Тост за короля

Поначалу кажется, будто не происходит ничего. Звучный голос Альдо стихает, эхо дрожит ещё несколько секунд, мечась от скалы к скале, но угасает и оно. И они стоят молча, глядя друг на друга, — ветерок шевелит белокурые волосы, выбившиеся у Альдо из-под капюшона, холодит лоб Ричарда. Возможно, ветерок усиливается — слегка. Совсем чуть-чуть. — Фальшь, — Альдо кривит губы, и его гордое, вдохновенное лицо делается капризным, словно у балованного ребёнка. — Везде фальшь. Я думал, хотя бы Зверь не обманет. Ричард тянется к нему — хочется утешить, сказать, что прошло всего несколько минут; быть может, Зверю нужно больше времени, чтобы проснуться. Ричард остаётся на месте — наверное, оттого, что помнит: он не может пошевелиться. Во рту уже горчит, кончик языка слегка щиплет. Ладони покалывает жар. — Да, ты ещё со мной, — Альдо будто бы чует его невозможное, неслучившееся движение. — Повелитель Скал, щит Талигойи. Если бы ты мог что-то изменить, ты бы сделал это, верно, Дикон? Только на тебя я и могу опереться, — голос звучит ниже, глуше, будто Альдо наклоняется к пустой бочке, опускает в неё голову, — только тебе довериться… Под ногами у Альдо скручивается маленький вихрь красного песка. Бесплодная, сухая земля, на которой ничего не растёт. Не дающее тепла алое пламя, лижущее белые ступни, узкие рельефные щиколотки, перехваченные ремешками сандалий. Ветер окреп, уже хлещет в лицо, слезящиеся глаза жмурятся. Дыхание перехватывает, в ушах тоненько звенит — Ричард не слышит, но чувствует всем собою, как горбится, ломается под ногами твердь, как ползут трещины-трещины-трещины. О лодыжку щекотно трётся нечто шершавое, гибкое. Оплетает, сдавливает колено, ползёт вверх по бедру, приподнимая край плаща. Там, где оно касается кожи, её слегка жжёт, нагнуться бы и почесать — но Ричард всё ещё помнит, что не может шевельнуться. — Сердце, — выдыхает Альдо. Совсем тихо выдыхает, но Ричард слышит — и открывает глаза. Стебель, оплетающий его ногу, переливается из буро-болотного в лазурь морской волны, и выбирается он из серёдки массивного, мясисто-алого корня, вправду напоминающего вывороченное из груди сердце. — Сердце Зверя, — Альдо смеётся беззвучно, только плечи ходят ходуном. — Мы всё же дозвались его, — из трещины лезут новые, новые стебли, крепнут, тянутся ввысь, наливаясь соком, — жаль, что мы уже проиграли. Ричарду хочется возразить, сказать, что не всё ещё потеряно: да, столица вернулась «навозникам», армией командует Ворон, и из всех Повелителей со своим анаксом остался лишь Повелитель Скал, но… но… но язык онемел, разбух, как губка, и к губам будто приложили кусочки льда. — Зверю нужна жертва, — певуче тянет Альдо, — нужна жатва, нужна жуть. А мне нужно посмеяться, я так давно не смеялся, с тех дней, когда мы с Иноходцем просаживали последние медяки в агарисских трактирах. Я тебе рассказывал? Ты мне подойдёшь, ты почти как Робер, у тебя такие же влажные глаза. Алва так и не научил тебя улыбаться, верно? Ричард бы замотал головой, если бы мог: он не рассказывал Альдо… не мог рассказать. Это не про Альдо, не для Альдо, в этом нет блеска, это старое, никому не нужное, как кусочек стекла, выглаженный, вынесенный рекой, и ты прячешь его под рубашку — просто так. — Ты мне подойдёшь, — повторяет Альдо, отходит — спиной, не оглядываясь. — Скала трескается, пропуская сквозь себя корни и побеги. Скалу нужно сломать, чтобы среди камней зародилась жизнь. Хлопок в ладоши — звонкий, резкий, подхваченный эхом, и ступни Ричарда отрываются от земли. Он едва чувствует их, он смотрит на свои ноги, оплетённые стеблями — плотными, пульсирующими; или, может, то пульсирует его собственная кровь. Ноги ему разводят рывком — он сдавленно ойкает, и это первый звук его собственного голоса, который он слышит за… кошки знает за сколько времени. Голос сиплый, сдавленный — Ричард сам напуган им и напрягает мышцы, пытаясь вырваться. Тщетно: его приподнимают, вертят в воздухе, как пёрышко, сладкая горечь на языке становится вязкой, тягучей, а голова лёгкая и пустая, будто он надышался дурмана. Он ведь и вправду… Додумать не удаётся: тонкий стебель влажно мажет по груди под тканью плаща, щекотно скользит, и что-то плотное, шероховатое прижимается к соску, втягивая его — от сладкой боли Ричард вздрагивает, сжимая зубы. Кончик стебля обводит ямку пупка, ныряет внутрь, спускается вниз живота, чтобы обернуться