Зеркала

У Инка в доме всегда была одна интересная особенность. С виду его дом, стоящий глюком белого пейзажа посреди пустоты, был совершенно обычным. Разве что окон не было, только прорези в стенах — немного странно, но можно принять. Однако после некоторого времени, проведенного внутри, можно было заметить одну интересную деталь — внутри не было отражений. Буквально. Всё, из чего были сделаны предметы, было матовым, и, кроме разве что воды, ничего не могло поймать твой собственный взгляд. Даже стёкол нормальных не было, что уж говорить о другом. При этом в остальном мире Инк проблем с отражениями не имел, как и не обладал терзаниями по поводу своей внешности. Улыбался себе в окнах зданий, по приколу подбирал одежду в супермаркете, примеряя образы и всё равно ничего не беря, фотографировался на фронталку с друзьями и смелыми фанатами. Поэтому друзья задавались закономерными вопросами и всё равно отмахивались. Но они не знали одного У Инка была одна комната. Под множественными замками, ключами и головоломками. Она представляла собой одно сплошное отражение. Вся эта комната была увешана зеркалами, но в остальном доме он избегал отражений как огня. Сотни зеркал. Миллионы отражений. На полу были разбросаны листы с автопортретами одно реалистичнее другого. Часто он порывался стереть эту комнату, но неизменно вновь приползал туда. Она не была тем наркотиком, который приносил бы счастье, но кто сказал, что нельзя было быть зависимым от боли?.. °°°° Дверь скрипит несмазанным обещанием, скользит по пальцам как барьер, щедро дающий последний шанс отступить. Инк шанс не принимает и продвигается внутрь. Честно говоря, каждый раз как в первый, возможно, на это всегда влияет не особо его разнящееся эмоциональное состояние, но факт остается фактом — это оглушает и бьет по затылку. Минуту он не двигается, а потом дверь захлопывается — барьер стал препятствием, как друг — врагом, а враг — другом — и он возобновляет движение, будто по льду ходит. Сравнение удачное, осколки себя от неосторожного движения вонзаются больно и глубоко. Он почти не смотрит, уставившись в свои движущиеся по инерции ноги, но всё равно видит на периферии зрения шаги в проекции и холод пустоты, отражающейся в отражении отражения. Раз за разом туда-сюда — это сводит с ума. Шаг соскальзывает, взгляд шатается, с большим трудом удерживаемый на безопасном расстоянии с такой амплитудой, он пытается удержаться и падает. Кость голой ноги проламывает стекло, и Инк поднимает взгляд. Он пугается собственного отражения. Вскакивает, отходит, и вновь идёт обратно. Отражение не становится иллюзией опасности, лишь мнимым миражом. Как хищник, он идет на него, смотря мертвыми, голодными глазами — и Инк вынужден идти навстречу, не в силах сопротивляться тому, чтобы его рано или поздно сожрали. Зеркало напротив далеко и близко, быстро, с каждым шагом проясняются всё более очевидные черты, размытые и ясные, чужие и до боли и привкуса рвоты одинаковые. Он подходит. Хищник загнанно дышит, скаля зубы и облизываясь, во вздохе от того, чтобы сожрать его лицо и навсегда лишить зрения. Это тот, кто борется за себя и других, в ком совесть бурлит напополам с человеческой жестокостью, тот, кто не сдастся так рано, даже если ставки высоки и реальности предрешены. Он не отступит перед таким, как он. Даже если боится. Сделает так, как хочет и как считает нужным. "Поскорее бы", — думает Инк. Или не Инк? Кто же это, другая, вторая сущность? Она — маска, мягкая и нежная, невесомая и простая, пацифистская до жути. Не прямая и не искренняя, врущая, но честная в своей простой замысловатости, как до жути сложный узор, повторяющийся сотни раз на одном полотне — интересно только один раз разгадывать ребус. Только никто даже один раз разгадать не может, в этом