Встретимся позже

Иногда Баттерс наблюдал в окно за тем, что происходит снаружи — за снегопадом, за редкими птицами, за случайными прохожими и одноклассниками. При всём желании оказаться где-то в гуще событий, под лучами яркого солнца или в кругу друзей, раз за разом Леопольд оставался один в своей комнате. Мало кто замечал его отсутствие, и жизнь продолжала идти своим чередом без него. Учёба, каникулы, игры… В конце концов пандемия, окончательно стёршая всё. Поначалу друзья ещё проходили мимо окон, махали ему руками и выкрикивали свежие новости. Но они проходили всё реже, переставали отвечать на звонки в скайпе, пока не исчезли совсем. За окном всё ещё шёл снег, иногда пробивалось солнце, и к дому не вели следы шин. Родители исчезли незаметно, и когда последнее наказание истекло, Баттерс наконец-то понял, что он совсем один. Единственное, что он видел — оранжевую парку. Не важно, какая за окном была погода, какой был год и что творилось в мире, но Кеннет Маккормик семенил по делам подальше от своего района, оборачиваясь на окна дома Стотчей. Иногда он махал рукой, прежде чем скрыться из виду. Леопольд никогда не видел, как Кенни возвращается обратно, но ждал этого момента. Маккормик был единственным, кого он мог ждать — по крайней мере он иногда проходил мимо и даже вспоминал, что Баттерс существует. Единственный из всех людей, и это осознание вызывало слёзы и пощипывание в носу — не иначе как сезонная аллергия. Однажды Баттерс заказал себе коробку миндаля, дорвавшись до покупок. Он помнил, что ненавидит миндаль, и совсем не помнил, каков тот на вкус. Миндаль напоминал ему семью, бывших друзей, весь чёртов мир за окном — Баттерс не мог припомнить о них ничего вразумительного, кроме смутного разочарования и желания избегать этого неприятного чувства снова и снова. Он знал, что может умереть от крошечного миндального ядрышка, потому что больницы полны других страждущих, и потому что никому нет дела до Леопольда Стотча, оставленного в одиночестве дома. На миг показалось, что это неплохая идея — оказаться в эпицентре смерти, чтобы не просыпаться каждое утро таким никому не нужным. Всё, что держало Баттерса прибитым к этой реальности — рыжая парка, мелькавшая за окном, и пара сообщений от её обладателя, тонущих в потоке безликого спама. Кенни всегда нравился ему, существующий сам по себе, будто отдельно от всех остальных, и так органично вливающийся в коллектив, что все принимали его без вопросов. Но Кенни всё чаще ходил один, его голова была низко опущена, и он больше не махал рукой, проходя мимо. Он отдалялся, как редкие моменты их дружбы, как детство и воспоминания о нём. Маккормик был глазурью на миндальном зерне — Баттерс догадывался, что нечто в недрах парки его убьёт, если он посмеет углубиться в самую суть. Но он и не мог, наблюдая за тем, как рвётся последняя ниточка, связывающая его с этим миром. Кенни Маккормик никогда не был ни его другом, ни кем-то большим для него. Он просто проходил мимо, как солнце путешествовало по небосводу. Только иногда Баттерс видел в кошмарах калейдоскоп смертей, будто всё это было взаправду, а не плодом изголодавшихся по новым психологическим травмам сознания. Однажды утром Баттерс не проснулся, хотя не ел никакого ненавистного миндаля. Баттерс, которого не любили друзья и родители, которого все бросили одного, растаял. Сгинул в первозданном хаосе… Из битвы с миром победителем вышел кто-то другой. Кто-то, кто грелся в лучах внимания как под солнцем, топил своим дыханием стремящиеся к земле снежинки и пугал своим голосом птиц. Кто-то, кто вышел на улицу только чтобы начать новую жизнь с разрушений. Кто-то, кто хотел найти того единственного человека из потерявших смысл воспоминаний, чтобы спросить его, за что он так с ним поступил. Его не волновал никто, кроме этого образа из больше не существующих воспоминаний. Чего-то желанного и там, в отброшенном прошлом, недостижимого. Виктор Хаос обожал деньги, внимание и пустые разговоры. Он не пел глупых песенок, не стучал друг о дружку кулаками и не подменял обидные слова теми, за которые не накажут родители. Виктор Хаос шёл по головам в поисках той единственной, что всё ещё продолжала сниться и ему, и покойному Баттерсу Стотчу. Виктор думал, что захочет этого человека убить — Кеннета Маккормика, унёсшего с собой последние крупицы рассудка Баттерса, и забывшего о нём, как сделали все, к кому тот был когда-то привязан. Но Виктор теряется, когда встречается со своим ночным кошмаром наяву. В его снах нет никакой расчленёнки, крысы не растаскивают ошмётки плоти по округе, с неба не падают спутники и ракеты. В его снах — удаляющаяся спина, облачённая в оранжевую парку. Даже то, что вместо неё гавайская рубашка, никак не исправляет ситуацию. Виктора Хаоса душит боль сдерживаемых слёз, будто