Крысолов и Мора

Ад – это дверь, которая запирается изнутри.

Клайв Стэплз Льюис

Девочка была слишком угрюмая. Обычно Крысолову нравились совсем другие дети: светловолосые, улыбчивые, ясноглазые. Именно таких он примечал в любых мирах и затем забирал с собой в Янтарный город. У этой была спутанная копна черных волос и такое свирепое лицо, как будто она в этот момент придумывала казнь всем присутствующим в зале. И Крысолов предпочитал детей постарше — тех, с кем можно осмысленно разговаривать, учить, творить вместе, — а этой было всего года четыре. И все-таки взгляд Крысолова то и дело возвращался к ней. Сначала он почти не обратил на нее внимания: с рассеянной ласковостью провел рукой по ее голове, когда проталкивался мимо нее в заполняющей зал толпе, и остановился неподалеку — ближе к королю и его невесте было просто не подойти. Спустя какое-то время он понял, что малышка лицом настолько похожа на невесту короля, красавицу Игрейну, что сходство никак не может быть случайным. Можно было понадеяться, что это младшая сестра, но расшитое золотом и серебром платье будущей королевы почти не скрывало намечающийся живот. Выходит замуж с четырехлетней дочкой и уже снова будучи беременной? Разве так бывает? — ломал голову Крысолов. Ведь людям положено сначала вступать в брак, и только потом — зачинать детей. Хорошо хоть король, Утер Пендрагон, был благороден и мужествен обликом, как и положено королю. А если правду говорили, что еще недавно Игрейна была женой совсем другого мужчины, и убил его не кто иной, как ее новый жених?.. Подобные вещи были бесконечно далеки от Крысолова, но в теории он знал, что такое насилие. Однако невеста не выглядела расстроенной или запуганной. Вид у нее был вполне довольный. Крысолов непонимающе покачал головой. Этот мир завораживал своей непохожестью на его собственные владения, но иногда просто ставил в тупик. Когда Крысолов впервые нащупал дорогу сюда, то первым делом подумал, что этот мир ему не по душе. И холодное вечно штормящее море, и города, и люди этого мира — все было полно буйства, хаоса и опасностей. Шума, грязи, болезней. И эти войны! Всюду кто-то с кем-то воевал, причем по совершенно абсурдным поводам. Крысолов уже видел войны в других мирах, и каждый раз испытывал ужас и брезгливость. И все-таки вернулся сюда во второй раз… Зачем? Все равно ведь не поймет здешних чудес, не оценит, нечего ему взять из этого мира в свой… Небо за окнами замка, где шла свадьба, было почти черным от туч, хотя свечереть еще не успело. Вот-вот должен был полить дождь. На горизонте время от времени сверкали молнии, вырывая из темноты торчавшие там и сям на пустоши острые зубцы скал. Но здесь, в замке, все еще светило солнце, контраст с надвигающейся грозой делал его золотой свет густым и глубоким, и у Крысолова перехватило дыхание от красоты этого мига. Может быть, допустить существование гроз и в Янтарном городе? Нет, не таких ужасных, конечно же (в этот момент как раз загрохотал гром, звук был такой, словно небо раскалывается на куски) — хотя бы самые маленькие, хотя бы изредка… Угрюмая возможно-сестра, но, скорее, все-таки дочка невесты тоже почему-то задумчиво смотрела на собирающуюся бурю за окнами, а не на молодую чету. За ее спиной возвышалась угрожающая фигура в черной полумаске и плаще из перьев ворона. Она была невероятного роста и держала в руках такой же огромный оголенный меч, совершенно не уместный ни на свадьбе, ни в королевском замке. Ну, ясно, кто-то из Чужих. Чужих в этом мире тоже было, на взгляд Крысолова, слишком много. Чужих — и порождений их магии. Чужие были притягательны, но опасны, как зерна, из которых может вырасти ядовитое растение. Привнося своей магией нечто новое в мир, Чужие делали его прекраснее, как вышивка на платье. Но их нужно было тщательно направлять, учить, как себя вести и что именно творить, чтобы быть не помехой для мира, а важной деталью. Даже с детьми необходимо было соблюдать осторожность, а с взрослыми Крысолов и вовсе предпочитал не иметь дела: на них уже точно никак не повлиять… Он снова перевел взгляд на короля и будущую королеву. Оба были в алых одеждах, головы обоих украшали венки