Разлом

      

      — Я рекомендовал Совету отстранить Вас от исполнения обязанностей Наблюдателя немедленно. Вы уволены.

      

— На каком основании?

      

— Ваша привязанность к подопечной лишает Вас возможности трезвой оценки.

                    Когда он протягивает ей коробочку с её персональным ядом в изящном флаконе — руки его дрожат.       И голос его дрожит непривычно, когда он объясняет причину своего предательства возникшего недоразумения.       Она видит, как дрожат слёзы в его глазах — те самые, которые безостановочно текут по её щекам, потому что всё это — больно, невообразимо, необъяснимо больно, это хуже двух недель в психиатрическом отделении, ухода из собственного дома, обвинений Ксандера и всей её сломанной обязательствами жизни.       Едва заметные следы от прокола на предплечье хуже того, как Баффи своими же руками пронзала Энджела мечом, потому что для этого были предпосылки, это было хотя бы ожидаемо с самого первого дня их знакомства, это основа её работы, это её священная обязанность и миссия, и Баффи смогла это принять, переступить через это, сбежать, но вернуться и жить дальше.       А теперь она стоит здесь, отравленная и ослабленная руками того, кому доверяла больше, чем себе, с кем засыпала рядом в библиотеке и не боялась проснуться утром, расслабленная и изнеженная безопасностью, с кем связана узами более крепкими и древними, чем дружеские и родственные — Баффи смотрит Джайлзу в лицо, и не узнаёт за отпечатком отраженной боли.       Он обычно весь такой спокойный и твидовый, старомодный и привычный, как сердцебиение, — а сейчас ритм сбивается и Баффи отшатывается, когда волной под ребра ей ударяет своё-чужое отчаяние, горькое, безнадёжное и холодное, такое страшное, такое непохожее на любое другое чувство, — и почти видит эту трещину под ногами — уродливую, широкую, страшную, — и понимает, что через неё не получится перекинуть даже самый длинный мост.       Просто потому что она слушать его не хочет.       Это уже случается, когда она собирается умереть впервые, — Джайлз тогда вручает ей в руки нить её неизбежной судьбы и говорит, что пророчество нельзя изменить, что избежать этого невозможно, что танцев сегодня не будет, это конец, и вот оно, всё его наследие, всё то, чему его учили — наблюдать со стороны, — и Баффи стоит перед ним, откинувшая гнев и злобу, с открытой душой в этих огромных глазах на совсем детском ещё лице, и говорит:       — Я не хочу умирать, Джайлз, я ухожу, — и он действительно её отпускает легко, хотя есть четкие указания, есть всевидящее око Совета, есть правила и всё то, что обязует его, заставляет его, вынуждает его переубедить её, вернуть и отправить на смерть — это то, чем Джайлза связали по рукам и ногам с десятилетнего возраста узами семьи и долга.       Это то, из-за чего он когда-то стал Потрошителем — бунтарский дух, восставших против безликих букв.       Поэтому он Баффи отпускает — сам готовится нырнуть в эту бездну, отдать свою жизнь так легко и просто, одним махом, без сожаления, направить все свои навыки на борьбу с Мастером, только потому что в его памяти отпечатывается её светлое и жертвенное лицо, и Джайлз шепчет в него:       — Туда пойду я, я не пошлю тебя на смерть, — хотя в его кодексе Наблюдателя это написано чёрным по белому, самым первым пунктом, гигантским шрифтом на весь лист.       — Мне всё равно, что говорят книги. Мне плевать на пророчество, — вот, что он отвечает тогда.       И Баффи кажется, что в этот момент, на один короткий миг, напоследок, ей хочется его поцеловать, когда он стоит весь такой высокий и решительный, за бравадой скрывает просьбу и понимает, что никак не может её убедить, — а она не может убедить его.       Да, поцелуй точно сработал бы лучше — так же ошеломил и оглушил, как удар по голове, — но за ними наблюдает эта милая маленькая женщина Дженни, на которую Джайлз поглядывает с нежностью, и Баффи кажется, что эгоистично будет им всё испортить перед смертью, и сегодня у неё чертовски жертвенный день, и она стоит в своём красивом платье, в котором хотела танцевать вечером с этим твидовым человеком.       Так что она ударяет Джайлза и оставляет его на коленях милой женщины Дженни, бросает на него долгий взгляд, и от всей души горько желает им счастья, и даже не оставляет ничего напоследок, потому что всё, что ему нужно знать — он и так знает, а всё, что не нужно — она унесёт с собой в могилу вместе с Мастером и остановленным концом света.       Так думает Баффи, но не умирает.       А трещина расползается прямо у неё на глазах, в его машине, когда на окнах оседает дождь, а в салоне — его слова, сказанные мягко и тихо:       — Если ты хочешь, чтобы тебя обвинили — я неподходящий человек, — хотя Баффи знает, что её сейчас нужно наказать его разочарованием, что она сама виновата во всём, в своём безрассудстве и глупости, и именно из-за неё на свободе страшное зло, которое готово проникнуть в их дома и уничтожить всё, что Баффи дороже жизни.       Баффи с ужасом думает, что Энджелиус может убить Джайлза, этого нежного и тёплого Джайлза, на лице которого бархатно отражается ночь, понимание и тоскливая нежность, потому что он снова ставит её выше всего мира, который она обязана защищать, и выше женщины, которую он любит, и выше собственной безопасности.       И это окрыляет и тут же подрезает крылья, потому что за стёклами очков глаза у Джайлза в свете уличного фонаря глубокие и мягкие, и тоска за Энджелом утихает только рядом с ним, и Баффи думает, что если поцелует его сейчас, прикоснётся своими губами к его сухим и тёплым, которые произносят:       — От меня ты получишь только поддержку и уважение, — это будет удар для них обоих, это будет обухом по голове, это будет некрасивая попытка забыться и заменить, это будет несправедливо и разрушительно.       