Цена

—Боже. Мне неведомы муки совести, потому что Ты не веришь, что я способен на раскаяние. И поэтому я не верю в Тебя. Ты не способен даже уберечь меня от себя самого.

—Что вы такое несёте?!

—Я говорю, что не верю в бога.

© "Молодой папа", 2016

Потому что он сам - Бог. Он - то единственное, во что стоит верить. Никакая религия не заменит веру в собственное превосходство. Неуловимый и смертельно-опасный хищник, он ступает по каменному полу особняка. Ты. Я всё ждал, когда ты придёшь ко мне. За мной. Иронично, не правда ли? Он молчит, неслышно приближаясь к говорящему. Скрещивает руки на груди и встаёт прямо за спиной. Новая раса сверхлюдей, пораженная вирусом "Предок". Дети "Project W" имели... Колоссальный потенциал. Невероятный, мощный продукт. Величайшее достижение, когда-либо выходившее из-под моей руки. Крылья носа едва уловимо подрагивают, когда человек в инвалидном кресле даже не пытается повернуться при этих словах в его сторону. Лишь один из них выжил. Веки чуть щурятся в напряжении, однако он по-прежнему не говорит ни слова - нет необходимости. Он и так знает, что будет сказано дальше. Ты. Повернувшись вполоборота, он наконец смотрит в глаза своему объекту почитания. Погасшие еще при жизни, они усталым и покорным безразличием смотрели сквозь него, и от этого пронизывающего до костей взгляда он не чувствует ровным счётом ничего. По всем ведомым одной лишь природе законам Спенсер должен был заменить ему отца. И отца, и мать, и учителя; фигуру бесконечного поклонения тоже. Вот только что-то пошло не так. За дряхлой от времени оболочкой видно лишь очередное ничтожество - то самое, которое с самого начала его учили презирать. Довольно иронично, он должен признать. Право быть Богом... Должно было быть моим. —Теперь это право принадлежит мне, — улыбки нет. Даже самодовольной. Как и гнева, на скрытом наполовину ночным сумраком лице не видно ничего, хотя бы отдалённо напоминающее эмоции. Положительные или негативные - не столь важно. Ни того, ни другого ведь всё равно нет. Вырванное сердце с влажным звуком покоится у него на раскрытой ладони. Он смотрит на него, задумчивый. С тлеющим, непонятным пламенем в глубине вертикальных зрачков. И лишь тогда позволяет себе чуть развеять маску, незаметно скривив губы в крошечной ухмылке. Настолько незаметно, что приподнятый уголок рта видно лишь, приблизившись почти вплотную. Сила. Единственное, что может противостоять силе - ещё бóльшая сила. Это то единственное, что он усвоил за время работы на Спенсера. Очень полезный навык, если кто-нибудь догадался бы его об этом спросить. Едва-едва бьющийся в ладони орган только подтверждает это.