из остролиста, зеленые с красными ягодами. К брачной чете приблизилась жрица с какой-то чашей в руках. Жрица тоже явно была из Чужих. Она обмакнула в эту чашу палец и нарисовала круг сначала на лбу жениха, а затем невесты, — чем-то, что, как с тревогой понял Крысолов, не было соком ягод остролиста и вряд ли красной краской. Утер и Игрейна начали обмениваться свадебными обетами. Крысолов стоял слишком далеко в толпе, чтобы слышать слова. Интересно, что именно они говорят и каким богам приносят клятвы. Есть ли вообще в этом мире какие-нибудь боги? В Янтарном городе религии не было: Крысолов считал это глупым. Жители его мира знали о существовании Крысолова, каждый говорил о нем с почтением и нежностью, как об отце или учителе, иногда к нему приходили за помощью или просили рассудить споры. Не то чтобы в Янтарном городе кому-то часто требовалась помощь или возникали споры, конечно. — Триединая богиня, — сказала угрюмая девочка. Крысолов вздрогнул. — Что?.. — Здесь молятся Триединой богине. Ты ведь об этом сейчас думал, верно? Она подняла на него глаза, улыбнулась, и это не была улыбка ребенка. Ее глаза были точно как темные тучи, просвеченные солнцем, на которые Крысолов смотрел несколько минут назад. Она не была Чужой, она… Прежде чем Крысолов успел спросить «Кто ты?», он понял сам, без подсказки. Когда он зачарованно шагнул к ней, огромный Чужой в плаще из вороньих перьев за спиной девочки шевельнулся и недвусмысленно перехватил в руке меч. Девочка успокаивающе погладила Чужого по руке: — Нет причин тревожиться, Мирддин. У нее был глубокий, странно низкий для ребенка голос. В нем слышался какой-то звон – обещание магии – и смешинки, словно пузырьки. — Он такой же, как ты, госпожа Моргана? — поинтересовался Чужой, не меняя угрожающей позы. Крысолов не удержался от улыбки. Ну разве не очаровательно: такой серьезный, обстоятельный телохранитель! Неужели этот бедняга в самом деле считал, что способен оборонить от чего-либо свою госпожу более успешно, чем она сама может себя защитить? (Вот именно поэтому Крысолов не приводил в Янтарный город Чужих-взрослых. Дай им волю, и они вообразят себя твоей ровней и, чего доброго, начнут с тобой спорить). Девочка терпеливо, без гнева объяснила своему непрошеному защитнику: — Да, он такой же, как я, но пока он не в своем мире, его можно не бояться. — И, повернувшись к Крысолову, без всякого перехода взяла его за руку и сказала: — Идем на воздух. Тут топор вешать можно. Миг — и без вспышки света или еще каких-либо эффектов они переместились за стены замка. Теперь они стояли посреди вересковой пустоши, неподалеку от цепочки гранитных утесов. Чужой в вороньем плаще тоже оказался тут вместе с ними: видимо, он всюду следовал за госпожой. Ветер гнал волны по желтоватой пожухлой траве. Здесь было совсем темно, остатки солнца закрыла громада Кардуэльского замка. Гранитные хребты чернели на фоне серо-стальных туч, словно силуэты каких-то гигантских зверей. К горьковатому аромату растений примешивался электрический запах приближающегося дождя. Небо сотряс еще один раскат грома, сверкнула новая молния, и Крысолов убедился, что ближайшая к ним скала действительно имеет слишком звериные очертания, чтобы это было случайностью. Девочка, проследив за его взглядом, сказала: — Не бойся, морголиты охотятся только по ночам. На ближайшие пару часов это просто камни. Было непохоже, что она шутит. На землю упали первые капли. Мирддин повернул свой меч плашмя и поднял его над головой Морганы. Лезвие было таким широким, что действительно укрыло девочку от дождя. — Как мне тебя называть? — спросил Крысолов. Девочка по-птичьи склонила голову вбок и спросила: — А зачем? — Что?.. — Зачем тебе обязательно как-то меня называть? Имена нужны тем, кто не знает, кто они такие. А подобные нам прекрасно знают, кто они. — Надо же мне тебя как-то звать. — Ладно, так уж и быть, — уступила ему собеседница. – Ты слышал, сейчас меня называют Морганой. Имя ничем не хуже других. — Хорошо. Буду звать тебя так. А я… — Я знаю, кто ты. Слышала про крыс. И про детей. — Мне больше по нраву дети, чем крысы, — улыбнулся он. – Я всегда считал себя в первую очередь