Тауматроп

             Вся ситуация выходит из-под контроля в одночасье — и их предыдущие столкновения сдвигаются на задний план, прячутся под истинной яростью древнейшей сущности, и эти дурацкие розыгрыши, такие необдуманно-пылкие изначально и позднее превратившиеся в нечто особенное, что вкушают неторопливо, испивают с наслаждением, — и в этот же момент Эдит понимает по-настоящему, сколько раз она танцевала танго со смертью на самом острие опасной бритвы — Дракула мог уничтожить её в любой момент, вычурным щелчком аристократично-выхоленных пальцев, взмахом бледно-тонкой ладони, долгим змеино-гипнотическим взглядом.       Но не тронул.       Не нелепость разрушает всё то, что Эдит выстраивала так долго, — этот узкий мост-тропинку взаимного доверия между ними, подуй и развеется, словно не было никогда, — не банальная мелочь, на которую можно было бы закрыть глаза, вовсе нет — это настоящая подлость, удар в спину тому, кто перестал быть врагом, но не успел стать другом — сожжённое вампирское логово, уничтоженное последнее пристанище, расхищенное безопасное убежище.       Сейчас Дракула по-настоящему жаждет мести. И крови.       И до последнего момента не напоминает Эдит того, кого она до неприличного легко привыкает звать по имени, — неслыханная фамильярность в адрес пятисотлетнего графа, — с кем она бесстрашно обменивалась колкостями, — его возможность хотя бы ненадолго стряхнуть с себя скуку, — и долгими вечерами разделяла подоконник в библиотеке — граница, которую он мог перешагнуть без приглашения, и которую Эдит ему оставляла, раз за разом забывая закрыть окно.       — Я же чувствую: в глубине души ты всё ещё хочешь стать вампиром. Поэтому распятие в твоей руке не работает, — почти с сожалением роняет Дракула в её сторону и Эдит цепляется за это объяснение всеми силами, потому что истинная причина, из-за которой её вера колеблется и превращает древнейшее оружие в обыкновенную крестообразную жестянку — намного хуже.       Она просто не хочет ему навредить.       Всё снова становится на свои места, когда Дракула, — такой устало-побежденный, скорбно-одинокий, с этой банально-смешной деревяшкой в груди, чуть в стороне от его давно-давно мёртвого сердца, — просачивается пеплом сквозь опустелый скелет у неё на руках — справедливо, она была той, кто, ведомый любопытством и внутренними демонами-желаниями, выпустил его на свободу; она же и стала последним, что отразилось в прозрачном янтаре его глаз, выцветших и утративших надежду — и тем самым Эдит берёт всю вину на себя.       Пусть вампиры бессмертны, — разве можно убить неживое? — но он оказывается у самого порога забвения, там, где нет времени и памяти.       И точно на вращающемся тауматропе мелькает: враг-друг-враг-друг — невозможно зацепиться глазом за что-то одно.       Ей страшно от отчаянного желания вынуть осиновый кол из узкой решётки его ветхих рёбер — и тогда только в устарело-чопорном костюме останется дыра-напоминание.       А Дракула снова встанет во весь рост напротив неё, склоняя голову жестом уже знакомым, чтобы Эдит было проще заглядывать в его узкое лицо, и улыбнётся ей насмешливо и остро, пряча в уголке бескровных губ теплоту — и всё опять будет неправильно, наперекосяк и наизнанку, но так привычно для неё самой. И для него. Для них.       Он сам когда-то из пожара спас ей жизнь — разве не в своём праве Эдит вернуть ему её подобие?       Но за спиной испуганно-взволнованные Эрнест и Бо, и больше никто не придёт к ним на помощь, и отголосок недавнего сражения ещё гремит у неё в ушах, и узкое древко под пальцами обжигает предупреждением — он ведь обещал уничтожить весь город.       Эдит, конечно, совершенно сумасбродная и своенравная, но эгоизма в ней не наскребётся ни капли, как бы не пыталась она кичиться своим подростково-трудным характером, — и это тоскливо-горькое ощущение потери кого-то необретённого легко уступает первенство её верности семье — внутренние весы перевешивают однозначно и единодушно.       Но когда старший Ван Альтен публично объявляет их почётными охотниками на монстров и за поимку Дракулы самодовольно назначает на вторую ступень, в Эдит поднимается обжигающая волна — она не хочет этого до тошноты, до удушья, до волны отвращения к самой себе, и понимает кристально-чисто: если бы ночью малышка-Бо не вытащила Дракулу из стального саркофага — это сделала бы сама Эдит.       Она выскользает из своей комнаты на пересечении сумерек и рассвета, самой короткой и быстрой дорогой решительно пробирается в их фамильную штаб-библиотеку, — место контрастов, аверса и реверса: днём они здесь всей семьёй собираются за чаем, комиксами и настольными играми, а по ночам Эдит запирала двери, демонстративно оставляла окно широко открытым и увлечённо вчитывалась в нечто классическое и сложное на самом краю подоконник, чтобы после быстрым шёпотом жарко спорить об этой книге с вампиром, так же случайно к ней заглянувшим.       И сейчас Эдит идёт сюда без сформулированной цели и с расплывчатым, как попавшее в воду подсолнечное масло, желанием: она хочет убедиться, что события последних дней не оказались затянувшимся кошмарным сном? обдумать возможность убеждения дедушки в том, что Дракула в сложившейся ситуации вовсе не инициатор возобновляемой вражды? или и вовсе отыскать ключ-карту и освободить несправедливо пленённого?       Эдит чувствует себя обманутой недосказанностью, незавершённостью возникшей между ними ситуации сопротивления-союзничества, оборванные нити которой сейчас ускользают сквозь её пальцы и никуда больше не ведут, и потому она безуспешно натягивает на себя маску не-удивления, когда из темноты библиотечного шкафа Дракула вышагивает к ней приглашенным гостем, из плоти и крови пусть мёртвой, но совершенно материальной.       Её снова переиграли.       На утро кухня занавешена плотно-велюровыми, пыльно-тяжелыми, солнечный свет не пропускающими совершенно, — где только отыскались? — портьерами цвета переспелой сливы, а Дракула сидит во главе их длинного стола и не выглядит взволнованным ничуть, — только бросает на Эдит, напряжённо-задумчивую и после сна растрёпанную, быстрые и насмешливые взгляды, особенно заметные в воцарившемся полумраке, — так что теперь я буду жить с вами и, торжественно обещаю, встать на путь исправления; такими уж узами я связан с Бонитой Ван Альтен, — Влад признательно кивает в сторону притихшей малышки и в Эдит вспыхивает злой пожар: только полный негодяй мог взять клятву с пятилетнего ребёнка, — а из глубины её души неумолимо звучит правда: ты просто снова хотела освободить его самолично, признай; никуда не исчезает твоя заинтересованность всем вампирским; никуда не исчезает твоя увлечённость… им.       Это сложнее прятать, когда вы живёте в одном доме.       Так что осторожнее, милая Эдит, закрывай свои девичьи секретики на сто замков и прячь ключики под подушку.       И помни: вампиры читают людей открытыми книгами.