вокруг бедра — а ещё один легко и хлёстко проходится по другому соску, пока первый всё так же мерно сжимают во влажной хватке, словно посасывая. Ричард дёргается в цепких объятиях, стараясь высвободиться, но тело тяжёлое, непослушное, тело наливается вязкой сладостью. Он знал о жертве, он был готов закрыть собою Альдо, он ждал распахнутой пасти, обдающей зловонным дыханием, впивающихся в кожу кривых когтей — вот-вот чиркнут по горлу, но… но что-то мягкое оглаживает бёдра, прикасаясь едва-едва, яркая зелень укрывает его вторым плащом, тонкие усики касаются лба, щёк, губ, настойчиво проталкиваются в рот, и Ричард трогает их языком — пряная сладость ударяет в голову, губы вновь немеют. Такие же верткие усики пробираются под плащ, трогают пах, оплетают, слегка сжимая, — у него уже крепко стоит, пульсирует, влага пачкает шерстяную ткань — его собственная смешивается с той, что источают стебли. Извернуться бы, поднырнуть, выбраться — но Ричард лишь беспомощно толкается бёдрами, выгибая спину, пытаясь продлить щекотно-дразнящие прикосновения, унимающие зуд и возбуждающие ещё более сильный. Плотное щупальце, приникшее к груди, с влажным чмоком выпускает набухший, измученный сосок, заставляя Ричарда вскрикнуть, а когда оно, прочертив по груди липкую полосу, легонько потирает второй, Ричард весь сжимается в предчувствии тонкой, покалывающей боли, жгучего удовольствия. Наконец оно с силой втягивает сосок — из глаз брызжут слёзы. — Ты хорошо служишь нам, Ричард Окделл, Повелитель Скал, — сквозь пелену проступает довольное лицо Альдо, голубые глаза блестят. — Покорись Зверю Раканов, ублажь его, приведи его к нам. Ричард всхлипывает, приподнимая бёдра, чувствуя, как щупальца щекочут в промежности, как одно из них пробирается между ягодиц, обводит, трогает срамное место, и кожа вокруг тоже начинает жечь и сладко покалывать. «Это не Зверь, Альдо, — он беспомощно мотает головой, — это…» — Цветок, — совсем иной голос, низкий, глубокий, насмешливый. — Редкий цветок, пленительный, драгоценный. Ричард знает этот голос. Ричард не хочет смотреть, но щупальце нажимает под мошонкой, всё тело протряхивает дрожью, и он открывает глаза. Рокэ Алва в серебряном и чёрном устроился на валуне, расслабленно откинувшись, свесив ногу, и потягивает вино прямо из горлышка бутылки. — Ну же, герцог Окделл, — усмехается, — что ж вы замерли? Надеюсь, я вас не смущаю? Продолжайте, прошу, — это, кажется, уже обращено не к нему, и кто бы — что бы — ни было адресатом, оно подчиняется: оплетшие поясницу побеги давят, заставляя наклониться ниже, выпятить зад, рывком задирают ткань плаща, набрасывая Ричарду на голову. Что-то крепкое, упругое болезненно шлёпает Ричарда по заду раз, другой, третий — он сбивается со счёта и не сразу чувствует, как мелкие отростки с нажимом проходятся между ягодиц, разводя, задевая вход. — Ну-ка ещё повыше, — командует Рокэ Алва, и Ричарда сгибают сильнее. — Славная дырка. В ней, вероятно, ещё и пальца не было? Что скажете, герцог: ваш анакс попользовался вами для своего удовольствия, или вы уберегли от него свою эсператистскую невинность? Ричард глухо, гневно мычит сквозь плащ — шерстяная ткань прилипла ко рту и носу, мешая дышать. Алва смеётся. — Снимите. Я хочу поглядеть в это милое, возмущённое, раскрасневшееся лицо. Ткань скидывают рывком, Ричард жадно глотает воздух. Синие, хищно прищуренные глаза оказываются совсем близко, твёрдая ладонь задирает Ричарду подбородок. — Что ж, вам придётся потрудиться, герцог Окделл. Прежде всего — вашему очаровательному заду, — толстый стебель с влажным чмоком врывается внутрь, Ричард хнычет от беспомощности, пытается сжаться, вытолкнуть, но попытки тщетны, щуп вгоняют всё глубже. Боль кажется слабой, она слегка припекает, но зад мучительно распирает — и так же мучительно медленно стебель скользит назад, и вновь вбивается рывком. — И вашему нежному рту, — всё так же мягко, светски-непринуждённо роняет Алва, не отводя жадных глаз. — Помнится, не так давно вы угостили меня славным вином? Я хочу вернуть любезность. Обхватив затылок Ричарда, он приставляет к его губам узкое горлышко бутылки — и Ричард глотает терпкую горечь, давясь, пытаясь не закашляться, пока его бёдра вскидываются в такт толчкам. Каждый удар задевает там, внутри, что-то такое, от чего всё тело сжимает спазм наслаждения и хочется кричать в голос — и когда щуп вдруг замирает, Ричард, постанывая, елозит