воспитателем… — Крысолов замолк, сам толком не зная, о чем он, собственно, хочет ее спросить; потом неуверенно сказал: — Вероятность случайной встречи двух Творцов не то чтобы очень велика. — Так разве она случайная? — возразила Моргана. — Сегодня важный день. Неудивительно, что ты явился посмотреть на эту свадьбу. А я хотела взглянуть не только на нее, но еще и на тебя. Ты уже однажды приходил в мой мир. Расскажешь, зачем? — А зачем такие, как мы, приходят друг к другу? Хотел увидеть… Хотел понять. — И как, понял? «Понял, что приду снова», — подумал Крысолов, но вслух сказал другое: — Нет. Моргана какое-то время молча рассматривала его, затем слегка усмехнулась и отвернулась — видимо, собираясь уйти. Мирддин последовал за ней, продолжая держать меч над ее головой, как зонтик. Крысолов вдруг ощутил внутри какую-то холодную пустоту, страх, что он больше никогда ее не увидит. Ему захотелось сказать что-то в извинение, но прежде он всегда извинялся так же, как делал все остальное — свысока, шутя; оказалось очень странно говорить с кем-то, кто действительно может тебя не простить. Так что вершиной дружелюбия, на которое он был способен, оказалось: — А что, королева действительно ждет дитя? Моргана снова повернулась к нему. — Да. У меня будет брат. Он сын Мирддина. — Видимо, у Крысолова при этих словах сделалось очень растерянное лицо (ребенок, зачатый до брака — это он еще мог понять; но — ребенок, зачатый не от мужа?..), потому что она рассмеялась. — Его назовут Артуром. — Ребенок Чужого? — заинтересовался Крысолов. — Но он ведь будет человеком, верно? Иначе не может быть. Что с ним станет? — Точно не знаю. Но явно будет интересно. — Не… Не знаешь? Она, все еще смеясь, пожала плечами. — А ты в своем мире что, каждый камушек лично придумал? — Ну, вообще-то… почти. Смех прекратился. Теперь Моргана смотрела на него с куда большим интересом и даже с какой-то тревогой. Или… жалостью?.. И что он такого особенного сказал? Янтарный город был механизмом, который управлялся мыслью и волей Крысолова; все, что в нем имело место, таилось где-то в его сознании. Иногда — в глубине, не на поверхности, чтобы создавать хотя бы иллюзию новизны, но при желании он всегда мог сосредоточиться на том, что его интересовало, и рассмотреть любой уголок и любое событие Янтарного города, как под увеличительным стеклом. В любой момент он мог увидеть, как золотятся в лучах солнца улицы, каналы и мосты его города, как мальчишки играют в мяч на площадях, услышать, как переступают по мосту металлические копыта изящных механических лошадей, шелестят платья красивых — а как же еще? — девушек, звонят колокольчики; увидеть город глазами любого из его обитателей — ребенка ли, взрослого, кошки, перебирающейся с крыши на крышу, или рыбы в реке. Даже количество чешуек на спине этой рыбы, даже форма каждой чешуйки, — все это было известно Крысолову. Все это и было им. Разве не у всех Творцов так?.. — Хотела бы я на это посмотреть, — раздумчиво сказала Моргана. Крысолов ощутил внезапное смущение: по чужим мирам он бродил часто, в своем тоже иногда замечал гостей, но намеренно не показывал его еще никому; но с деланным равнодушием сказал: — Ну, это устроить несложно. *** — Сколько тут планов реальности? — деловито спросила Моргана. Она уже не выглядела как четырехлетняя девочка — что было вполне понятно: очень неудобный облик для любого мира, кроме разве что ее собственного, где у воплощения с такой внешностью, очевидно, была какая-то цель. Теперь Моргана была молодой женщиной в длинной многослойной пестрой одежде, с лицом сердечком и водопадом вьющихся рыжих волос. Странным образом этот облик не смотрелся в мире Крысолова чужеродно, хотя, по идее, должен был, как все, созданное рукой другого мастера. Но было с первого взгляда ясно, что это Моргана, и голос у нее остался прежним: глубоким, со смешинками-пузырьками. Они с Крысоловом смотрели на зеркальную поверхность чаши фонтана в парке со статуями. Посреди фонтана возвышалась скульптура: один ребенок лил на другого воду из кувшина, второй, смеясь, закрывался руками. В воде отражался тот же парк, но вместо детей в воде были мраморные птицы. Да