***

Ребекка (так, кажется, её звали) изо всех сил пытается держать планку перед новообретенными коллегами в S.T.A.R.S, однако выходит как-то не очень. Слишком уж натужно, по мнению Альберта. Претенциозно. Так, словно они здесь собрались с утра пораньше не с банальным ритуалом приветствия новичка, а на приём в городскую мэрию. —Добрый день! Т-то есть... Ух. Э-э-э, младший офицер Чемберс, сэр! Прищелкнув каблуками, она вытягивается перед ним в струнку. До такой степени, что Вескера удивляет, как у той не хрустнула спина от перенапряжения. Он с трудом удерживается от закатывания глаз. Видно, девчонка только после армии или института; еле-еле за двадцать. Это всегда бывает видно по наивным, полыхающим жаждой рвения глазам. —Мисс Чемберс, — холодный взгляд устремлён прямо в лицо вновь прибывшей, — Оставьте военщину для патриотичных американцев с флагами по всему дому. Мне казалось, мы нанимаем специалистов, а не возбуждённых щенков. Новенькую от такого негостеприимного приёма будто ледяным душем окатили, а он всё продолжает оценивать ее своим жестоким вниманием с ног до головы. Джилл хихикает - тихонько (как ей кажется), но всё равно оглушительно-громко для всех остальных. Так, что слышно на весь этаж: —Не обращай внимания. Наш капитан - засранец. Завидев его взгляд, она поспешно поднимает руки раскрытыми ладонями вперёд. И растягивает губы в обезоруживающей улыбке: —Но мы всё равно его очень-очень любим! Правда, ребята? Он не успевает ответить. Сетчатку слепит вспышка фотообъектива, и радостный голос офицера Редфилда прерывает зарождающееся в горле рычание: —Улыбочку, капитан! Господи, нет. Лицо кривится в гримасе отвращения. Он не хочет в этом участвовать. Он хочет оттолкнуть кольцо чужих рук, втягивающих его в круг сослуживцев, хочет оскалить зубы в злобной гримасе - но вместо этого позволяет увлечь себя прочь. К штативу камеры. Глядя на то, с каким веселым ребячеством проходит подготовка к съемке, Вескер опирается спиной на ближайший стол. И думает: отрешённо и с некоторой долей меланхолии. Он думает о том, сколько времени потребуется на то, чтобы провести полный тест на восприимчивость человеческого организма к новейшим образцам BOW, выпущенным из-под крыла Арклейской лаборатории. Он думает о том, сколько из присутствующих здесь объектов не переживёт этой ночи. О том, как будет заманивать их в ловушку в особняке Спенсера, и как потом оставшихся в живых будут терзать муки совести за убитых товарищей. В одном конкретном случае, он прикидывает, эти муки совести будут вполне оправданы. У него уже был полный компромат на сержанта Бёртона: домашний адрес, доходы и банковские счета, дневной распорядок жены и дочери вплоть до точного времени выброса мусора по четвергам. Далее, на всякий случай - полное досье на родителей жены (координаты местонахождения, факт незаконной миграции в Соединенные Штаты. Клиника, в которую те каждый год ложились на осмотр ровно на три месяца четырнадцать дней. Кошка.) Осталось только сообщить об этом самому Барри - а после наблюдать, как человек терзается между чувством морального долга и собственной семьёй. Альберт предполагает, что победителем из неравной схватки все равно выйдет второе. Если потребуется, он будет угрожать смертью четырехлетней малышки Джулии, хоть та и была поразительно послушным ребенком. Может быть, он приставит дуло к её крохотному черепу; либо, что более рационально, просто пошлёт кого-нибудь из "Umbrella" выполнять грязную работу по похищению, пока её отец не одумается. Не одумается и не поведёт своих коллег прямо на смерть, уверенно и с полной осведомленностью об их участи. Незнание человека о судьбе своих близких добавляет психологического накала и чуточку - совсем немного - драматизма. Что будет с ребёнком после, его не особо волнует. Он всегда достаточно безразлично относился к убийствам детей. Выдохнув, Вескер продолжает невидящим взглядом наблюдать за объективом видеокамеры, черным провалом окошка уставившейся ему в душу. Так, словно она единственная знала, что он из себя представляет. В любом случае, Альберт сомневается, что испытывает по этому поводу хоть что-нибудь. Вряд ли выживет много. Сомнительно; очень. Но Крис, возможно, с этим