бёдрами, пытаясь насадиться глубже. — Мой ненасытный юноша, — Алва, смеясь, треплет его по взмокшей шее, — твёрдый и незыблемый герцог Окделл. Хотите ещё? Конечно, хотите, и весь течёте, и хнычете, и подставляетесь, чтобы вас поимели, заполнили вашу жадную дырку. Ну, Ричард? — большой палец медленно, ласково проходится по щеке. — Продолжим — или предпочтёте, чтобы вас оставили в покое, пустого, раскрытого? Ричард глухо стонет, сглатывая последние капли, пытаясь уцепиться за скользкий стебель, за запястье Алвы: нет, нет, не оставляйте!.. — Тогда оближите как следует, — велит Алва, и Ричард сжимается от смутной догадки, для чего это. Он послушно вылизывает твёрдое гладкое горлышко, зубы постукивают о стекло. Щупальце выскальзывает с влажным хлюпом — вход инстинктивно сжимается вокруг пустоты, в промежность скатываются липкие тёплые струйки, пачкая бёдра. Алва отнимает бутылку — только что она казалась пустой, но в ней вновь плещется тёмно-алое. Ричард не успевает задуматься ни об этом, ни о чём другом: в рот проталкивается толстый стебель, горько-сладкий, трётся о язык, настойчиво трогает нёбо, а к влажному, не сомкнувшемуся до конца входу прижимается прохладное стекло. Ричард впускает его в себя, тихонько охая, покорный, расслабленный, медленно ведёт бёдрами навстречу, чувствуя, как в него льётся, как вытекает наружу. Алва толкает горлышко внутрь плавно, ведёт обратно, и его ладонь, твёрдая, тёплая, поглаживает ягодицу, легонько оттягивает, сжимает. Палец ощупывает вход, самым кончиком протискивается внутрь — Ричард всхлипывает, чувствуя шершавость мозоли. Ещё немного, внутрь, наружу, в такт тягучим, мягким стонам Ричарда — и бутылка выскальзывает, расплескивая по коже винные потёки. Её место тут же занимает стебель, похоже, не один, они вбиваются глубоко, настойчиво, и изнывающий в плотной хватке член Ричарда обдаёт влажным жаром, головку щекочет. Щупальце, заполнившее, кажется, до самой глотки, выскальзывает, давая передышку — и Ричард дёргается, выгибая спину, поясницу, вытягивая шею, вжимаясь горячими распухшими губами в твёрдый прохладный рот Алвы. И сгорает в ослепительном, плавящем кости жаре, пока зад сжимается вокруг толстых щупалец, таранящих его, пока член выстреливает нескончаемым потоком семени, пока глаза застилают слёзы — а губ касаются губы, бережные, ласковые. * * * Его хлопают по щеке, настойчиво, почти больно, и он открывает глаза. Кто-то склоняется над ним — незнакомое лицо, мутные, расплывающиеся черты, чёрно-белый ворот армейского мундира. — Очнулся, святая Октавия, — бормочет офицер и поспешно выпрямляется: — Герцог Окделл, вы задержаны как возможный соучастник государственного переворота. До выяснения всех обстоятельств вы будете находиться здесь, во дворце, и с вами будут обращаться соответственно вашему положению. Ричард сглатывает сухим горлом. В затылке гудит, слабость такая, что трудно шевельнуть рукой. Сбоку мелькают чьи-то ноги в солдатских сапогах, кого-то тащат — голова запрокинута набок, белокурые волосы свисают почти до пола. До Ричарда доносится хриплый стон. — Альдо… — бормочет Ричард, пытаясь приподняться, и офицер выплёвывает сквозь зубы: — Закатные Твари! Леворукий и всех кошек его через колено! Может, хоть вы расскажете, что пил этот ваш Альдо — и чем опоил вас? Господин регент еле вытащил вас из Заката! Ричард беззвучно вздыхает. «Анаксы древности пили, — в руке Альдо побулькивает флакон. — Говорят, это тот самый напиток Зверя, пробуждающий к жизни потаённые грёзы, сплетающий из них блаженство и ужас. Разделишь его со мной напоследок, Дикон? Раз уж мы не сберегли Талигойю наяву…» — Господин регент… — договорить не получается, виски простреливает болью. Офицер, похоже, понимает, о чём Ричард пытался спросить: — Его высочество Рокэ, милостью Создателя регент Талига. — Он… здесь? — Господин регент принимает военных. Он приказал извещать о вашем состоянии — я отправлю к нему гонца. — А я… — Ричард осекается на мгновение, но он слишком плохо соображает — и выпаливает то, что рвётся наружу: — Я могу его увидеть? Офицер мученически хмурится, но его лицо тут же вновь принимает выражение исправного служаки. — Господин регент приказал немедленно передать ему, если вы об этом спросите. Ричарду холодно, и кости ломит, и лепной потолок кружится, норовя поменяться местами с полом. Ричард прикрывает глаза, тихо, успокоенно выдыхая.