и другие статуи парка, что виднелись в отражении в фонтане, находились не на своих местах. — План один, — ответил Крысолов. — Но он почти повсюду искривлен. Иногда кому-то из детей приходит в голову нырнуть в пруд, чтобы исследовать этот неправильный парк, и они находят там тайные проходы в другие части города. Прежде чем прийти в этот парк со статуями, они обошли самые красивые и самые затейливые, по мнению Крысолова, места в Янтарном городе. Прошли вдоль Сиреневой реки и вдоль Серебряной. Увидели каменный горбящийся над водой Мшистый мост — и Стеклянный, разбивающий брызги воды на тысячи крошечных радуг. Побывали на Акварельной набережной, на площади Перевернутых часов, в переулке Яблочных леденцов. Зашли в лавку деревянных игрушек и в стеклодувную мастерскую. Выяснилось, что Моргана умеет быть не только угрюмой и насмешливой. Она по-доброму и, кажется, искренне хвалила почти все из того, что им встречалось: и переплетение черепичных крыш, кованых оград и остроконечных шпилей, и чугунные фонари с завитушками, мозаичную плитку на стенах, и оконные витражи, похожие на стрекозиные крылышки, и увивавшие некоторые дома плющ и клематис, и скрипучие флюгеры на крышах. И детей, играющих в переулках города, и прекрасных девушек и юношей в гондолах, что катали всех желающих по каналам. Но почему-то Крысолову казалось, что Моргана не особенно впечатлена увиденным. Вот и сейчас она кивнула без удивления: — Все свернуто в клубок? Да, Чужие тоже любят так играть с гостями в своих холмах, и я раньше любила… Крысолова тревожил факт, что ее равнодушие так глубоко его задевает. Хоть неправильный парк в фонтане и не заинтересовал ее, однако уходить она не спешила. — Здесь очень хорошо и тихо, — сказала она. Крысолов огляделся по сторонам. Он попытался понять, что так понравилось ей в этом парке, но так и не понял: с его точки зрения, в Янтарном городе было множество творений — как мест, так и людей, — куда больше заслуживающих внимания. Про этот парк он вспоминал редко. У него даже не было никакого названия. Все тут успело зарасти высоким, по грудь, бурьяном и репейником. Статуи обветшали, а мраморные мальчишки в фонтане покрылись не только трещинами, но и желтоватыми пятнами от воды. Там, где парк заканчивался, за переплетением трав виднелись пара заброшенных зданий с заколоченными досками окнами, а дальше начинался вообще какой-то пустырь — ну, это просто безобразие… Такое обычно возникало там, где Крысолов разочаровывался в какой-нибудь своей задумке, хотя сейчас он без дополнительного усилия не мог вспомнить, чем конкретно остался недоволен. Да и вспоминать, как всегда бывает с собственными неудачами, не хотел. Заросли сорняков — пусть уж будут, ладно. Дети любят играть в высокой траве. Но хотя бы статуи надо обновить. Пусть шрамы от времени исчезнут… Да, вот так. Гораздо лучше. Тут Крысолов заметил в траве какое-то движение. Кто-то неспешно приближался к ним. Кто-то невысокого роста, кого полностью скрывал бурьян — но Крысолов, конечно, уже знал, кого они сейчас увидят. Он радостно улыбнулся в предвкушении встречи с одной из своих особых любимиц. Из травы вынырнула девочка лет восьми. Она была загорелая и с небрежным изяществом носила матросский костюмчик. На синий воротник спадали мягкие золотые локоны. Девочка с удивлением уставилась на Крысолова и Моргану круглыми серыми глазами. — Привет, — сказала Моргана. Малышка кивнула, но ничего не сказала. — Как тебя зовут? Девочка снова ничего не ответила, и Моргана всмотрелась в нее пристальнее, изучая сложную мерцающую паутину эфирных связей, что складывалась в узор этого тела и души. — О, — протянула Моргана с пониманием: девочка не могла ни слышать, ни говорить. Моргана посмотрела на Крысолова, словно ожидая подсказки. — Привет. Как тебя зовут? — показал Крысолов жестами. Девочка ответила на том же жестовом языке. Крысолов на всякий случай озвучил ее имя для Морганы: — Акэри Солли. — А вы кто такие? — спросила Акэри. — Она спрашивает, кто мы. — Очень старые и усталые люди. Ну ладно, он — чуть менее старый и усталый, чем я, — сказала Моргана. Крысолов перевел это на язык жестов. Малышка прыснула; смех у