и справится... Дольше остальных, во всяком случае. Как и Джилл. Эти двое всегда были самими настырными из всех, и он бы солгал, если бы сказал, что ему это не нравится... На самом деле - Альберт незаметно обводит глазами комнату - здесь не было никого, к кому он чувствовал бы отторжение. Удивительно, но оттого не менее странно. Ему не будет жаль их впустую потраченных жизней, но и особого удовольствия от их гибели он тоже не испытает. Он вообще никогда не был садистом в прямом понимании этого слова. Небрежно обводя взглядом помещение, Вескер моргает. Толпа за эти несколько минут рассредоточилась по комнате, и теперь её отдельные группки сбились кто с кем по разным концам офиса. Эти группки, по его наблюдениям, разговаривали, улыбались зубасто и шутили. Много, очень много шутили, на грани дружеского подкола и откровенной издёвки. Голова чуть склоняется набок, словно в выражении крайнего любопытства, пока в сознании зреет что-то, что напоминает ему о днях, проведённых бок о бок с Биркиным. Те самые моменты, о которых он ни капли не жалел (и не хотел, чёрт возьми, их повторения) - но которые, вопреки здравому смыслу и логике, все же въелись ядовитым пятном на подкорку памяти. Вескер хмурится. Ностальгия? Вряд ли. Симпатия? Точно нет. Хрустнув шеей, он пытается определить природу этого чувства дальше. Альберт никогда не был из тех, кто легко сдаётся. Маловероятно, что это можно было назвать привязанностью - он до сих пор не до конца понимал характеристику этого слова. В отличие от микробиологии, по которой у него было три учёных степени, человеческие эмоции всегда оставались за гранью его понимания. В человеческих эмоциях не было той простоты и закономерности, которая заставляет взаимодействовать между собой клетки организма. И биохимических процессов, подчиняющихся единым правилам с их обусловленностью генетикой, в них тоже не было. Он знал чисто в теории, как это должно работать: он читал об этом. Он видел это. Он наблюдал со стороны, как крепнет тесная эмоциональная связь субъектов социума, но нечто важное, проклятый элемент эмпирики, по-прежнему ускользал сквозь пальцы. Это раздражало, но несильно. Обычно он предпочитал просто об этом не задумываться, чтобы уберечь психику от очередного мозгового штурма. Он погружается в эти размышления настолько глубоко, что даже не сразу замечает, как его тащат за руку куда-то в направлении стола с горой заказанного фаст-фуда. Джилл что-то говорит по пути, но он слишком раздражён, чтобы слушать пустой трёп. Вообще-то, он имел полное право осадить наглую подчиненную, но почему-то замешкался - а оттого позволил увлечь себя прочь. Недостойно. Унизительно. Слабо. Альберт утешает себя мыслью, что мисс Валентайн слишком назойлива, чтобы пытаться выбить из ее головы что-то, что в эту голову засело. Только когда в ладонь ему пихают что-то, отдалённо напоминающее двойной гамбургер с... Халапеньо? ("боже, ну и дрянь"), Альберт вздыхает. И возвращается к размышлениям. Объекты для изучения. Именно так, ни больше ни меньше, он полагает, именно такого отношения от него и ждали к этим людям в корпорации. В принципе, Альберт эти ожидания оправдывает: не столько ради желания выслужиться, сколько из-за того, что и правда не видит в них ничего, кроме материала для исследования. Поэтому он вряд ли мог бы назвать зачатки чувства, возникшие вдруг к отряду "Альфа", привязанностью. Они были для него никем изначально. Пушечное мясо. Биоматериал для экспериментов. Но всё же... Вескер вздрагивает, когда руку в железной хватке мисс Валентайн вдруг сводит судорогой. ...