Гиперкомпенсация

Что ж, ладно, решает для себя Мо Жань к концу рабочего дня. Не так велика потеря, подумаешь, его слова обидели кого-то там. Да, Чу Ваньнин оказался безупречно красивым. Таким, что дыхание спирает в зобу. Да, он, видимо, довольно нежный и чувствительный человек и, что самое важное, заботливый и скромный, раз моментально внял просьбам Мо Жаня. А еще у него потрясающий музыкальный вкус, великолепная задница и поставленный удар. Ну и что, что расстроился? Может, и вовсе обозлился за такие неприятные слова. Но за свои годы, Мо Жань, к примеру, и не такое слышал, и ничего, не сдох пока еще. Бывало получали от него в ебучку редкостные идиоты, но таких поди пересчитай сколько по миру. А этот Чу Ваньнин ни с того ни с сего взял да и вмазал. Человек он, по словам дяди, в общем-то славный, только характер моментами портит картину. Мо Жаню такие гордые, хмурые, серьезные и тонкокожие домоседы вообще-то не нравятся. Ему подавай ласковых, тонких да звонких, смешливых и активных. Таким образом, подъезжая к жилому комплексу с какой-то уж слишком замороченной защитой территории, он решил, что нихуя извиняться не будет. Мо Вэйюй просто станет игнорировать соседство с Чу Ваньнином, пусть тот хоть обряды с куклами Вуду проводит — по-е-бать! Довольный собой, и с улыбкой в тридцать два, он набирает Жун Цзю, уже морально готовясь к тому, чтобы услышать этот малоприятный тембр, но вместо это— — Здравствуйте, — мягкий и приглушенный голос, словно заволакивает сознание утомленного Мо Жаня в плед. Это что же, в этом комплексе живут только красивые люди с очаровательными голосами? — Привет, — Мужчина оборачивается, уже готовясь расплыться в своей фирменной ухмылке. Но щеки словно колет иглами, а след на щеке напоминает об утреннем инциденте. В глазах Чу Ваньнина мелькает узнавание и он фыркает, глубоко хмуря свои аккуратные брови. Изящные ладони, спрятанные в рукавах бежевого кардигана, стискиваются в кулаки. — Привет, — напирает Мо Вэйюй. — Знаете, вообще-то невежливо игнорировать своих соседей, — но получает в ответ только искривленные в обиде губы. Хотя, судя по выражению лица Чу Ваньнина, это должно было внушать страх и дрожь в ногах, а не желание погладить его по мягким длинным волосам собранным в косу. Эту бы косу, да на кулак бы намотать, и… — Я первым поздоровался, — рикошетит Чу Ваньнин. — И что бы вам говорить о вежливости, Мо Жань? — Двери лифта разъезжаются, мужчина проходит мимо Мо Вэйюя, одаривая его своим восхитительным запахом яблони. И так доведенный недотрахом, переездом и злым начальником, эти слова, словно хорошенькие пальцы Чу Ваньнина, провели по натянутой до предела струне. — Ну ошибся я, с кем не бывает? — Запальчиво начинает он. — Это вы просто больно обидчивый, — слова слетают с губ сами по себе, проскальзывая мимо всех возможных фильтров в голове Мо Вэйюя. — Кто ж знал, что вам, дай Будда, лет двадцать пять? Чу Ваньнин резко оборачивается на него с такими же покрасневшими глазками, ну точь-в-точь, как с утра! И смотрит так пристально, словно пытается найти на лице Мо Жаня нечто эдакое. — Это совершенно дурная шутка! — Его глаза метают молнии, убийственные лазеры, зажигают пламя и поднимают бунт в штанах Мо Вэйюя. — Мне тридцать два. Рот Мо Жаня распахивается ну в совершенно бескультурном ахуе. — Да врете вы все! В тридцать два так хорошо выглядят только те, кто душу Дьяволу продал. Я на вашем фоне вообще словно