текущей задницей. — Ага, — Арсений Сергеевич мог назвать любую локацию: Антон проживает в общаге, в области, на северном полюсе и миллионе таких же планет, как эта Земля. Вообще похуй где, главное: сейчас он здесь. — Спускайтесь к выходу на парковку, я вас подвезу. Снова на вы, опять Антон один бредёт по полутёмному универу на выход. Тормозит у задней двери, вдыхает плотную зимнюю ночь полной грудью. На парковке две машины: одна тут похоронена давным-давно, вторая — белая красавица Попова. На фоне фиолетовых сугробов отливает топлёным молоком. Антон закуривает тонкий парламент и беззастенчиво дымит прямо на крыльце, нервно переступая с ноги на ногу. Вот дерьмо, ебаное дерьмо, как же можно было вляпаться… В это. — Вы в университет в толстовке явились, Шастун? — Антон поворачивает голову. Медленно выдыхает дым через нос. В сизом облаке лицо Арсения Сергеевича серьёзное, в глазах искренний интерес. Губы покусанные, розовые. И чёрное пальто с этой полосатой рубашкой смотрится великолепно, как из фильма про английских бандитов в кепках. Попов забирает сигарету из рук и сам делает затяжку, глядя в сторону машин. Таким Антон запомнит этот вечер: тихим, зимним, с запахом дешёвого табака и ожиданием новогоднего чуда, где-то за забором, конечно, в стенах этой берлоги жизни нет. — Почему вы не боитесь? — обнимая рюкзак, Антон скрипуче съезжает мокрой задницей по кожаному сиденью. И мелочно радуется тому, что уже изгваздал дорогущий светлый салон в коктейле кончи. — Чего? — Что я донесу на вас за шантаж, например, — машина набирает скорость, оранжевые огни мелькают чаще, освещая Попова в профиль вспышками, как стробоскопы. — Да, в принципе, всей хероборы с отсосами. Вас это не пугает. Почему? — он искоса смотрит на пассажирское сиденье, прежде чем ухмыльнуться. — Вам же оно навредит больше. Аннулированные оценки, пересдачи, комиссии, — легко говорит в ответ. — Вы совершеннолетний мужчина, Шастун, откровенно принудить вас к близости — достаточно трудоёмкое мероприятие. Поверьте, я не тот человек, которому было бы интересно насильно держать вас у себя под столом, и мои коллеги об этом осведомлены, — медленно сворачивает на парковку и тормозит напротив входа в общагу. — В моём возрасте и положении доступно множество способов самоутвердиться, и хамоватые кудрявые мальчики в их число не входят. Антон злобно щурится в полумрак, стараясь разглядеть в холодном свете электрической лампы на крыльце лицо препода. — Иначе говоря, мне никто не поверит. Надеюсь, вам хорошо спится по ночам, Арсений Сергеевич, — Попов вдруг смеётся, не удержавшись, поправляет очки и мягко хохочет, качает головой, как будто Антон родил несусветную чушь. — Зачётка у вас далеко? Арсений не принципиальный строгий диктатор, он готов поставить тройку за минет. У Антона ровным размашистым почерком в графе оценок — «отлично».