А ты пахнешь

      Всех пугал этот запах. Россия пил мощнейшие блокаторы, которые разработали специально для него, но его запах — стойкий, глубокий, едкий, пробивался даже через них, и если подойти к России ближе, чем на пару метров, можно почувствовать.       Россия пахнет — морозом. Мороз не может пахнуть, но когда подходишь к России, ощущаешь это — как покалывает в носу, как мгновенно замерзают губы и больно горят щёки, будто бы их обморозило. Если подойти ещё ближе, можно различить то, что пугает ещё больше — кровь. От России пахнет кровью; этот железистый запах витает повсюду вокруг него, и кажется, будто наяву видишь брызги крови на снегу, оторванную взрывом голову с смотрящими в пустоту, залитыми алым глазами. Если встать рядом с Россией, уткнуться носом ему в макушку, то почувствуешь ещё — сигареты, жгущие рот и горло; медикаментозный запах успокоительного; крик.       Россия кричит — беззвучно, тихо, пряча свои глубокие синие глаза в пол; но его запах выдаёт его с головой. Никто не пахнет столь ужасающе, как Россия; хуже был только Третий Рейх, но его уже нет в живых.       И Третий Рейх был альфой. А, как известно, чем более давящий у альфы запах, тем больше у него власти. Рейх пах гарью газовых камер. У всех тошнота подступала к горлу каждый раз, как он находился рядом. Чуть лучше пах СССР — взрывом, мгновенной смертью; если вам когда-нибудь доведётся вдохнуть его запах, вас передёрнет от макушки до пят, а если вы особо впечатлительный, вас будет трясти ещё пару дней, и вы будете пытаться закрыть уши руками, но это не поможет, конечно. На третьем месте среди альф Америка — от него пахнет деньгами и террористами, мёртвыми школьниками, затхлостью гетто.       Канада пахнет кексом. Да, он альфа. Ну — так получилось. Он бы мог сказать, что в его запахе есть плохие оттенки — чуть-чуть марихуаны, немного анального секса, но они приглушены. Больше выбивается к основному запаху запах кленового сиропа, нежного французского вина — спасибо папа́, тепло потрескивающего камина и горячего какао. У Канады самый безобидный запах в мире, даже если учитывать омег, а у омег были запахи, один другого краше — клубничка, малинка, лимонад грушевый.       У России был самый страшный запах из всех — даже если учитывать альф. Потому что если от запаха США просто становится муторно — хочется взять пистолет в руки и прострелить кому-нибудь бошку, от запаха Союза трясёт, а от запаха Рейха тошнит, то от запаха России сходят с ума.       Если вдыхать без блокаторов — в ушах слышен монотонный, долгий и незамолкающий безнадёжный крик. Он длится и длится, и кажется — вот сейчас человек замолкнет, сорвёт голос, но он всё не замолкает, и стои́т в воздухе запах мороза и крови, будто этот кричащий кто-то только что потерял кого-то важного, и кричит-кричит-кричит, а кровь течёт, её брызги повсюду, и…       От запаха России хотелось вставить голову в петлю. Этого не произносили вслух, но все, почувствовав запах России впервые, ощутили это — подспудное, неестественное желание откинуть табуретку из-под ног и повиснуть посреди комнаты с пустыми стенами безжизненной куклой.       Поэтому — блокаторы. Почти никто не может терпеть этот запах дольше пяти минут; Канада же дышит им постоянно.       — Что случилось? — ласково спрашивает он и заглядывает России в глаза. Россия молчит и прячет взгляд; он начинает пахнуть расцарапанной ногтями шеей, пеплом, холодным железом. Молчит. Он всегда молчит — ему тяжело говорить; не потому, что что-то с голосом, а потому, что что-то с душой.       Они в отношениях пять долгих лет. Хотя можно ли назвать это отношениями? Россия никогда не говорит ничего конкретного и, если уж на то пошло, вообще ничего не говорит. Он приезжает в Оттаву всегда будто по делам — хотя какие у него тут могут быть дела? — а потом невзначай забирается к Канаде в квартиру, и обязательно — каким-небудь нелегальным способом, через окно или вентиляционную трубу, хотя Канада давно предлагал выдать ему ключи.       Потом он молчит. Если Канада его обнимает — обнимает в ответ; если трахает — Россия принимает и это с покорностью; если кормит — Россия ест. За все пять лет они перебросились едва ли десятком фраз, и все они начинались со слов Канады: «Что будешь на ужин?», потому что Россия всегда приезжал ближе к вечеру.       А теперь точно что-то случилось; Канада не хотел давить и никогда ни о чём не спрашивал; не ревновал, если Россия ездил к Германии или США, и ходил потом с их запахом на себе, скользя перед собой пустым взглядом; ни к чему не принуждал.       Но сейчас он не мог не спросить.       