и проблема, и преимушество. Поэтому вся эта сотня одинаковых узоров сливается в красивую, разнообразную картинку, только вот погрузишься — пустышка. Поэтому она не любит подходить близко. Она любит подходить с разных сторон, показывать в новом свете разные грани, но тут же отдаляться при малейшем подозрении разгадки загадки. Единственное в ней приятное — это творчество; единственное, в чем она выражает себя, единственное, в чем она может сказать нет. Слаба и сильна, является стержнем и подстилкой, о которую вытирают ноги, сверкает на празднествах, но всегда задвинута в угол в другие моменты. Она боится, но пребывает в апатии. Всё в зависимости от ситуации. Она не знает, что делать наедине с собой. Умножаясь друг на друга, эти сущности всегда неизменно образовывают отголосок чего-то, ноль, пустошь, расчетливость — то есть его, Инка. А разделяются они... Где? Здесь. Голова хищника наклоняется пасть раскрывается. Инк хочет отпрыгнуть, убежать, но вся собранная сила воли, которую он выуживал по крупицам, пока шел к отражению, может помочь ему лишь отдернуть голову. Хищник тоже дергает головой, раздраженно скалится и яростно рычит. Маска липко улыбается в дальнем, менее заметном отражении и подергивает плечами. Он подходит слишком близко к себе. Резкое движение, вспышка, противоречие, противостояние того, что является реальностью, а что — галлюцинацией, плодом воображения, и слышится оглушительный хлопок и треск. Инк проламывает черепом зеркало. Маска и хищник соединяются и внезапно сжирают друг друга, поглощают, не оставляя ничего взамен, но забирая осязаемость тела. Он опустошается, как грань, которую пересекли, потревожили, всколыхнули — и всё пролилось куда-то в бездну, туда, докуда не достанешь руками, туда, где не светит солнце и не дует ветер, туда, где хранятся павшие личности, которые могут вспомнить себя лишь по фотографиям, точнее о том, кем они были. Противоречие двух борющихся сущностей заменяются душащей пустотой, и никто, а, нет, стоп, Инк — да, Инк! — оседает на колени. И Инк загнанно дышит. В тысячах отражений он не может найти себя. Теряет всё, что осталось. Растворяется в мире. Набросок, неспособный выдержать мир. Он поглощает мир, принимает по капле внутрь себя, подстраивается и строит нового Инка, который соответствует миру, и мир безжалостно его стирает, сжирает все уязвимые и слабые мысли, стирает память о мертвой семье, о покинутом, брошенном в пучины ада мире — нет, нет, о вселенной, которая и была на момент рождения всем его миром. Тысячи хищников и масок смотрят на него, но теперь это не яркие образы — так, пустышки. Он сходит с ума — эмоции, образы, маски, цвета и его дрянная пустая оболочка, как кожа облинявшей змеи, тескаются, ломаются и смешиваются, как зеркала, мелькают в голове и исчезают невидимыми образами. Его рвет на пол, и его уродливая масса, его сущность, булькает, съеживаясь на полу. Наконец-то он избавился хоть от какой-то части себя. Голова раскалывается. Кто он. Нет, правда. Кто. Это не вопрос, ибо ответа нету. Наверное, вопроса тоже нет, так как статус его выгравирован на кодах вселенной и выжжен в черепе как клеймо, поэтому вопрос бессмысленнен и пуст. Его нет. Их нет. Есть лишь возражения его бывшей сущности, растворяющейся сейчас в свете. Событие сломало его. Зеркала под кулаком разбиваются на миллионы кусочков. Отражений становится ещё больше — огромное, просто до безумия невообразимое количество. Все они подрагивают, затягивают рукава, бегают глазами. Они затягивают, а он хрипло кричит всего один раз, будто спрашивая что-то на давно забытом языке, и плачет, делая еще больше осколков и еще больше кроша себя. Разрывая на части. Разрабатывая нового. *** Выходит Инк оттуда с улыбкой, несмотря на чернильную кровь и осколки в костях.