всё же он к ним привык. Как к фикусу на письменном столе, который все забывают выбросить на свалку. Который мозолит глаза ежедневно и уже стал привычной частью интерьера; может быть, это самое близкое к привязанности, что он вообще может испытать по отношению к людям. Сдвинув сурово брови, он наблюдает из своего угла за командой. Он никогда не был её настоящим членом - в прямом и переносном смысле. Редко какой коллектив вызывал в нём что-то, кроме молчаливого любопытства, и S.T.A.R.S не стал исключением из правила. Жаль. Иногда его все же посещало отрешённое желание почувствовать себя частью чего-то общего. Однако точно так же, как таблица умножения знакома дошкольнику, ему было прекрасно известно, что сделать это он никогда не сможет; притвориться частью чего-то общего, безукоризненно влиться в толпу чужих тел - вот его максимум. Люди грустили, смеялись, любили и предавали. Они злились и были на седьмом небе от счастья. У них было то, чего никогда не будет у него, отстранённо мелькает мысль - и речь даже не об упущенных возможностях. Добиться власти или влияния можно без особых усилий... Если знать, как. Некоторых вещей добиться просто невозможно. Кому-то такая жизнь показалась бы хуже ада. Вескер на это лишь скептически приподнял бы бровь: когда что-то где-то убывает, что-то где-то восполняется. В мире ничего не изчезает бесследно, и отсутствие одного означает всего-навсего другую его форму. Первый закон термодинамики в переводе на общечеловеческий. Не сказать, что его это радует, но он и не жалуется. В конце концов, адом можно назвать только то, с чем есть сравнивать нечто лучшее - он от такой проблемы был избавлен. В мире вообще были вещи куда важнее, чтобы о них беспокоиться. Взгляд мажет по ухмыляющимся коллегам, по их зубастым и довольным улыбкам, прежде чем Вескер вновь возвращается к размышлениям. Это не значит, что он никогда не чувствовал досады. Для таких, как он, знать, что у других есть что-то, чего нет у него - пытка хуже калёного железа, и от этой мысли лицо кривит еле заметная гримаса. Вдвойне иронично, учитывая, что у него было всё, чего не было у них... Кроме проклятой эмоциональной палитры, которой так любили пользоваться его сослуживцы, чтобы раскрасить свою жизнь. Подобно натюрморту профессионального художника или детской раскраски, они пачкали свои холсты чёрным, белым, алым и их оттенками, даже не догадываясь о том, что у кого-то все их врождённые цвета можно было пересчитать по пальцам одной руки. Если бы не "Umbrella", ничего этого бы не было. Если бы не "Umbrella", всё могло быть иначе. Если бы не "Umbrella", он никогда не был бы так силён. Если бы не "Umbrella"... Где-то там, с противоположного конца комнаты Джилл сверкает ему белозубой ухмылкой. Он не улыбается в ответ. —Боже, Вескер, ну не будь ты такой букой, — опешив от такой наглости, он резко оборачивается на источник звука. Барри Бёртон ухмыляется ему со своего места за столом, искрящимся огоньком в глазах приглашая его присоединиться к общему веселью. Сделав по-настоящему глубокий вдох, Вескер стискивает зубы. Идиот даже не подозревает, насколько близок к потере всего, что когда-либо имел в своей жалкой жизни. —Да ладно, Барри, — Редфилд в паре метров от него морщится, распихивая товарищей локтями, — Ему просто без очков некомфортно. Я бы посмотрел, если б тебя лишили такого крутого аксессуара... Пробираясь к нему сквозь толпу тел, Крис подмигивает. Машет ему рукой, а после с гордостью протягивает ему недостающий предмет, по неосторожности оставленный в кабинете. С благодарным кивком он принимает очки, выдохнув, едва сетчатка скрывается за тёмными линзами. Светочувствительность порой доставляла действительно большие неудобства; неизвестно, правда, от рождения или вследствие экспериментов. Он не хочет этого знать. Ему это абсолютно неинтересно, так же, как неинтересно его данное при рождении имя. Жизнь с настоящими родными (кем бы они ни были) и семьёй, отнятая у него корпорацией, не стоила и толики того, чем он владеет сейчас. Забрав у него абсолютно всё, "Umbrella" дала ему шанс перескочить сразу множество ненужных ступеней. Новый, совершенно неизведанный виток эволюции - никакой прогресс не обходится без жертв. Любая наука взрощена на горе трупов. Это, как и многое другое, было ценой за право быть Богом. Весьма заслуженное, как он предполагает, право. И он готов заплатить эту цену, если того требует его миссия; в конце концов, многие теряли куда большее в тщетных попытках прыгнуть выше головы. А он всегда был лучше многих. Щелчок фотоаппарата вырывает его из омута мыслей. Юный Редфилд прижимается вплотную: одна рука перекинута через его плечо, вторая прижимает к себе напарницу. Вдвоём они обнимают его с обеих сторон, стискивают в кольце крепкой хватки, так, что Вескер оказывается практически зажатым в человеческом