Шарфы

елена мортинова носит шарфы только потому что боится простыть, елена мортинова улыбается, безусловно, абсолютно искренне. елена мортинова никогда не думает о лиссе, лисса мертва. мортинова — совершенно точно нет и никогда себя не чувствует иначе. маришка умеет плакать беззвучно, так, что слезы просто непроизвольно текут. она предпочитает думать, что это глаза высыхают и никогда не забывает запирать двери. только такие-как-госпожа-елена всегда всех насквозь видят и дают это взглядом понять. то ли сочувствие, то ли презрение — черт разберет. с советами не лезут и на том спасибо. иногда елене кажется, что вселенная играет в какую-то очень и очень несмешную игру. маришка — самое близкое, что у нее может быть к дочери, и, видимо, тихо страдать по дурам с огромными сердцами, вмещающими целый мир, но не таких-как-мортинова, у них семейное.  елене от такого хочется выругаться, но дамам не положено о таком даже думать. впрочем, не положено им думать и о девушках, стоящих по другую сторону. ах да, мортинова и не думает. на маришку она больше так не смотрит, старается избегать ее взглядом. девочка умная, разберется сама.  маришку из петли вытаскивает огнева. кричит на нее так, что слышно на весь замок, благо, практически пустой. мортинова задается вопросом, не сон ли это все, отчаянно не вспоминает себя в возрасте маришки и дарит ей шарф. разумеется, не лично и без подписи, но все и так понятно. резникова появляется в нем в школе и все списывают это на очередную попытку подражания. никто из них, в принципе, не против. резникова не разговаривает с огневой несмотря на все ее попытки. о чем можно говорить с человеком, который видел тебя такой слабой, какой ты еще не была никогда? огнева, кажется, сдается. иногда кидает на нее взгляд, мол, «мы враги и все такое, но я не хочу, чтобы это повторилось». резникова, хорошая девочка, эти взгляды упорно не замечает. мортинова не менее упорно не замечает параллелей и совершенно точно не думает о лиссе. резникова улыбается — абсолютно искренне — и больше не позволяет себе бесшумно рыдать. надоедливые рыжие дуры с огромным сердцем, которое болит за каждого (даже за таких-как-резникова), дали явно понять, что закрытая дверь не проблема. резникова каждый такой приход огневой комментирует усталым взглядом и упорным игнорированием. огнева перестает приходить, и маришка не знает, рада ли этому. шарф елены развевается от сильного ветра. дождя нет, что хорошо: маришка бы не вынесла такой банальности. маришке хватило банальности влюбленности безнадежной, от которой хоть на стену лезь. или в петлю — огнева все равно будет слишком хороша. не заслуживают такие-как-маришка, у которых только красота и самообладание и есть, горящих, живых людей вроде огневой. маришка — холодная и мертвая. кажется, елена до сих пор не может принять, что в случае ученицы это не метафора. на похоронах людей мало, маришка была достаточно холодна с окружающими, чтобы сейчас возле гроба стояли елена, старшая резникова, несколько людей, которых елена в своей жизни не видела и две огневых. дейла следовала за резниковой, как маришка — за еленой. елена чувствует какую-то ответственность за нее, но помимо низкой часовой степени ее останавливает то, что она не хочет воспитать еще одну елену мортинову.  василиса очень старается понять, какого черта здесь делает она, что она по этому поводу чувствует и, что более важно, какого черта здесь делает маришка. она могла быть сколько угодно раздражающе-заносчивой, но, в конце концов, она еще ребенок, которому и восемнадцати нет. почему, ну почему ей одного раза не хватило?  василиса тогда шла в библиотеку и услышала за маришкиной дверью, как кто-то задыхается. из вежливости подождав секунд десять (мало ли что там может твориться), василиса постучалась. звуки стали тише, но ответа не последовало, и за почему-то незакрытой дверью василису встретили полные ужаса глаза маришки. а потом остальная маришка, висящая в петле, привязанной к люстре, отпечаталась в сознании. после василиса не помнит ни как сняла маришку, ни что ей орала. «не должны шестнадцатилетние девочки залезать в петли, не должны», — кричало что-то внутри ее сознания. помнит зато долгие месяцы проверки, потому что она очень давно так не боялась, потому что не была уверена, что это не повторится. потом она думала, как хорошо, что высоты не хватило, чтобы маришка умерла мгновенно.  маришка всегда учитывала свои ошибки, и на этот раз дождалась момента, когда василисы в замке не было, а стул нашла повыше. василисе, наверное, больше всего сейчас больно. не укладывается смерть маришки в голове, как ни крути, тетрис не выйдет. она ведь так и не объяснила, почему. василиса всхлипывает — тихо. дейла замечает, тем не менее. дейла плачет уже давно, и это, наверное, наибольшее проявление ее эмоций, которое василиса вообще видела. они неловко обнимаются; горе сближает. елена стоит поодаль, погруженная в воспоминания. о маришке, конечно. никак не о лиссе, о лиссе она никогда не думает. не задается вопросом, пришла бы та на похороны (пришла бы, конечно, эти двое одинаковы). не думает, что странно это — пережить обоих своих любимых учеников. и не теребит шарф бессознательно, пока василиса смотрит на нее. не думает, что смотрят они с лиссой абсолютно одинаково. грустными щенячьими глазами, так лисса не смотрела не смотрела не смотрела, когда устала кричать, а лена смотрела на нее пустым взглядом и надеялась, что та уйдет.  у василисы тушь размыло слезами, но она, тем не менее, подходит к елене. это вызывает даже уважение — елена бы так не смогла. едкое «что тебе, огнева?» выходит почему-то жалобным и неагрессивным. василиса молча показывает на шарф, и елене становится практически физически больно. «не нужно тебе обо мне беспокоиться, огнева», говорит она. это бесполезно — что беспокоиться, что говорить огневой этого не делать. но такие-как-мортинова, переживают все: войны, невзаимную любовь, смерть любимой от собственных рук. смерть практически дочери. она сильная, она справится, а под ее шарфом одно-единственное свидетельство ее слабости. василисе его хватает с лихвой, чтобы влезть елене под кожу и переворошить все воспоминания, от которых впервые лет за десять по щеке сползает слеза. с ней выходят десять лет непрерывного самоубеждения. боль остаётся, любовь тоже, но это, наверное, хорошо. лена отпускает лиссу наконец и уходит разбитая домой.  василиса маришку не отпускает. дейла, кажется, тоже.  шарфы в том году продавались особенно хорошо.