нее был как у обычного, не глухого человека, очень красивый, лёгкий и объёмный, как стайка мыльных пузырей. Крысолов мельком подумал: глухонемые никогда не слышали, как смеются другие, и все же с рождения знают, как это делается. И он не вкладывал в Акэри Солли это знание. Разве это не значит, что смех у людей в крови? Кто бы что ни говорил, но они появляются на свет, чтобы радоваться, а не чтобы страдать. — А я — ученая. Сейчас я изучаю жуков, — сообщила Акэри с широкой улыбкой, без смущения демонстрируя щель меж верхних передних зубов. И сунула Моргане в руки жестяную коробочку: — Вот, посмотри… Только не открывай широко, погляди одним глазочком и всё… Моргана c недоумевающим видом приоткрыла коробочку. Внутри оказалось несколько печальных насекомых разных цветов и размеров. — Сама поймала! — похвалилась девочка. — Вот эта блестящая зеленая называется златка липовая. Большая черная – жужелица. А это — долгоносик. Правда, интересно, что они все так по-разному устроены? У жужелицы жвала направлены вперед, у златки — вниз, а у долгоносика вообще голова вытянута в трубку. И крылья тоже у всех разные, и ноги. — Самое интересное — это глаза, — заметил Крысолов. — Но чтобы их изучить, тебе понадобится лупа, а лучше — микроскоп. — Микроскоп мне уже подарили. Но чтобы рассмотреть глаза как следует, придется убить моих жуков, а я этого не хочу. Лучше просто прочитаю в энциклопедии. Крысолов достал из кармана механическую синюю стрекозу, которая появилась там его волей за мгновение до этого, и протянул ее Акэри. — Может, тебе понравится эта стрекоза? Акэри сосредоточенно свела серьезные широкие брови, внимательно рассмотрела и ощупала золотые глаза стрекозы и прожилки на крыльях. Затем покрутила хвост, в котором была спрятана пружина завода. Стрекоза задрожала, взлетела в воздух, покружилась вокруг девочки, вернулась ей в ладони и замерла. — Я могу взять ее себе? — поинтересовалась Акэри. — Разумеется! Это мой тебе подарок. Крысолов весь трепетал в предчувствии доброго дела. Он обожал такие моменты. Сейчас она восхищенно ахнет и обнимет его, светясь благодарностью… Однако Акэри с довольно равнодушным видом показала жестами: — Спасибо. — Она положила синюю стрекозу в коробку к живым насекомым и спрятала в карман. — Мне больше нравятся настоящие жуки. Но я обязательно изучу, как она сделана. Крысолов нахмурился: ну и неблагодарность! Он уже было приготовился подправить сознание девочки, вселив в нее должное восхищение подарком или хотя бы стерев из ее памяти этот неловкий момент. Но тут Моргана рассмеялась; бросив на нее взгляд, он увидел, что она явно понимает, о чем он думает, и получает удовольствие от его замешательства. — Ты интересуешься только насекомыми? – уточнила Моргана у девочки. — В мире много других увлекательных вещей. — Я интересуюсь всем, — ответила Акэри, вид у нее при этом был царственно-высокомерный. – Я собираюсь понять, как устроен мир. Это непростая задача, так что мне пора. Было приятно с вами познакомиться. Махнув на прощание рукой, она снова скрылась в траве. Моргана, проводив ее взглядом, задумчиво сказала: — Ну что ж, у нее действительно есть шанс понять, как устроен мир. Этот — вряд ли, а вот следующий — вполне возможно. — Она чудесна, не правда ли? — просиял Крысолов. — Она… очень похожа на тебя, — улыбнулась Моргана. — Она — дитя Янтарного города. Здесь все похоже на меня, — ответил Крысолов, не вполне понимая, что она имеет в виду, похвала это или осуждение. — Ты могла бы взять ее себе. Хочешь? — Что, прямо сейчас? — Моргана издала непонятный невеселый смешок. Крысолов пожал плечами: — Когда пожелаешь. Ты же видишь, она уже готова к этому. У нее уже есть свободная воля. Она станет Чужой. — Я не увожу с собой приглянувшихся мне детей, Крысолов, — ответила Моргана — как показалось ему, с какой-то печалью. — Я просто позволяю попасть в мой мир тем, кому он подходит. Эта девочка… Да, она, безусловно, очаровательна уже сейчас, а став Чужой, наверняка станет неподражаема. Я могу только позавидовать Творцу, в чьем мире окажется Акэри Солли. Или, — она слегка усмехнулась, — не позавидовать: не каждый сочтет удачей появление в своих