сэндвиче между ним и Джилл. И его слегка пугает то, что и это не было настолько отвратительным. "Человеческий сэндвич" для фото был немного (совсем чуть-чуть) приятнее, чем человеческие эксперименты, проводимые его корпорацией. В груди паскудной змеёй копошится сомнение; чувство, которое он просто ненавидел. Потому что оно перечеркивало всё, чего он когда-либо добился. Что составляло всю его сущность и приводило к пониманию, что с отсутствием этого произойдет что-то страшное. Что-то, что заставит его усомниться в себе и собственных способностях. Что всё это было зря. Спенсер. Годы, проведенные в особняке. "Umbrella". Тренировки. Всё это не имело абсолютно никакого смысла, совершенно, и этот простой факт жгучей яростью душит осознание собственной никчёмности перед лицом горькой правды. Вескер чуть отворачивает голову в сторону. На лице - безучастность. Лишь очень внимательный наблюдатель мог бы заметить, как отчётливо стала видна на руке латеральная вена. Неважно; очень скоро это всё равно кончится. Разве что... Вескер моргает, и чуть высунутый по-змеиному язык в уголке губ выводит замысловатый узор. Разве что он может пойти ва-банк и играть по своим правилам. В конечном счёте, он был более чем этого достоин, не так ли? Он все равно хотел откреститься от компании. Рано или поздно, но это должно было произойти. Он никогда никому по- настоящему не подчинялся, и не видит оттого смысла начинать эту бессмысленную затею сейчас. Он - и только он - навсегда останется себе господином, и никакая корпорация не сможет этого изменить, какими бы заблуждениями не тешил себя Спенсер. Может быть... Может быть, совместить полезное с приятным будет не такой плохой идеей. Не столько с приятным - сколько с маленькой прихотью, которую он вполне может себе позволить. Вескер снова смотрит на членов команды, и в этот раз не испытывает особого раздражения от их бессвязного мельтешения. Разве что немного, но им простительно. Их жизни без того были у него в руках: он всегда может изменить своё мнение, если того захочет. Было бы желание, ресурсы найдутся. Пока что он вполне имеет право хоть раз поступить так, как действительно хочет... В конце концов, он всегда может передумать. —Мне кажется... Алекс искоса бросает на него взгляд. Лукавство и способность притвориться сопереживающей - она всегда была куда более виртуозна в искусстве хитрости, чем он. Но снисходительно Альберт должен признать, что во всем остальном он превосходит сестру стократно. Именно поэтому он не отрывает взгляда от тетради с химическими уравнениями, даже когда слышит под самым ухом чужой голос. —Мне кажется, некоторые люди не любят эту жизнь. Алекс Вескер юна. Очень. Настолько, насколько вообще возможна юность в возрасте, когда ладони до сих пор не потеряли младенческую пухлость - но все же несмотря на это, следующие ее слова звучат неестественно по-взрослому. Не из-за смысла; из-за безмерно усталых интонаций, которые их пропитывают: —Некоторым людям не повезло оказаться на перефирии собственных ощущений. Не понимая, как же так вышло, что никто больше не станет свидетелями того, что испытывают они. Так что они болтаются там, пустые, как надувные утята в ванне. Тонут и всплывают обратно, неспособные прикоснуться ни к одному из существующих миров, — Алекс задумчиво покусывает кончик ручки, которым выписывала реакции сульфида натрия и борной кислоты. Альберт молчит. Отрешенно он думает о том, что станет, когда сестра умрет: станет ли он единственным наследником господина Спенсера, которому уготована участь стать Совершенным Существом в Новом Мире? Он не был уверен, когда и как, но точно знал, что та умрёт. Это было неизбежно. Несмотря на это, он всё же любит свою сестру; сильным, извращённым чувством зависимости. Гораздо позже он поймёт, что любовь и ненависть есть в сути своей одно и то же. Обе эти эмоции столь сильны, сколь и разрушительны... Пускай испытать он может лишь что-то одно. Отвернувшись, он продолжает делать заметки в собственном блокноте, пока доктор Маркус устремляет в их сторону ледяной взгляд. Он не любил, когда они с Алекс и другими детьми выполняли работу каким-либо образом, отличным от идеального; Альберт слегка