у него отёк Квинке. Кенни спустя столько времени — его миндальное зёрнышко, виноватое разве что в том, что вообще существует, и безразличное к этому осознанию. Леопольд ненавидел миндаль и безразличие. А Виктор… Виктор бросается Кенни на шею и рыдает взахлёб, на пару минут забыв, что Баттерса Стотча больше не существует, и что только поэтому ему не приходят письма от Кенни. Никакой снег за окном не идёт — они далеко от Южного Парка, отдаляются по временной оси от разгара пандемии, перерастают самих себя. Виктор Хаос отрицает прошлое как может, живя в настоящем изо всех сил, навёрстывая упущенное по причине его несуществования. Доктор Кеннет Маккормик, чьи исследования он спонсирует, напротив зациклен на прошлом и хватается за него крепко, чтобы сделать всё правильно. Он смотрит на Виктора с тенью сожаления и вины, но только пожимает плечами, потому что это настоящее не настанет, когда он вернётся назад. Кенни хочет исправить всё — вернуть свою дружбу с пацанами, вытащить мир из его скорлупы, воскресить Баттерса Стотча. Он думает, что многие сценарии лучше того, в котором ему пришлось сотню раз умереть от усталости, пока он корпел над учебниками. Нобелевская премия, красивые девчонки и тёплый дом — всё такая фигня в сравнении с тем, какими важными кажутся детские воспоминания, истлевшие и обратившиеся в прах. Время разрушило всё, что было ему дорого. И всех, кто был ему важен. Виктор всё смотрит на Кенни и не может налюбоваться тем, как нелепо он смотрится с бородой и пузом. Хочется прыгнуть к нему на колени и попросить на Рождество нормальную жизнь, и он действительно так поступает. Кенни смеётся, не отпихивая, но прижимая ближе к себе, и обещает, что в их следующем будущем всё будет зашибись, нужно только пережить это. Виктор не хочет переживать, ему всё хорошее чуждо, потому что так — тоже сойдёт. Он не знает других миров, не знает своих альтернативных в нём жизней и того, нашёл ли он Кенни, что раз за разом проходил мимо, а теперь так близко к нему, что в эту маленькую победу не верится. В этой своей жизни Виктор и Кенни близки настолько, насколько вообще могут быть безумные люди, смотрящие в абсолютно разные стороны. У Кенни есть пистолет, у Виктора — пакетик миндаля. Кенни больше не бессмертен, а лекарство от аллергии давно усовершенствовано и позволяет есть всё подряд, но Маккормик слишком хорошо помнит ощущение смерти, а Хаос не знает и знать не хочет, какой же на вкус миндаль. Они знают много странных вещей о мире и друг о друге. Не все их эксперименты вообще стоит упоминать в научных трудах, особенно те, что учёный проводит в постели. Но Кенни уходит снова, ускользает из рук и памяти, словно ему всё равно. Он оборачивается и машет рукой, прежде чем скрыться в лаборатории. У Виктора есть все коды доступа, всё время мира и власть над импульсивными покупками людей, но всё это не кажется таким уж необходимым. Хаос смотрит на удаляющуюся спину и ловит крупицы кошмаров из прошлого, от которых нельзя избавиться даже после смерти. Виктор Хаос — один из опаснейших людей в этом городе, но он позволяет закрыть себя в комнате с мягкими стенами. В ней нет никакого окна, в которое можно высматривать Кенни Маккормика. В этом месте остаётся лишь ждать, но это Виктор делать умеет. Он трогает губы пальцами, пытаясь представить, каков же на вкус этот чёртов миндаль, и похожи ли на него губы Кенни. Возможно, то, что убило Баттерса Стотча, может убить и его. В конечном итоге он тоже один, и его единственный близкий ушёл, чтобы никогда не вернуться, ведь если всё пойдёт по его плану, то эта реальность исчезнет, и Кенни не сможет оказаться в ней, тоже перестав существовать. Забавно, что в конечном итоге бывший Мистерион погружает этот мир в состояние первозданного хаоса… Но Виктор ничего об этом не знает, продолжая размышлять о миндале и том, как на него похожи nft. Единственное, что хоть немного напоминает окно — лючок в двери, через который передают еду и редкие новости. С Хаосом запрещено подолгу разговаривать, потому как его влияние на психику разрушительно, но в стенах клиники всегда находятся те, кто пренебрегают этим правилом. Виктор с удовольствием уговаривает их инвестировать в сомнительные идеи, и обмануть их не сложнее, чем наивного Баттерса Стотча. — Тебе просили передать, что… «Увидимся позже в прошлом», — бормочет глава этой клиники, сконфуженно захлопывая лючок — он не понимает смысла этого сообщения. Но Виктор Хаос понимает всё и занимается тем, что умеет лучше всего — ждёт, пока весь мир захлебнётся в хаосе, или пока не появится Кенни. У него, как и у Баттерса, сезонная аллергия. Виктор Хаос усмехается мысли о том, что Леопольд ненавидел безразличие и миндаль и хотел быть другом Кенни. Виктор Хаос имеет намного большее, но в конечном итоге не имеет ничего.