сорокалетний… Чу Ваньнин делает один тяжелый вдох, второй, третий, и после — со всей дури своего ладного жилистого тела бьет Мо Жаня в колено. Шипя от всей той бучи, что породила в нем встреча с Ваньнином, он хватается за ногу, потирая. На светлых джинсах красуется пыльный отпечаток лоферов. — Да за что блять второй раз за день, Чу Ваньнин! Ебал я десять поколений твоих предков раком, — бедная коленная чашечка ноет от боли. — И тебя заодно с ними, правду говорят люди: с лица воду не пить, на лицо можно только посадить, — в голове вспышкой проносится абсолютная хуйня, которая, все также, игнорируя нормы морали — когда они вообще Мо Жаня волновали? — и инстинкт самосохранения, успешно вылетает изо рта. — Я бы тебя вообще-то посадил на свое, если есть такое желание, — медовые ямочки появляются на щеках мужчины. И добавляет: — У меня есть, — говорит он, чуть подумав. — Желание. Чу Ваньнин явно не поспевает за переключением Мо Жаня от агрессии до странного рода флирта. Он хлопает ресницами в замешательстве, трогает зубами нижнюю губу, которую Мо Жань и сам был бы не прочь покусать, а его маленькие уши заливаются алым, как пожар, цветом. Румянец перебрасывается на скулы, щеки, ползет по шее, и в одно мгновение в лифте Мо Вэйюю становится пиздецки душно. Аромат то ли духов Чу Ваньнина, то ли шампуня, забивает все рецепторы, и на языке почти что чувствуется сладость свежих яблонь и нежность алого лепестка. У такого мужчины и прощения попросить не стыдно, что уж тут. И отбросив все свои невъебически гениальные решения, принятые до сего момента, он говорит: — Извини меня, ладно? Я тебе, хочешь, торт испеку? Дядя говорил, ты любишь сладкое. Что хочешь приготовлю, ты только скажи. Я еще кремом надпись наваяю: "Прости меня, самый красивый сосед в мире"! — Мо Жань нервно трет ладони. Телефон вибрирует пару раз, и он, не глядя, отрубает звук. Карие, с желтым обрамлением, глаза бегают по лицу Мо Жаня, пытаясь найти что-то свое. После — мужчина робко кивает, мотает головой в разные стороны, а затем жмет плечами. — Нет. — Нет, не любишь, или нет, не хочешь? А что не хочешь? Торт или надпись? — Мо Жань склоняет голову к плечу, внимательно разглядывая соседа. — Я тебе что угодно могу сбацать… — Чу Ваньнин поджимает тонкие губы, призадумавшись. — На все нет. Когда лифт приезжает на нужный этаж, то, сначала, Ваньнин пытается выбежать, но быстро берет себя в руки, шествуя походкой гордой лани до своей квартиры. Пиздецки красивый, пиздецки забавный, пиздецки милый. — Ты если передумаешь, знак хоть какой подай… — просит Мо Вэйюй, расстроенно цокая, наблюдая за тем, как Ваньнин захлопывает тяжелую дверь. — Блядство! Ближе к девяти часам вечера из-за стены раздается песня Джастина Бибера, который завывает что-то о прощении и извинениях, а дальше Мо Жань не разобрал толком. Языки не его стезя, хоть и собственным он пользоваться умеет отменно. Показал свои возможности сегодня во всю: нанес хуйни, а его взяли да простили, видимо. Хотя за новообретенные синяки было, конечно, неприятно. Но как только песня кончается, слышатся три робких стука по стене от Чу Ваньнина — хотел убедиться, что его правильно поняли? — заставляя Мо Жаня проглотить свои обиды и оформлять доставку на все, что требовалось для османтусового торта. Сообщения, пришедшие часом позднее от Жун Цзю, он так и не прочел, будучи слишком занятым пропиткой коржей и расписыванием торта из кондитерского мешочка.