морщится, вспоминая, насколько болезненны инъекции, которые кололи им вместо того, что у обычных детей называлось бы полдником. Им всем было сказано, что это сделает их сильнее. Совершеннее. Идеальнее - до такой степени, чтобы суметь когда-нибудь так же идеально исполнить свое предназначение. Альберт в этом не сомневался: только смотрел равнодушно, ожидая, когда придёт его очередь. Акульи зрачки следили за окружением, запоминая и анализируя информацию. Пропуская ее через жернова мозга - но не сердца. Ему часто говорили, что он не выглядит на свой возраст. Он предполагает, дело вовсе не в вечно хмуром выражении лица или выглаженном костюме. В глазах у пятилетнего Вескера застыло то пустое, безнадежное безразличие, какое бывало обычно лишь у стариков и смертельно больных - и выражение это не покидало невероятно выразительные черты уже никогда. Еще одна причина носить солнцезащитные очки. Моргнув, Альберт проясняет рассудок от непрошенных воспоминаний. Хватается машинально за дужку очков. Обводит глазами собравшихся и прочищает звучно горло - убедившись, что внимание присутствующих обращено только на него. Он принимает решение. В гробовой тишине слышен лишь бесчувственный, металлический голос: —Операция в Арклее отменяется. Если раньше тишина была гробовой только в пределах комнаты, то после этих его слов замолк, казалось, даже шум автомобилей за окном. Спустя пару мгновений молчание разрывает чей-то удивленный возглас: —Но... Почему?! Вескер готов к вопросу: ложь звучит легко, так же, как и всегда. Искусство притворства было у него в крови - только на этот раз, возможно, он использует его в благих целях. Стараясь, чтобы тон звучал ровно, он приподнимает надменно подбородок. —Полчаса назад мне поступила директива от шефа Айронса. Группа "Браво" так и не вернулась с последнего задания, и руководство опасается непредвиденных осложнений. Мне придётся уговорить ему дать нам пару дней форы от того, чтобы выслать наш отряд в горы. Вполне вероятно, эта пара дней обернется месяцами... Как всегда. До тех пор, пока мы не разберёмся, что делать с окрестностями особняка, во всяком случае. Не услышав ничего, что указывало бы на ответную реакцию, он приподнимает бровь: —Не вздумайте сказать, что никто из вас, идиотов, не хочет отдохнуть. Я в это не поверю. Секунда. Одна. Вторая. На третью до людей в офисе наконец доходит смысл сказанного, и толпа взрывается ликующими воплями. Только расстроенный голос Ребекки тоненьким фальцетом слышен сквозь гул толпы: —Ну вот... А я так хотела на настоящее задание... Барри толкает её кулаком в плечо. —Успеешь ещё. Тут скучать не приходится. Я рассказывал, как мы с Джозефом накрывали базу наркоторговцев на третей Даунтаун?.. —Господи, Берт, ты эту историю восьмой раз по кругу гоняшь. Не были они тогда напуганы твоим дерьмошокером с E-bay, это все Джилл. Это она тогда отвлекла главаря дымовой гранатой. И апперкотом в лицо, — устало вмешивается офицер Фрост. Пока Альберт пытается прислушаться к разговору (ему тоже интересно, что за история с шокером), его уже подтаскивает к себе ушлый Редфилд. —Наш Вескер, может, и язва, — Крис с широкой улыбкой хлопает его по плечу, — зато о нас печётся, как о родных! Валентайн рядышком усмехается, лукаво сверкнув в его сторону глазами: —Предлагаю показать, как сильно мы любим кэпа, и не устраивать сегодня дебошей в баре. Если только... Она поднимает вверх указательный палец, и двадцать пар глаз в комнате (включая Альберта) обращаются на неё одну. —...если только кэп пойдёт праздновать с нами! Он не успевает ответить, во многом из-за того, что сделать ему это не дают. В который раз за день окруженный кучей чужих туловищ, он вновь оказывается в центре толпы. Джилл по правую руку, Ребекка - по левую. Крис с глупой щенячей улыбкой устроился внизу, а Бёртон с Джозефом ставят друг другу "рожки" позади. Щёлкает объектив камеры - и время на мгновение замирает. Сердце стучит неестественно громко, и Вескер на секунду пугается, что близстоящим не составит труда это заметить. Напрасно; его улыбка, широкая и довольная, прекрасно гармонирует со счастливым обликом остальных. И самое странное... Альберт глотает ртом воздух. Самое странное, что ему это нравится.