владениях такой… такой яркой индивидуальности. Но очень сомневаюсь, что ее душа потянется к моему миру. Там слишком мрачно для нее. Вряд ли я когда-нибудь увижу ее у себя. Затем она кивнула в сторону беседки из белого камня, где внутри стояла резная скамейка: — Посидим? День выдался прекрасный (хотя, конечно, все дни в Янтарном городе были прекрасными): лазурное небо омрачала лишь пара легких облаков, солнце приятно пригревало, но и жарко не было — дул свежий ветерок. Моргана подняла лицо вверх, к солнцу, и прикрыла глаза. Какое-то время она сидела так, не открывая глаз и ничего не говоря. Потом сказала: — Такой тщательный контроль своего мира требует много труда… Скажи, не кажется ли тебе это временами немного жестоким? То, чем мы занимаемся. Своими руками сделать ребенка глухим и немым ради того, чтобы вылепить из него невероятно умного и особенного — это, конечно, совсем не то же самое, что сделать это из садизма. Не то же самое, и все же… — Как по мне, это просто лицемерие. Скажешь, в твоем мире нет глухонемых? Или неизлечимо больных. Или погибших в одной из этих твоих войн. Сделать ребенка глухим и немым самому или опосредованно — волей так называемой случайности, ошибки в ДНК или руками других людей… Нет, не тебе говорить мне про жестокость. Я видел ужасы, которые творятся в твоем мире. Если не контролировать людей, которые не доросли до настоящей свободной воли и руководствуются животными инстинктами, начинается хаос. — Веришь или нет, но даже самые незамысловатые из них постоянно колеблются между светом и тьмой, и за этим очень увлекательно наблюдать. Мне по душе, что они могут выбирать. Без этого люди просто герои пьесы, у которой предрешен заранее не только исход, но и все повороты сюжета. — Тебе просто интереснее не знать исход. Тебе невыносима скука — вот и вся разница между нами. Нет уж, я не хотел бы своему миру такой свободы, как у тебя. Моргана задумчиво сказала: — Иногда — как правило, когда от них совсем этого не ждешь — люди делают и нечто такое, что оправдывает все зверства, что они творят… По крайней мере, иногда мне кажется, что оправдывает. Впрочем, может, ты и прав. Мы оба — чудовища, и ты, и я. Боги могут быть только чудовищами. Воцарилась тишина. Слышен был только шелест колеблемой ветром травы и стрекот насекомых. Моргана какое-то время молча смотрела на обновленных Крысоловом, безупречно-белых мальчишек в фонтане, которые теперь казались выточенными из соли и как будто даже слегка светились на солнце, затем спросила: — Почему в твоем Янтарном городе нет кладбищ? Крысолов растерялся. — Кладбища – всего лишь дань религии, в них нет смысла. Люди быстро забывают про могилы своих близких, и они уже через пару сотен, а то и десятков лет просто зарастают травой или разрушаются под дождем и ветром. Да и смерти ведь на самом деле нет — только колесо миров. — Колесо миров еще нужно заслужить, — заметила Моргана. Она неотрывно рассматривала фонтан с мраморными детьми так, как будто он вдруг стал казаться ей очень интересным, ее темные с проблесками золота глаза мерцали, как кристаллы мориона. — Если люди недостаточно необычны и сложны, чтобы уйти Чужими в другие миры — тем более, чего о них жалеть? — пожал плечами Крысолов. — Это же просто шаблоны. Одномерные твари… — Мне встречались кладбища домашних животных в некоторых мирах. — Просто детская сентиментальность. — И все же. Неужели тебе никогда не приходилось жалеть о тех, кто получился не столь удачно? — Говоришь так, как будто это вопрос везения. Те, кого я хочу сделать сложными — такими и выходят. Остальные же… Ну, знаешь, создавая снежный вихрь, ты не будешь пытаться сделать неповторимой каждую снежинку. Или вспоминать потом, какой она была. Почему-то Крысолову показалось, что Моргана продолжит с ним спорить. В своем мире она явно давала людям слишком много свободы. Может, она сейчас скажет, что каждая снежинка — это бесконечно усложняющийся фрактал, или что-то в это духе. Однако она, вздохнув, сказала: — Ты, конечно, прав. Но ведь так получается, что этих людей, какими бы одномерными они ни были, как будто и не существовало вовсе... Наверное, поэтому мне по нраву кладбища.