Поэтому Баффи отступает на шаг, такой широкий и необходимый шаг, и только прячет мокрое от слёз и дождя лицо в его твидовом пиджаке и дышит глубоко и медленно пылью и тяжестью его одеколона.       Эта странная трещина углубляется, когда Баффи возвращается в город, сама собой наказанная, — он тогда сказал ей:       — Добро пожаловать домой, Баффи, — хотя должен был устроить выговор, уведомить Совет, и изначально заставить её вернуться, объявить на неё охоту, сделать что-нибудь, что в этой ситуации сделал бы любой другой, правильный Наблюдатель, — а не ждать её, несмотря ни на что, не искать за деньги из собственного кармана, только-только восстановившись после пыток Энджелиуса.       И не должен Джайлз сейчас смотреть на неё так светло, своими внимательными зелёными глазами на усталом лице, из-за которых Баффи хочет втиснуть себя в него до боли, до сломанных костей, стать с ним частью единого целого, как мозаика, и целовать его мягкое лицо, потому что внутренняя связь Истребительницы со своим Наблюдателем терзала её зубной болью всё это время, звала и слабела с каждым часом, а сейчас наполняется силой почти осязаемо, натягивается незримым канатом, укрепляется почти пугающе, — но сзади непоколебимой стеной стоит их Скуби-команда, и Ксандер у первого плеча напряжен и обижен, и взгляд Уиллоу ощущается затылком, — и трещина разрастается неумолимо.       Но сейчас, в этой ночной библиотеке — они вдвоём, им не мешает умершая Дженни, призрак ушедшего Энджела или друзья по оружию.       Баффи впервые за долгое время чувствует себя обычным человеком — уязвимым, слабым, с болью во всём теле, — так себя чувствует Джайлз, каждый раз бросаясь вслед за ней, безоружный и выученный вести свою битву над книгами.       У неё нет ничего, кроме слабости человеческого удара, скорости обычной восемнадцатилетней девчонки, нет выносливости и регенерации, у неё только усталость бесконечного дня, ужас пережитого испытания, синяки и ссадины по всему телу — отражение их она найдёт в Джайлзе: там под привычным твидом — слой за слоем шрамы.       На скуле у него лиловым отливает свежий ушиб — из-за неё.       У Баффи на лбу кровоточащий порез — из-за него.       Они одинаково пыльные и измотанные.       Они равные — выброшенные на обочину времени и событий, застывшие в тишине библиотеки, как в вязкой густоте янтаря, друг перед другом виноватые и нараспашку открытые.       А рваные края осыпаются, кажется, в саму бездну Адской Пасти.       Баффи смотрит на эту трещину у своих ног и видит — что-то не так.       И наконец-то понимает: они с Джайлзом остаются по эту сторону вместе.       Разлом готовится отколоть их от Совета и всего окружающего мира, оставляя клочок земли Истребительницы и её Наблюдателя на одно бесконечное мгновение полета перед падением.       Он тянет ладонь к ней неуверенно — ещё громко звучат её недавние яростные слова:       — Если ты прикоснёшься ко мне — я убью тебя, — когда Баффи не могла и не хотела отделять правых от виноватых, как невозможно быстро разделить поднявшийся ил от чистой воды.       И Баффи вскидывает глаза, поражённая, осознавшая, и видит на пальцах его левой руки шрамы, тонкие линии там, где сломанные кости когда-то пронзили кожу — у него было ужасающе-долгое восстановление после пыток Энджелиуса в то лето, когда она ушла.       А он её отпустил — и в отчётах писал ложь.       Его прикосновение невесомое и внимательное, и Баффи тянется к нему, подставляет усталый лоб под мокрое полотенце и тёплую ладонь — она по-настоящему отвыкла от того, как звучит физическая боль и это отрезвляет, заставляет обернуться назад с осуждением за собственное безрассудство, и с ужасом взглянуть на то, как справляется Скуби-команда — может, именно такая цель у этого испытания? пробудить уснувшую человечность? оценить беспомощность? вкусить настоящий страх смерти? перестать верить в собственное могущество, оглянуться, и наконец-то понять, почему у правильной Истребительницы нет друзей, нет семьи, и нет вообще никого, кроме её Наблюдателя?       Баффи закрывает глаза, прячет за мокрыми ресницами признание и наконец-то отпускает себя, отступает от разлома, в который вглядывалась с таким сожалением, и говорит просто, но твёрдо:       — Мне плевать на Совет, Джайлз. Ты — мой, — и древняя, старше их самих, этой библиотеки и всех написанных книг, старше кодексов и правил, изначальная, первобытная сила довольно рычит, потому что это — правильно.       Так и должно было быть.       Он — её.       Она — его.       Истребительница и Наблюдатель — узы крепче родительских и любовных, созданные с её первым криком, сообщившие о себе с убийством её первого вампира, выдерживающие любые их ошибки, и на своём пути разрушающие всё лишнее.       Связь оборвётся с её последним вдохом — и вновь возникнет заново, с кем-нибудь другим, где-нибудь в другом месте, вечная, как добро и зло, постоянная, как время.       Эта истина пронзает насквозь и Баффи не понимает, как могла упускать её раньше, — она открывает глаза и в осенней зелени взгляда напротив видит немой ответ: Джайлз, изучающий книги дольше времени всей её жизни — знал это уже давно.       Он на шаг впереди в осознании, но она — на два шага в принятии.       И Баффи целует Джайлза без сожалений, всего лишь на миг прижимается требовательным ртом к его тонким губам — точно скрепляет соглашение.       И вокруг них кольцом-паутиной расползаются трещины, отделяющие от всего остального.