***

Ложь. Такого никогда не было. И не могло быть.

***

На расстоянии двух метров от него Редфилд: уже далеко не юный и самонадеянный щенок. Опасный, матёрый и закаленный горем солдат. Разве что глаза остались теми же, отмечает Альберт, глубокие и с полыхающей изнутри жаждой справедливости. Крис замер напротив с пистолетом в вытянутой руке. Она нисколько не дрожит. Приглядевшись, Альберт понимает, что ошибся. В глазах вместо узнаваемых чувств - жестокое равнодушие. Всё кончено, Вескер. Тебе никто не поможет. —Мне не нужна ничья помощь. У меня есть "Уроборос", — он рычит, как-то низко и совсем по-звериному. Дикое, первобытное торжество. —Сотни пожертвуют собой, чтобы выжил лишь один. Я... Взял на себя ответственность ускорить этот процесс. Мы на пороге новой эры, Крис. Лучшей. Совершенной эпохи! Под конец голос срывается на крик, и он даже не сразу замечает, насколько хриплым и нечеловеческим он был. Ты... Ты хочешь, чтобы погибли миллионы?.. Миллиарды. Альберт чуть кривится, вспоминая недоверие в интонациях Ады при этих его словах. Так, словно ее действительно ужаснула перспектива новой, лучшей жизни... Её предательство было крайне недальновидным решением. Жаль; он всегда считал ее неглупым человеком. Но они никогда не понимали. Они не понимали его так же, как он никогда не понимал их. Это уже не имеет никакого значения. Он почти добился цели, скоро всё будет кончено, в памяти эпилептическими вспышками мелькают сотни образов, тысячи, десятки тысяч, их миллионы, его разум разрывает на части, это невыносимо, он так больше не может, господи, блядь, пожалуйста... "Капитан. С добрым утром. Будете кофе?" "Господи-боже, Редфилд, кэп не пьёт ту дрянь, что продают у нас на точках. У него какая-то своя схема приготовления..." "О, точно. Я забыл. Моё почтение, Джилл. Капитан, будете расплавленное мороженое, которое вы по какой-то странной причине зовете кофе? Я могу даже насыпать туда чуть-чуть кофейных зерен. Если, разумеется, это не перебьёт великолепный вкус тонны скисших сливок." "Крис!" Образы десятилетней давности сменяют такие же призрачные фигуры. Смеющиеся и невозмутимые, они мелькают перед глазами подобно вспышкам пламени, они текут по венам и клеткам в его ДНК вместе с несчётным множеством вирусов, которые он ввёл в своё тело сам. Желая избавиться от множества голосов, он вслепую делает чудовищный по своей силе взмах рукой. Ударить. Разорвать. Уничтожить. Но вместо Криса ладонь натыкается лишь на пустоту, что-то невообразимо горячее и тягучее охватывает всё тело - а после новый крик агонии вырывается из глубин горла. Предсмертные видения не были бы настолько отвратительны, если бы не показывали самые постыдные из сожалений. Если бы они не показывали то, чего он всю сознательную жизнь пытался избежать. Жизнь, которая у него могла бы быть. Жизнь, которую он потерял. Жизнь, шанса на которую его лишила "Umbrella". Которую он продал сам в обмен на право быть Богом. Вряд ли он был способен на что-то, хотя бы отдаленно напоминающее плач - даже в том, обычном состоянии. В отвратительном, слабом человеческом теле. Его учили, что любая эмоция есть источник слабости; его воспитали с этой установкой, влили в мозг и душу, как смертельную инъекцию T-phobos внутривенно. В принципе, он был с этим вполне согласен. Не то чтобы у него был выбор. Новые потоки лавы плавят то, что осталось от мутировавших глаз, разъедая светочувствительную сетчатку и ввергая в новые страдания измученное сознание. Если бы кто-нибудь в это время мог его видеть, Вескер наверняка был бы в бессильном бешенстве. Потому что тогда этот "кто-нибудь" мог увидеть, как вместе с глазами лава пожирает слёзы, беспорядочным потоком стекающие из них по щекам. Что странно - влага была вполне обычная, солоновато-белёсая, а не состоящая целиком из какой-нибудь кислоты искусственного происхождения. Ему очень, невероятно сильно хочется прикрыть глаза, чтобы не видеть ярких вспышек пламени, но это быстро становится невозможным из-за отсутствия верхних и нижних век. Они сгорели в огне первыми. Вопреки поистине адской боли, Вескер находит в себе силы на горькую ухмылку. Ему кажется невероятно ироничным, что осталось в его организме что-то, что не полностью подверглось сверхчеловеческой трансформации. Как бы он не пытался, у него все же не вышло до конца вытравить то, что делало его человеком. Перед тем, как расслабить окончательно мышцы, он находит в себе силы на последний вдох. А затем магма поглощает тело целиком.

***

—Крис. Погоди. Редфилд оборачивается. В руках у Джилл - фотография двадцатилетней давности. 21 июля 1998 года, из-за беспощадного воздействия времени дату почти не различить. Слегка опаленная по краям, она постепенно теряла свои очертания, исчезая и тлея в фантомном пламени. Рассыпалась в руках - таяла, как и всё, что было после неё. Крис заглядывает ей через плечо. На фото, улыбаясь, стояли трое. В до боли знакомой униформе, настолько чужеродной спустя годы, что казалось, будто с того момента прошла целая жизнь. В каком-то смысле, так оно и было. Человек посередине навсегда застывшей улыбкой ухмыляется вместе со всеми, и даже самый лучший знаток человеческой психики не смог бы разглядеть за ней фальшь. Но Джилл могла. Поймав её усталый взгляд, Крис не чувствует ничего, кроме опустошения. И не говорит ничего, когда Джилл Валентайн убирает обугленную фотографию в бумажник — ...вместо того, чтобы сжечь где-нибудь в печи, вместе с остальным хламом, который они выгребли из дома во время уборки. Позже она так и не сможет объяснить, почему. А Крис не будет спрашивать.