Россия открыл дверь ключом, который, видимо, сам отлил, потому что запасной комплект у Канады не исчезал; прошёл в коридор, снял ботинки и тяжёлую шубу; он был худой и высокий — ниже Канады сантиметров на пять, не слишком ощутимо. А потом Россия сказал своими тонкими ломкими губами:       — Привет.       И Канада, конечно, не может не выяснить, что случилось. Точнее — может. Но хотя бы попытается.       — Ничего, — тихо говорит Россия, низко наклоняя голову. Его длинные белые волосы закрывают его лицо, и Канада думает, что они — как снег.       Россия пах — как снег. Как зима; как ели, покрытые снежными покрывалами, как морозные узоры на окне, как вьюга — сначала тихая, будто сквозняк, потом она сметает всё на своём пути.       Канада любит снег.       — У меня есть глинтвейн и пушистый плед. Правда, плед розовый, — Канада задумчиво чешет подбородок.       — Звучит, как отличный план, — Россия слабо улыбается, а крик внутри него становится чуть громче, чуть отчаяннее; действие подавителей слабеет. Канада приобнимает его, целует осторожно в макушку и идёт за пледом и глинтвейном.       Позже они сидят на кровати, завёрнутые в розовый плед и смотрят глупую американскую комедию про школьную жизнь. Россия обнимает плюшевую акулу Канады, Канада обнимает Россию — омега сидит между его ног, спиной к груди, и фильм Канаде не особо видно, зато он может осторожно перебирать чужие белоснежные волосы, иногда целовать нежное ушко с двумя проколами, прижиматься губами к тонкой шее.       Россия сидит, напряжённый. Он вжимается в Канаду всем своим телом, цепляется своей рукой за его руку, а глаза неотрывно следят за фильмом, будто там есть ответ на все сложные вопросы мира.       Что-то случилось. Не могло не случиться.       Они пьют глинтвейн, и Россия греет руки о широкую толстую кружку. Потом, когда фильм заканчивается — парочка главных героев целуется, и самая главная стерва школы падает в мусорку, ноутбук закрыт и убран на тумбу к пустым кружкам, а они вдвоём просто лежат — Россия уместился на его груди и слушает биение сердца сквозь чёрную футболку.       — Так что случилось? — шёпотом спрашивает Канада, пропуская белоснежные волосы сквозь пальцы — от этого Россия начинает дышать ровнее, но потом снова напрягается, когда понимает суть вопроса.       — Мне… Я, — Россия сглатывает и сжимается. — Я должен выйти замуж.       Канада перестаёт дышать. «Так вот, что это, — думает он с паническим ужасом. — Это прощание. Он пришёл попрощаться».       — Чтобы мой запах стал более стабильным, — продолжает тихо и запинками тараторить Россия, не замечая, что рука Канады опустилась вдоль тела, перестав поглаживать его волосы, — может быть, даже крик уйдёт, и останется только кровь, а это легче ощущать, и… — Россия запнулся, посмотрев на Канаду полными ужаса глазами. — Если ты не против… То есть, я хотел бы… Я… — он замолк, хватая ртом воздух. Канада испуганно вжал его лицом в свою шею, зная, что означают эти вздохи, этот беспомощный взгляд.       Через несколько секунд Россия начал мелко дрожать.       — Носом, — шептал Канада ему в ухо, — дыши носом. Дыши. Вдох, — он гладил его по плечам и спине, целовал в макушку. — Тише. Всё хорошо. Всё хорошо.       У России случались панические атаки, но в последний год их было всего две — это третья. Хотя в первый год их «отношений» их было больше двадцати. Канада, как мог, утешал его, отпаивал горячим чаем, распускал свой успокаивающий феромон, говорил тёплые слова, кормил мёдом с ложки, кутал в пледы, давал плюшевую акулу и обнимал. Россия успокаивался; ему было легче. И крик в его запахе ощущался не так явно даже без подавителей.       А теперь — вот. Кто-то будто сбил все настройки до заводских. У России такого сильного приступа не было года три. Те две панических атаки, которые были в этом году, длились не дольше пяти минут, и Канада всегда успевал помочь, отвести Россию из зала собраний умыться, попить воды, прийти в себя, поесть кексов, которые Россию всегда успокаивали.       Сейчас Россия находился в истерике не меньше получаса. Канада гладил его, целовал и боялся отпустить, хотя стоило сделать чаю с кленовым сиропом — от горячего Россия всегда лучше себя чувствовал.       — Лучше? — спросил осторожно Канада, когда Россия немного успокоился — он ровно дышал уже некоторое время.       — Да, — прошептал Россия. — Всё в порядке.       — Разве стоит выходить замуж, если это вызывает у тебя такую панику? — вздохнул Канада. — Боюсь, тебе может стать только хуже. Запах тем более не стабилизируется.       Он нисколько не хотел отговорить Россию от брака с другим альфой из ревности; эта паническая атака сейчас напугала его куда больше, чем возможность расстаться навсегда. «Если бы он вышел замуж, — думал Канада, — я бы всё равно отпаивал бы его чаем в нашем любимом кафе после тяжёлого дня; всё равно бы уводил из зала во время панической атаки и всё равно покупал бы его любимые кексы в столовой, чтобы отнести на перерыве в чужой кабинет вместе с кофе. Так какая разница? Разве что он перестанет приезжать… Но я переживу это, даже если мне будет грустно».       — ООН будет инициировать мою свадьбу, — тихо говорит Россия, рвано вздыхает, и Канада осторожно гладит его по спине. Истерика не начинается снова, и Канада немного расслабляется. — Все желающие могут выдвинуть свою кандидатуру, а я уже выберу. Д-должен буду выбрать, — Россия сглатывает. Его глаза гуляют где-то в стороне, и Канада, как ни старается, не может понять, о чём он думает.       — Я думаю, у тебя будет минимум два варианта. Америка и Германия точно захотят взять тебя замуж, — осторожно говорит Канада. Россия в его руках крупно, сильно вздрагивает, и вдруг вырывается, сбрасывает руки Канады с себя, отталкивает его, пытается удрать с кровати, но Канада ловит его, осторожно прижимает обратно к себе, гладит по волосам.       — Ну что такое? — шепчет Канада ему в макушку. — Что не так?       — У тебя кто-то есть?.. — тихо шепчет Россия. — Кто-то, кто тебе…       — У меня есть ты, — ласково произносит Канада.       — Тогда возьми меня замуж, — выпаливает Россия и тут же опять пытается удрать. Но Канада не даёт. Только не сейчас.       — Тише, ну тише, — они падают на кровать, и Канада прижимает его к себе, наваливается сверху, обволакивает, окутывает своим запахом, а Россия всё дрожит — так сильно, словно вновь упадёт в чёрную глубину панической атаки. — Всё хорошо, малыш. Всё хорошо. Мне важно было услышать это от тебя.       Постепенно Россия затих. Он затравленно смотрел на Канаду своими синими глазами, и Канада всё лучше осознавал, что только что произошло.       Что Россия ему предложил.       — Ты… Выдвинешь свою кандидатуру? — прошептал он.       Некоторое время Канада молчал. Глаза России повлажнели, и только тогда он очнулся.       — Я не смел надеяться, — наконец сказал он, и Россия заплакал. Не как обычно — навзрыд, задушенно и горько, а тихо — слёзы просто текли по его щекам. Канада осторожно поцеловал его.       — Я очень этого хочу. Но уверен ли ты? — шёпотом спросил он. — Я имею ввиду, моя страна не настолько развита, как…       — Мне всё равно, — резко перебил Россия. — Я не… Мне плевать, пусть подавятся, но они больше не… Я с ними больше никогда, понимаешь? Я…       — Хорошо. Хорошо, малыш, — Канада поцеловал его глубже, проник языком в рот, и запах России стал спокойнее, мягче. Он отстранился.       — Давай сейчас, — пробормотал Россия и сам поцеловал его. Канада прикрыл глаза, первую секунду не понимая, о чём он говорит, а потом вжал Россию в кровать сильнее.       Россия никогда не просил его о сексе. Канада вообще думал, что Россия в большей степени равнодушен к плотским удовольствия, но сейчас он так соблазнительно потирался о Канаду, глядя в сторону, что…       Канада осторожно раздел его. Он всегда делал это осторожно, потому что никогда не был уверен, хочет ли Россия этого на самом деле, или это какой-то его особенный таракан в голове, что альфе за заботу надо платить сексом. При любом намёке на то, что у России что-то не так с мироощущением, Канада прекращал.       И сейчас он следил за этим, но Россия будто бы хотел больше, чем обычно. Он выгибал руки и ноги, помогая себя раздеть; прогибался в пояснице, когда Канада ласково брал его сзади, целуя нежный изгиб спины. Секс с Россией всегда был — как снег.       Мягкий, но с каждым движением погружающий в себя всё глубже. Чуть-чуть прохладный, медленный, но томный, как кружащиеся в свете фонаря снежинки.       Россия под ним тихий, но если смотреть внимательно, можно понять как именно ему нравится. Если Канада укусит его за ушко, Россия едва слышно и довольно вздохнёт. Если Канада толкнётся чуть резче, Россия всхлипнет и сожмётся. В нём глубоко и тепло. Канада всегда специально растягивает удовольствие, потому что Россия приезжает не так часто, а Россия поторапливает его, сам подаётся на член, шёпотом требует: «Быстрее, глубже, сильнее, п-пожалуй... ста». Канада сначала доводит его до трясучки, и лишь потом ускоряется. Не передать, как Россия красив в этот момент — с белоснежной кожей, расслабленный и ласковый, он таким бывает только в моменты интимной близости. Из его запаха в эти сладкие минуты совсем исчезает крик, и почти не чувствуется кровь.       Сейчас Канада особенно остро ощущает, что любит его.       После они лежат, прижавшись, и Россия тихо, часто вздыхает. Канада знает — это от того, что он доволен, и ему хорошо. В такие моменты Канада чувствует себя особенно счастливым.       На следующий день Россия уехал, но теперь Канада точно знал, что ненадолго. Скоро он вернётся навсегда.